Часть 3

Тяжелый железный засов лязгнул, отсекая их от суеты огромного дома. Звук ударил по натянутым нервам Утахиме, заставив ее внутренне сжаться. Она замерла посреди кубикулума, освещенного лишь неровным светом масляных ламп. В воздухе спальни висел густой аромат благовоний, который сейчас смешивался с резким, терпким запахом дороги, исходившим от Сатору — запахом конского пота, морской соли, пыли и дорогого мускуса. Утахиме не знала, чего ожидать. Ее сердце билось тяжело и гулко, отдаваясь в висках. Что именно шепнул ему Сугуру там, в атриуме? Доложил ли он о том, что она оказалась ледяной статуей, не поддавшейся на искушение? Вызвало ли это гнев Сатору, расстроенного тем, что его изощренная игра не удалась? Или же ее ждет повторение первой брачной ночи — стремительное, жестокое завоевание, в котором ей отведена лишь роль безропотного трофея? Она бросила осторожный взгляд на мужа. Сатору стоял у двери, не спеша сбрасывать пыльную дорожную тунику. Он смотрел на нее в упор, и со стороны его лицо казалось пугающе мрачным. Брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, а прозрачные глаза потемнели, словно грозовое небо над Тибром. Это выражение недовольства, застывшее на красивом лице патриция, заставило Утахиме инстинктивно выпрямить спину, готовясь к удару — словесному или физическому. Но следующие его действия сломали все ее холодные расчеты. Сатору сделал несколько широких шагов, сокращая расстояние между ними. Утахиме приготовилась к тому, что он грубо толкнет ее на расшитые пурпуром покрывала, но вместо этого он тяжело опустился на край супружеского ложа и потянул ее за собой. Его руки, большие и покрытые мозолями от поводьев и меча, обхватили ее за талию удивительно бережно. Никакой боли, никакого принуждения. Он просто увлек ее вниз, мягко усадив себе на колени, прямо поверх своей запыленной одежды. Утахиме тихо ахнула, рефлекторно опершись ладонями о его широкие плечи. Ткань его туники была грубой, а тело под ней — твердым, как нагретый солнцем мрамор. Сатору шумно, прерывисто выдохнул, словно человек, который долго бежал и наконец достиг цели. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, прямо над ключицей. Его горячее дыхание обожгло кожу. — Боги, как же я устал от этих напыщенных идиотов в Остии, — глухо пробормотал он, зарываясь носом в ее идеально уложенные волосы, вдыхая аромат нардового масла. Его большие руки пришли в движение. Сатору трогал ее везде, словно слепой, пытающийся изучить скульптуру. Его ладони скользили по ее спине, оглаживали изгиб талии, спускались к бедрам, сминая дорогой светло-серый шелк столы. В этих прикосновениях не было злости или наказания; в них была отчаянная, почти звериная жажда насытиться ею, убедиться, что она здесь, что она реальна и принадлежит ему. Он гладил ее так, словно пытался впитать ее спокойствие через кончики пальцев. Затем его руки поднялись к ее плечам. Ловкие пальцы без труда расстегнули золотые фибулы, скреплявшие ткань на ключицах. Шелк мягко скользнул вниз, обнажая ее плечи и верхнюю часть груди в полумраке комнаты. Сатору отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза всё еще горели темным огнем, но мрачность исчезла, уступив место собственнической нежности. Большой палец мягко очертил линию ее скулы, стер пылинку с щеки. — Как ты провела время без меня, Гайя? — его голос вибрировал низкими, бархатными нотами, пробираясь под кожу. Он оставил легкий, почти невесомый поцелуй на ее открытом плече, заставив Утахиме вздрогнуть. — Ты скучала по своему мужу? Или твои драгоценные гроссбухи полностью заменили тебе меня? Утахиме смотрела в эти невозможные, светлые глаза, чувствуя, как внутри нее всё сжимается от сложного клубка противоречивых эмоций. Она не хотела этого признавать даже самой себе, но… да. Она скучала. Скучала по его странной, обезоруживающей нежности, которая так контрастировала с его обычным высокомерием. Скучала по тому, как он называл ее «Гайей», вкладывая в это древнее слово столько интимности. Скучала по ощущению его тяжелых рук, которые могли быть удивительно ласковыми, когда он сам того хотел. Но в то же время ее мышцы рефлекторно каменели. Разум Утахиме был прагматичен. Она прекрасно знала, что последует за этими сладкими словами и мягкими поцелуями в шею. Эта нежность была лишь прелюдией, красивой оберткой для его истинной натуры. Как только дело дойдет до самого акта, Сатору забудет о ласке. Он снова станет тем стремительным, эгоистичным варваром, для которого секс — это не взаимное удовольствие, а лишь способ сбросить напряжение, утвердить свою власть и утолить первобытный голод. Ему было всё равно, готова ли она; он снова возьмет ее грубо, жестко и быстро, оставив после себя лишь ноющую боль и смятые простыни. — Я была занята, Сатору, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя ее пальцы невольно сжались на ткани его туники. — Твой дом требовал твердой руки. Но… я ждала твоего возвращения. Сатору самодовольно усмехнулся, поймав эту крошечную уступку в ее тоне. — Идеальный ответ идеальной жены, — прошептал он. Его рука скользнула под ткань ее нижней туники, уверенно и властно двигаясь вверх по внутренней стороне бедра. Утахиме рефлекторно свела колени, ее дыхание сбилось в предвкушении грядущей боли, но Сатору лишь сильнее прижал ее к себе, его губы накрыли ее рот в глубоком, собственническом поцелуе, не оставляя путей к отступлению. Глубокий, требовательный поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. В одно мгновение Сатору превратился из вернувшегося мужа, ищущего утешения, в римского патриция, требующего своего права. Он поднялся, заставив Утахиме соскользнуть с его колен на край кровати. Не дав ей ни секунды, чтобы собраться с духом, он ухватил ее за плечи и толкнул назад, на пурпурные покрывала. Шелк ее столы задрался, путаясь вокруг ног. Сатору нетерпеливо дернул ткань вверх, обнажая ее бедра. В его движениях не было ни капли той нежности, с которой он гладил ее минуту назад; это была деловитая, почти пренебрежительная спешка человека, умирающего от жажды и добравшегося до колодца. — Повернись, — коротко бросил он. Это была не просьба. Утахиме замешкалась на долю секунды, и Сатору, не привыкший ждать, сделал это сам. Его большие руки обхватили ее талию, и он небрежно, словно переставлял предмет мебели, перевернул ее на живот. Лицо Утахиме уткнулось в жестковатую подушку, расшитую золотыми нитями. Эта поза была унизительной. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, сведенной до уровня функции. Сатору встал на колени позади нее, его тень накрыла ее полностью. Он не стал тратить время на подготовку. Схватив ее за бедра, он приподнял их повыше, подставляя ее так, как было удобнее ему, совершенно не заботясь о том, насколько это дискомфортно для нее. А потом он вошел. Резко. Сухо. Безжалостно. Утахиме не смогла сдержаться — короткий, сдавленный вскрик боли вырвался из ее горла и потонул в подушке. Ее тело напряглось струной, пытаясь отторгнуть вторжение, к которому не было готово. Сатору на секунду замер. Он с легким удивлением посмотрел на ее напряженную спину и вцепившиеся в простыни пальцы. Он слышал вскрик, но это не вызвало в нем желания остановиться или замедлиться. Он был слишком голоден, слишком долго воздерживался в Остии, чтобы сейчас думать о ее комфорте. Ее боль была досадной помехой, не более. Он возобновил движения — глубокие, сильные толчки, которые сотрясали ее тело. Утахиме закусила губу до крови, стараясь дышать через раз. Она закрыла глаза, мысленно возводя стены, отделяющие ее сознание от того, что происходило с ее телом. Это был ее долг. Это была плата за статус домины. Сатору, потеряв интерес к ее реакции, сосредоточился на собственных ощущениях. Он наклонился ниже, его тяжелое дыхание обжигало ее лопатку. Одна его рука крепко держала ее за талию, оставляя синяки, а вторая скользнула вниз, между их телами. Его пальцы грубо огладили ее ягодицы, а затем большой палец нащупал тугую, запретную складку — второй вход, совсем рядом с тем местом, куда он вбивался сейчас. Утахиме задохнулась от ужаса. Всё ее тело окаменело. Сатору не собирался туда проникать — не сегодня, по крайней мере. Это было праздное любопытство хозяина, проверяющего границы своих владений. Он просто надавил подушечкой пальца, проверяя сопротивление, дразня, вторгаясь в личное пространство настолько глубоко, насколько это было возможно. Ему нравилось чувствовать, как она дрожит под ним от страха перед этим новым, возможным насилием. Это длилось всего несколько мгновений, но для Утахиме они показались вечностью. Наконец, с гортанным, хриплым рыком, Сатору ускорился, сделал несколько последних, особенно глубоких толчков и излился в нее, тяжело навалившись сверху и придавив ее к матрасу своим весом. Несколько минут в комнате было слышно только его тяжелое дыхание. Утахиме лежала неподвижно, чувствуя липкий пот на коже и пульсирующую боль внутри. Затем Сатору медленно скатился с нее. Он перевернулся на спину, раскинув руки, и глубоко вздохнул, глядя в потолок. А потом произошло то, что всегда выбивало Утахиме из колеи. Сатору повернулся на бок, притянул ее к себе — теперь уже мягко, без всякой агрессии — и поцеловал ее в висок. Это был долгий, теплый поцелуй, словно он пытался стереть им память о только что произошедшей грубости. Он провел ладонью по ее плечу, успокаивая, словно напуганного ребенка. — Вот так, — прошептал он, и его голос снова стал тем самым бархатным баритоном, который мог очаровать половину Сената. — Теперь я дома. Утахиме лежала в кольце его рук, чувствуя себя разбитой вазой, которую кое-как склеили. Этот контраст между животной грубостью и последующей нежностью был для нее невыносим. Она не знала, как на это реагировать, поэтому просто лежала, стараясь дышать ровно. Сатору взял ее ладонь в свою. Его большие, мозолистые пальцы начали лениво перебирать ее тонкие пальцы, поглаживая костяшки, играя с ее обручальным кольцом. — Знаешь, Гайя, — его голос звучал расслабленно, почти сонно. — Я заметил кое-что странное. Сугуру. Сердце Утахиме пропустило удар. Вот оно. Началось. — Он выглядит… заскучавшим, — продолжил Сатору, поднося ее руку к своим губам и целуя кончики пальцев. — И ты выглядишь напряженной. Он чуть приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. Его глаза в полумраке казались темными, непроницаемыми колодцами. — Неужели тебе не понравился мой подарок? — в его тоне проскользнуло что-то среднее между любопытством и скрытой угрозой. — Я ведь оставил его специально для тебя. Я сказал тебе: используй его. Для любых целей. А ты, кажется, держала моего лучшего рудиария на привязи, как комнатную собачку, в трех шагах позади себя. Внутри Утахиме всё похолодело. Ее паранойя оправдалась. Он знал. Сугуру доложил ему, что она держала дистанцию. И теперь Сатору начинал свою игру, проверяя, почему она не поддалась искушению. — Мне не нужны… такие подарки, Сатору, — она старалась, чтобы голос звучал твердо, истинно по-римски. — У меня есть моя честь. И твоя честь. Я не забываю, чья я жена. Она ждала вспышки гнева или холодного одобрения. Но Сатору вдруг тихо рассмеялся. Этот смех, вибрирующий в его груди, был ей непонятен. Он не стал говорить ей правду. Не стал говорить, что Сугуру, переболев тяжелой лихорадкой несколько лет назад, стал бесплодным, и поэтому был абсолютно безопасен в качестве любовника для жены патриция — никаких бастардов, только удовольствие. Он не стал говорить, что действительно хотел, чтобы она получила разрядку, которую он сам не мог (или не хотел) ей дать. Ее страх, ее уверенность в том, что это ловушка, позабавили его жестокое чувство юмора. Ему нравилось видеть ее такой — добродетельной, напуганной и гордой одновременно. — Какая же ты у меня правильная, Гайя, — прошептал он, наклоняясь и целуя ее в губы — мягко, почти целомудренно, словно награждая за верность. — Просто образец римской добродетели. Мой отец был бы в восторге. Он снова лег на спину, прижимая ее к своему боку. — Что ж, если подарок тебе не по вкусу… — он зевнул. — Придется мне самому думать, как тебя развлечь. Спи. Завтра будет долгий день. Утахиме лежала в темноте, слушая, как выравнивается дыхание засыпающего мужа. Ее тело ныло, а разум был в смятении. Она прошла проверку. Но почему-то от этого не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя мухой, которая чудом избежала паутины, но всё еще находится в банке с пауком. И этот паук только что решил поиграть с ней подольше