Часть 8: Анализируй всё

Конец ноября. Хмурое, почти сердитое время года, когда тяжкие, расплавленным свинцом налитые облака так низко нависают над городом, будто готовы задавить его, сплющить под своим весом, врезавшись в крыши, улицы и набережные. Чахоточная сущность этого древнего мегаполиса, мраком прежних времён покрытая в такое беспросветное время, проступала уродливой гримасой в отражениях бетонно-стеклянных небоскрёбов, притворной жалобой всхлипывала плеском воды в лужах из снежно-гравийной жижи под подошвами. В первый час этих угрюмых сумерек Элио подошёл к нужной двери, кутаясь в тёплый шарф и воротник, отвёрнутый лацканами выше, вверх, распахнул её и сам шагнул внутрь – без ускоряющего, хлыстом щёлкнувшего за спиной «иди уже», без хватки жёстких пальцев на плече, и даже без довлеющего изнутри чувства безысходности. Сегодня у него была цель. – Добрый вечер, Элио, как добрался? Впервые доктор Морган спросила нечто столь будничное в начале их часовой беседы, и этот простой жест вежливости показался ему странно ободряющим. – Замёрз, но хотя бы не промок – уже хорошо. – Действительно. О чём хочешь поговорить сегодня? – блокнот занял своё место на скрещенных коленях Фелиции, разинул свою белоснежную пасть и приготовился вкушать всё, что Элио принёс ему сегодня. Пейзаж за окном сегодня не собирался его спасать: ровное, такое безразличное к его тяготам свечение настольных ламп превращало грань стекла в подобие зеркала, зыбкого и эфемерного, но всё за ним растворялось, еле брезжило и таяло. – Я вернулся в студию. – Как продвигается работа? Он скривил губы и едва заметно повёл плечом: работа не продвигалась почти никак. Все прежние темы отступили, а новые ещё не успели вырасти и созреть, и творчество его голодало, не находя себе достойной пищи. – Адам сказал, надо просто работать, а идеи сами придут. Я знаю, что он прав. Просто… – пальцы тыльной стороной потёрли подбородок и вернулись на подлокотник, – просто это пока непросто. – Это неплохой подход. Что ты чувствуешь на этот счёт? – Сложно сказать… Пока что ступор. Но если честно… я пришёл сегодня потому, что мне кажется… или как это лучше сказать… в общем, мне надо обсудить одну тему, и тогда я может быть что-то пойму. Ручка так и осталась на месте, а лист блокнота – девственно чист. Странно. Элио отвернулся от окна и взглянул доктору Морган в глаза, ища не поддержки, а всецелого внимания. – Пару недель назад я познакомился с девушкой. Терапевт продолжала молча взирать на него, ожидая продолжения перед тем, как наконец начать что-то записывать. – Мы сходили на три свидания. После третьего она меня заблокировала. – Что случилось на этом свидании? Щёлканье кнопки, нажим стержня, сопротивление холста. Дело пошло. – Мы переспали. – Хочешь поговорить об этом? – взгляд Фелиции сделался более точным и острым, как кончик её писчего пера, а вот тон наоборот, прозвучал неожиданно мягко, уступчиво, будто она чертила перед ним развилку: одна дорога вела к безопасной зоне, где он мог бы оставить подробности в стороне, а другая направлялась в гущу тёмного, искорёженного леса, поросшего бурьяном. Элио потоптался возле этой умозрительной расщелины, да и свернул прямиком в колючие объятия. – Хочу. Потому что всё прошло ужасно. Темы секса напрямую они ещё не касались. Более того – Элио сознательно её обходил, увиливал там, где мог. Но три дня назад она так резко прорезала его реальность, что отступать и дальше было бессмысленно. – Что именно было ужасно в твоём понимании? – Всё было плохо… – он тяжело выдохнул, внутренне смиряясь, что говорить придётся. Придётся. За прошедшие десять месяцев он привык к своему терапевту, стал доверять ей. В этом странном, лишённом почти каких-либо личных черт, если не считать ампельных растений под потолком, пространстве, впервые за долгое время ему удалось почувствовать себя безопасно, хотя бы немного. Здесь он вываливал всю отвратительную боль своего прошлого, а уходя уносил вместо неё сперва склизкие, колом в горле встающие сомнения, затем отрешённые мысли, а не так давно им всем на смену пришли вещи совсем иного толка – подозрительные откровения, порой пугающие и страшащие, но вместе с тем загадочные и интригующие. А однажды он и вовсе вышел отсюда лёгкой поступью, будто часть его, измученная и усталая, тяжким грузом повисшая некогда за спиной, осталась сидеть в этом кресле, и к следующему визиту не кинулась обратно на шею, а растворилась и пропала вовсе. И теперь он хотел избавиться ещё от одного непрошенного спутника, цепко впившегося в плечи. А для этого требовалось указать на него пальцем и дать ему имя. Озвучить вслух. – Мы познакомились не в приложении. Разговорились в музыкальном магазине. Она показалась мне симпатичной. Я попросил её номер и через пару дней позвонил. Мы сходили на одно свидание, потом на второе, а после третьего она пригласила меня к себе, – он перечислил всю хронологию последней пары недель монотонно и бесстрастно, будто не о девушке говорил, а о визитах к дантисту. – И вот здесь-то всё и испортилось. Доктор Морган вновь посмотрела на него прямым взглядом поверх очков. – Элио, я хочу тебе напомнить, что ты не обязан говорить на темы, которые даются тебе тяжело. – Я знаю. Но я хочу это рассказать. Мне нужно это рассказать, – если до этого шарик стрежня продавливал бумагу, то теперь как будто сам лист прижимался к нему и требовал дать себе чернил. – Потому что больше мне не с кем этим поделиться. – Спасительное окно оставалось без внимания, как и лампы на консоли позади доктора Морган, растения в горшках и ковёр под ногами. – Мы оба как будто не знали, что делать. Пара слов легла на поверхность страницы, и снова зрачки Фелиции устремили свой взор на него. – Она ждала, что я всё сделаю сам, но при этом я видел – ей всё не нравилось. И это было до отвратительного знакомо… До этого Эмма, та девушка, ещё летом, она была такая активная, сама затащила меня к себе, но потом… а, впрочем, это сейчас неважно. Потом в октябре были ещё две… я был рад с кем-то переспать, конечно, но быстро понял, что большего от меня не ждут… они искали, с кем… как бы это выразить… – он помялся, ища наиболее точное описание для женщин, которые только-только разошлись с бывшими, и теперь срочно желали подтверждения своей привлекательности и востребованности, буквально от кого угодно, – …с кем бы переспать и поставить этим точку в своих прошлых отношениях. Я был им по сути не интересен, на моём месте мог оказаться кто угодно. Доктор Морган еле заметно кивнула и на мгновение поджала губы, будто одобряя его критическую, но в то время трезвую оценку событий. – А Лия… она… – он выдохнул, ещё сильнее осознавая всю плачевность тогдашней ситуации, – мне казалось, что у нас есть что-то общее. Что мы заинтересовали друг друга. Но когда дело дошло до секса… – он наконец не выдержал, отвернулся, упёрся рукой в подлокотник и уронил голову на раскрытую ладонь. – Мне показалось… то есть, я почувствовал, что хочу, чтобы всё было вообще по-другому. – Что именно? Всё. Вообще всё. Хотелось, чтобы она смотрела на него с огнём в глазах, чтобы дрожала от предвкушения, отзывалась на касания. Чтобы не молчала, словно язык проглотив, а сказала ну хоть что-то, хотя бы по имени его назвала. Чтобы была увлечена процессом. Да, конечно, всё может прийти потом, для настоящей близости нужно время, но… даже с девушками до неё всё было куда ярче и приятнее, а с ними особого душевного контакта даже не успело сложиться. Но чего точно не хотелось, так что новой игры по чужим правилам, только вместо «делай только так и не иначе» – «угадай, как делать надо». Хотелось взаимных открытий, взаимного поиска дозволенного, изучения друг друга. – Я хотел… свободы действий в первую очередь. А она оказалась такой скованной, вся зажалась. От этого мне стало как-то стрёмно, как будто я её уговариваю что ли… Вы не подумайте, всё было по согласию, я спрашивал, и не раз. Но с каждым вопросом мне становилось прям дурно. И я хотел каких-то ответных реакций, а она как будто терпела… я не знаю, может мне, конечно, просто так показалось. Не было вот этого обоюдного порыва что ли… Но по сути она просто лежала там и ждала от меня действий. А я не знал, каких. То, что я делал, ей очевидно не нравилось. Чего она хотела, она не говорила. А у меня не было… инструкций от неё. – Инструкций? Опять молчаливый кивок вместо ответа со взглядом в сторону двери. Но желания сбежать в этот раз не было. На бумагу легло ещё несколько записей. – А в физической близости с Иден у тебя были инструкции? Ещё одно тихое согласие. – Если тебе комфортно, можешь рассказать об этом, – не спросила, а предложила доктор Морган. Повернуться и посмотреть Фелиции в глаза по-прежнему не хватало сил и решимости. – У Иден были определённые правила. Для всего, я уже говорил. Как должны лежать вещи в комоде. Как должен выглядеть завтрак. Всё подчинялось её видению. И наш секс тоже. – Каким было её видение? – Мне сложно судить, – он неопределённо повёл свободной рукой в воздухе, – я же не мог забраться к ней в голову, но… – Но из этого видения произрастали её правила, так? – закономерно продолжила Фелиция. – Верно. – Можешь привести какой-то пример? – Ну, например, я всегда должен был быть к ней лицом, – созерцание двери продолжалось, как и нарастания кома в горле от подступающих воспоминаний, которые теперь отчего-то делались не самыми воодушевляющими. – Иден говорила, что… во время близости мы должны смотреть друг другу в глаза, потому что глаза – это зеркало души, а секс – это как бы слияние двух душ. – Для многих пар это действительно так работает, – абстрактно прокомментировала его слова Фелиция. – Я знаю, – отмахнулся он и на секунду скривился, – но… мне было двадцать, я хотел экспериментов… но с Иден это было запрещено. – Что ещё было запрещено? – доктор Морган продолжала свой не то, чтобы прямо допрос, а скорее игру в поддавки, где Элио и так был настроен отвечать, но ему требовались правильные пасы от напарника, коим терапевту сегодня и полагалось быть. – Очень много всего… мне нельзя было трогать её за волосы, например. – Тянуть? – В первую очередь, да, – признание вышло каким-то мелким, несущественным, и изнутри уже рвалось желание высказать свои главные претензии, наиболее злобно шипевшие на протяжении многих лет. – Кхм… оральный секс тоже был под запретом. – С её стороны или с твоей? – С моей. – Элио опять протяжно выдохнул и теперь уже уронил голову на ладони, закрывая глаза, потому что так говорить порой становилось легче. – Она могла сделать мне… ну вы понимаете… – он быстро покрутил запястьем в воздухе, а потом вернул руку на место, – …минет. Но только когда приходила с какой-нибудь вечеринки. – Когда была нетрезва? – уточнила доктор Морган, и голова Элио несколько раз мерно качнулась. – Я думаю сейчас, это она так типа извинялась… Но не передо мной, а перед собой. Вроде как оправдывала себя. Или в такие моменты эти «правила» ослабевали, и она сама выбиралась из-под их гнёта. – Давала себе волю, – кажется, эту реплику от терапевта он уже слышал, но теперь не мог припомнить, когда именно. – И я никогда не был против, конечно, – как-то горько усмехнулся он, так и не поднимая лица. – Поэтому даже если до этого она изменяла мне, то это всё забывалось, когда она вдруг могла опуститься передо мной на колени. Мне кажется, я помню каждый раз за эти десять лет, когда это происходило. – В остальное время Иден отказывалась от подобных действий? – новый наводящий вопрос, который теперь было несложно предвидеть. – Да. Оскорблялась, если я предлагал или хотя бы намекал. Ещё как оскорблялась. Вся вспыхивала от возмущения, краснела до самых кончиков ушей, округляла глаза и поджимала губы, а после могла целый день молчать, обдавая холодом льдистых радужек при каждом взгляде. – Чем она это мотивировала? – Что это грязно. Недостойно. И вообще, такие как мы не должны опускаться до подобного. – Такие как вы? – Возвышенные… творческие люди. Но с другими мужиками ей это не мешало. – Мы не можем… – начало было Фелиция, но Элио только недобро усмехнулся. – Можем. Я знаю, – снова жест подтверждения почти всем телом, насколько это было возможно в его закрытой, спрятавшейся позе. – Однажды мы поругались перед моим концертом. Иден тогда не понравилось, что мы включили одну песню в сет-лист. И после шоу я видел, как… – Ты можешь не говорить, если тебе неприятно это вспоминать. Наконец он поднял голову и взглянул доктору Морган в глаза так пронзительно, с такой острой болью на дне зрачков, что это намерение выложить всё перед ней, вычистить эту рану, как он выразился несколько месяцев назад, стало совершенно очевидно. – Я видел, как она отсасывала какому-то парню, а затем он прижал её к стене лицом и трахал, пока она стонала, закрыв глаза, – не выговорил, а выплюнул, изрыгнул из себя Элио, в попытке отделаться от липкого кошмара прошлого. – В этой измене тоже был виноват ты? – Ну, теперь-то я понимаю, что нет, – ещё одна раздавленная недавним осознанием усмешка. – Хотя она тогда сказала ровно обратное, я уже не помню дословно, как она выкрутилась. Но в целом, что-то в духе, я её не послушал, сделал ей больно, а она вроде как оплатила мне той же монетой. – Понятно. Получается, с другим мужчиной Иден легко нарушала свои же установки, – подвела промежуточный, но важный итог терапевт. – Да. А от меня требовала их чёткого соблюдения. Спиной откинулся на кресло, безжизненно уронил руки на подлокотники и чувствовал, будто ему аутопсию проводят, обколов всё тело новокаином, но оставив в сознании. – Сперва я всегда должен был отправиться в душ, – принялся перечислять он, ощущая странную отрешенность, – и сразу после тоже. Я должен был пользоваться резинками, поскольку Иден не хотела пить таблетки. – На многих женщин они влияют по-разному, и подобрать подходящие бывает непросто. – Вот только не надо её защищать, ладно? – внезапно нахмурившись выпалил он в странной вспышке злости и невольно сжал пальцы в кулаке. – Просто так вся ответственность ложилась на меня. Я должен был выбрать правильный момент, создать правильное настроение… – А что должна была сделать Иден? – тут же перевернула реплику вопросом доктор Морган. – А она должна была внести финальные штрихи в эту картинку. – Какие? – Иден всегда предварительно прихорашивалась, чтобы смотреться в выигрышном свете. Надевала красивое бельё, и мне это безусловно нравилось, не буду врать. Она всегда даже садилась как-то… не знаю, как это правильно описать… – Позировала? – Да, наверно, да. – То есть, от тебя требовалось создать декорации, далее Иден вживалась в выбранную для себя роль. А какое место во всём этом отводилось тебе? – Доставить ей удовольствие. – А получить его самому? – Ну, да… тоже да, конечно. Параллельно с ней. – Не вместе, а параллельно? – Ну… совпадение таймингов – это ведь редкая штука… – Само собой. Но вместе – это ведь не обязательно «одновременно». Насколько Иден была в целом заинтересована в том, чтобы доставить удовольствие тебе? – Именно в физическом плане? Я… я не знаю… Мне всегда казалось… или… точнее, она говорила, что мужчины и так получают удовольствие от самого процесса, и это девушкам сложнее в этом вопросе, так что… – Так что на твои плечи ложилась организация всего сопутствующего, ответственность за своё и её удовольствие, а ей оставалось снизойти, я верно понимаю? Снизойти. Какое верное слово, если так задуматься. Воздушная, неземная женщина, почти что нимфа, облачённая в шелка и кружева, с лёгкими струящимися локонами, она будто действительно спускалась с небес к нему, смертному, и дарила ему не себя, а краткий миг возможности побыть рядом. Потому и правила для него были столь строгими, ведь с возвышенными, почти божественными созданиями и обращаться нужно было по-особенному. Вот как виделось всё это теперь. – Да… звучит очень точно, – задумчиво протянул Элио, приложил пальцы к губам и глядя в пустоту перед собой, пока стрелой пущенное внутрь себя слово ворошило обрывки воспоминаний, нанизывая на наконечник то одно подходящее, то другое, пока не собрало целую стопку. Он припоминал, как Иден устраивалась на подушках, вся такая отточено идеальная, в белизне тонких бретелей и вышивок. Она манила своей безупречностью, женственностью, грацией. Но теперь казалось, что сам Элио вносил диссонанс в этот образ, был лишним в выстроенной сцене, где Иден – ожившая скульптура прославленного мастера, превосходная в каждом своём изгибе рук и наклоне шеи, а он – нескладный, разочаровывающе и раздражающе живой человек, пришедший поклоняться своей богине. И лишь долгими мольбами, и жертвами можно было добиться от неё краткосрочного внимания. – Иден нравилось, что я боготворю её… – всё так же взирая в никуда и внутрь себя одновременно произнёс он, ощущая странную бестелесность. Словно весь превратился в поток мыслей и теперь стоял в этой невидимой точке рядом, в которой не было ничего, а тело – оболочка, так и осталась сидеть в кресле. – Только тогда она возбуждалась. – Элио, на первой нашей с тобой встрече, я неосторожно предположила, что ты считал Иден своей музой, и ты отверг эти слова. Но может быть, таковой себя считала она? Он наконец перевёл взгляд пустых глаз на доктора Морган, несколько раз моргнул, словно реплику её требовалось сперва перепроверить на реальность, чтобы затем сложить вчетверо и попытаться запихнуть в считывающую машинку собственного рассудка. – Это, конечно, лишь образное сравнение, но многие твои слова неплохо укладываются в эту концепцию, – аккуратно продолжила терапевт, не встречая сопротивления со стороны своего клиента, а вместо этого наблюдая, как напряжённо внутри него идёт работа мысли, вынужденной выстраивать новые последовательные связи и цепочки, формировать неожиданные выводы, сделанные на основе своих же слов. Иден. Его свет. Девушка, которую он боготворил, сам же так сказал. Которой поклонялся. Которой посвящал все свои свои творения, всю свою жизнь и всего себя. В жертву которой готов был принести так многое. А она, как существо совсем иного порядка, более высокого и не доступного ему, вольна была решать – прощать его или наказывать, подпускать к себе или прогонять, одаривать своей любовью или нет. Ей было позволено куда больше, чем ему. И если посмотреть на всё с этой точки зрения, то для Иден это казалось… как будто даже логичным. Она – его муза, а он – её служитель. Внезапно всё обретало смысл. Вот только смысл этот Элио совсем не нравился. – И, если мы допустим, что Иден видела себя именно в таком качестве, а ты на протяжении десяти лет выступал её аккомпаниатором, тогда вполне понятно, что сегодня твоя работа в студии не ладится, ведь ты постепенно отдаляешься от своей прежней роли, — взгляд доктора Морган оставался всё таким же прямым и проницательным, как и весь смысл её необычайно длинного речевого арпеджио. — Это не хорошо и не плохо, это иначе. И иным со временем станет и твоё вдохновение, просто нужно дать ему время для поиска и роста. Элио неопределённо хмыкнул. Времени у него было предостаточно.