Часть 4

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь узкие окна кубикулума, казались безжалостными. Утро в Риме всегда наступало слишком рано, особенно для тех, чье тело было покрыто невидимыми (и вполне видимыми) отметинами ночной жестокости. Утахиме проснулась от того, что кровать рядом с ней опустела. Она с трудом открыла глаза, чувствуя свинцовую тяжесть во всем теле. Мышцы бедер и спины мучительно ныли, напоминая о каждом толчке Сатору. Сам хозяин дома стоял посреди комнаты, раскинув руки, пока двое ловких рабов-камерариев драпировали на его плечах тяжелую белоснежную тогу с широкой пурпурной каймой — знак его сенаторского достоинства. Сатору выглядел так, словно спал десять часов сном младенца, а не вернулся из изматывающего путешествия, чтобы затем полночи терзать свою жену. Его глаза сияли льдистой, неукротимой энергией. Заметив, что Утахиме проснулась, он небрежным жестом отослал рабов. — Доброе утро, моя идеальная Гайя, — пропел он, подходя к кровати. Его тога безупречными складками легла вокруг его высокой фигуры. Он наклонился, опершись одной рукой о матрас по другую сторону от нее, и поцеловал ее в губы — мягко, влажно, со вкусом разбавленного вина и утренней свежести. Утахиме рефлекторно напряглась, но позволила ему этот жест. — Сегодня в Курии будут обсуждать новые налоги на зерно из Египта, — Сатору провел тыльной стороной ладони по ее щеке, наслаждаясь тем, как она затаила дыхание. — Мне придется провести там весь день, а потом еще и ужинать с этими старыми стервятниками. Опять оставляю тебя одну. Какая жестокая ирония судьбы. Он выпрямился, и на его губах заиграла та самая порочная, нечитаемая улыбка. Вчерашний страх Утахиме, ее абсолютная уверенность в том, что Сугуру — это ловушка для проверки ее добродетели, стала для Сатору самым сладким развлечением. Если она хочет играть в подозрительную, неприступную жертву политических интриг — он с удовольствием подыграет. Более того, он заставит эту игру балансировать на грани безумия. — Сугуру! — голос Сатору, усиленный каменными стенами, разнесся по коридору. Спустя несколько мгновений бывший рудиарий бесшумно переступил порог спальни. На нем была простая темная туника, руки сложены на груди. Он не смотрел на разметавшуюся по постели Утахиме, чей тонкий шелковый хитон едва скрывал ключицы со свежими, красноватыми следами от поцелуев мужа. Его взгляд был прикован к лицу Сатору. — Ты звал, господин. Сатору вальяжно прислонился к изножью кровати, скрестив руки на груди. — Я изучил утренние отчеты, Сугуру. Оказывается, вы с моей женой стали настоящей грозой Субуры. Марк Туллий до сих пор заикается, когда слышит мое имя. Впечатляет. — Домина блестяще управляет цифрами. Я лишь обеспечивал ей... спокойствие, — ровно ответил гладиатор. — Спокойствие, — Сатору словно попробовал это слово на вкус, растягивая гласные. Он перевел взгляд на Утахиме. — Но я слышал, моя дорогая жена, что ты переутомляешься. Что ты засиживаешься в таблинуме до глубокой ночи, а потом жалуешься на боли в шее и спине. Это правда? Утахиме почувствовала, как кровь отливает от лица. Откуда он знает? В доме полно шпионов, конечно, кто-то из рабов мог видеть, как она растирала шею, или... Или Сугуру действительно всё ему докладывает. Каждое ее слово. Каждый вздох. Она села на кровати, натянув покрывало до самой груди, стараясь сохранить остатки достоинства. — Дом требует внимания, Сатору. Я не жалуюсь. — О, но я жалуюсь, — Сатору картинно вздохнул. — Я хочу, чтобы моя жена была мягкой и податливой в моей постели, а не скрипела суставами, как старая телега. Он подошел к Сугуру вплотную. Разница между ними была лишь в том, что один носил тогу патриция, а другой — тунику вольноотпущенника. По силе и опасности они были равны. — Сугуру, друг мой. Кажется, я дал тебе недостаточно четкие инструкции перед отъездом. Я сказал: «используй его для любых целей», Гайя. А ты сделала из него обычного центуриона-сборщика налогов. Это оскорбительно для его талантов. Утахиме сжала губы в тонкую линию. Ее паранойя взвыла сиреной. Он затягивает петлю. — В Риме сейчас неспокойно, — продолжил Сатору, поворачиваясь к жене, но указывая рукой на гладиатора. — Плебс недоволен, в Сенате зреют заговоры. С этого дня Сугуру будет находиться рядом с тобой неотлучно. И когда я говорю «неотлучно», Гайя, я имею в виду именно это. Не в трех шагах позади. Не за дверями кабинета. Он будет сидеть рядом с тобой в таблинуме. Он будет сопровождать тебя в саду. Сатору сделал паузу, его глаза хищно блеснули. — И если у тебя снова заболит спина от твоих любимых свитков, ты не будешь терпеть. Сугуру обучался у лучших лекарей в лудусе Капуи. У него золотые руки. Я приказываю тебе, Гайя: если ты устанешь, позволь ему снять твое напряжение. Я не хочу больше возвращаться домой к напряженной, каменной жене. Поняла? Утахиме смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее дыхание перехватило. Это было уже не просто тонким намеком. Это был прямой, издевательский приказ, брошенный в лицо. Он официально, при самом гладиаторе, велел ей подпускать его к себе. Он толкал ее к обрыву, наблюдая, сорвется ли она. Если она подчинится и позволит Сугуру массировать себя, Сатору обвинит ее в неверности и разврате. Если откажется — он обвинит ее в неповиновении мужу. Это была ловушка идеальной, садистской конструкции. — Как прикажешь, муж мой, — ледяным тоном выдавила Утахиме, не опуская взгляда. — Я буду использовать твоего цепного пса именно так, как ты велишь. Сатору довольно рассмеялся. Ее ненависть и страх были для него слаще фалернского вина. — Вот и умница, — он снова наклонился и поцеловал ее, на этот раз глубоко, сминая ее губы, кусая нижнюю так, что она тихонько охнула. Он отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на Сугуру. — Головой за нее отвечаешь. Чтобы ни один мускул на ее идеальном теле не был сведен судорогой к моему возвращению вечером. Сугуру склонил голову. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в темных глазах на секунду промелькнуло мрачное понимание. Он видел Сатору насквозь. Он понял, что принц Сената решил поиграть с рассудком своей жены. — Твоя воля будет исполнена, Сатору. Сатору удовлетворенно кивнул, резко развернулся и покинул кубикулум, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма и давящую, токсичную атмосферу. Дверь закрылась. Утахиме осталась на кровати, сжимая покрывало побелевшими пальцами. Сугуру всё так же стоял у входа. Между ними повисла тишина, густая и тяжелая, как ртуть. Утахиме медленно подняла на него взгляд. В ее глазах смешались усталость, гнев и холодная, отчаянная решимость. Она была уверена: игра началась по-настоящему. И она не собиралась в ней проигрывать. — Ты всё слышал, гладиатор, — ее голос прозвучал как лязг металла. — Выйди. Мне нужно одеться. А потом мы пойдем в таблинум. И поверь мне, сегодня мы будем считать так много, что к вечеру у тебя у самого судорогой сведет пальцы. Сугуру молча поклонился и вышел за дверь. Стоя в пустом коридоре, он тяжело прикрыл глаза. Сатору всегда любил ходить по острию ножа, но в этот раз он втягивал в свое безумие женщину, которая этого не заслуживала. И Сугуру, запертому между преданностью другу и растущим, глубоким уважением к Утахиме, предстояло сыграть в этой изощренной партии самую сложную роль. Полуденный зной накрыл Палатинский холм тяжелым, душным одеялом. В таблинуме, куда не проникали прямые солнечные лучи, было прохладнее, но воздух всё равно казался густым, пропитанным запахами горячего воска, папируса и пыли. Согласно новому, издевательскому приказу Сатору, Сугуру больше не стоял у стены. Он сидел за массивным столом из ливанского кедра, прямо напротив Утахиме. Их разделяли лишь несколько свитков и пара деревянных диптихов, покрытых черным воском. Утахиме работала с ожесточением обреченной. Она выцарапывала стилосом цифры так, словно это были имена ее врагов, ее спина была выпрямлена до неестественного хруста, а губы плотно сжаты. Каждое движение отдавалось тупой болью в пояснице и бедрах — Сатору ночью не знал пощады, а утром не оставил ей даже иллюзии покоя. Сугуру молча проверял списки должников. Внешне он был абсолютно невозмутим, но его темные глаза то и дело скользили по напряженным плечам Утахиме, отмечая каждую едва заметную судорогу, каждую гримасу боли, которую она пыталась скрыть. Он знал всё. Он прекрасно знал, как Сатору обращается с ней за закрытыми дверями кубикулума. Годжо был завоевателем, штурмующим крепости. Для него женщина была трофеем, чье тело должно было служить вместилищем его страсти и амбиций. Сатору не хватало ни терпения, ни желания изучать тонкие настройки чужого удовольствия. И Сугуру точно знал, чего Сатору хотел от него. Перед отъездом в Остию, а затем и сегодня утром, приказы патриция были предельно ясны, хоть и завернуты в циничную обертку: «Она напряжена. Я не умею быть ласковым, Сугуру, у меня нет на это времени. Развлеки ее. Сделай так, чтобы ее тело пело, а не скрипело. Позаботься о ней так, как умеешь только ты». Сугуру мог это сделать. О, боги, он мог бы превратить эту боль в сладкую, тягучую негу. В лудусе Капуи гладиаторов учили не только анатомии смерти, но и анатомии наслаждения — богатые римские матроны щедро платили за ночи с чемпионами арены. Сугуру знал, как прикасаться к женщине так, чтобы она забыла свое имя. Он знал, как медленно разжигать пламя, как заставлять тело дрожать от предвкушения, как дарить разрядку, от которой темнеет в глазах. Он с легкостью мог бы выполнить приказ Сатору. Но он дал себе слово: он не сделает ни единого шага, пока эта гордая, запертая в клетке своей паранойи женщина сама не попросит его об этом. Принуждение или даже настойчивость с его стороны лишь убедили бы ее в том, что она — жертва грязной проверки. Он ждал. Как хищник в высокой траве, он был готов ждать столько, сколько потребуется, пока она сама не шагнет навстречу. Утахиме тихо, сквозь зубы втянула воздух, когда попыталась потянуться за свитком на краю стола. Спину прострелило резкой болью. — Эти арендаторы в Кампании... — ее голос слегка дрогнул, но она упрямо продолжила, маскируя стон под деловое раздражение. — Они губят землю. Посмотри на эти цифры урожайности. Сугуру плавно перехватил свиток и положил его прямо перед ней, чтобы ей не пришлось тянуться. Его пальцы едва не коснулись ее руки. — Вы правы, домина, — его глубокий, спокойный баритон заполнил тишину кабинета. Он опустил взгляд на колонки цифр. — Этот вилик совершает ошибку, свойственную многим жадным хозяевам. Он берет от земли слишком много и слишком быстро, не давая ей времени на восстановление. Утахиме нахмурилась, вчитываясь в текст. — Он пишет, что почва стала жесткой и перестала плодоносить. Требует денег на покупку новых рабов, чтобы вспахивать ее глубже. Варварство. Сугуру откинулся на спинку стула. Его темные глаза неотрывно смотрели на ее лицо. — Именно так поступают те, кто привык брать силой, Гайя, — произнес он, и его голос внезапно стал ниже, обволакивая каждое слово скрытым, тяжелым смыслом. — Они думают, что если давить сильнее, если вторгаться жестче, то получат желаемое. Но земля — как живое тело. Если ее только терзать и вспахивать грубым плугом, она ответит засухой и болью. Омертвеет. Утахиме замерла. Стилос в ее руке остановился на полпути к восковой табличке. Она медленно подняла глаза на Сугуру. Он сидел расслабленно, но его взгляд был пронзительно ясным. — А как бы поступил ты, гладиатор? — ее голос прозвучал тише обычного. Она пыталась удержать разговор в русле агрономии, но воздух между ними внезапно стал раскаленным. — Я бы проявил терпение, — мягко ответил Сугуру. — Я бы не стал использовать грубые лемехи. Землю нужно подготовить. Согреть. Увлажнить. Умелые руки знают, как возделывать почву так, чтобы она сама раскрылась навстречу. Если проявить нежность и внимание к каждому участку, если прислушиваться к тому, как она отзывается на каждое касание... она отдаст самый сладкий сок, какой только возможно. И тогда урожай станет наслаждением для обоих. Метафора была настолько прозрачной, настолько интимной, что Утахиме почувствовала, как краска заливает ее шею и щеки. Он говорил о земле. Но смотрел он на ее напряженные плечи, на тени усталости под ее глазами и на свежий след от зубов Сатору, едва выглядывающий из-под ворота ее туники. Он говорил о себе. О том, что он мог бы ей дать, в противовес тому, что с ней делает ее муж. Внутри Утахиме вспыхнула паника, смешанная с предательским, острым любопытством. Он издевается? Или... или он действительно предлагает это? — Хороший хозяин, — Утахиме сглотнула, пытаясь вернуть себе холодность римской матроны, — заботится о своей собственности так, как считает нужным. И не дело рабов или вольноотпущенников указывать ему, как вспахивать его поля. Она ударила по нему его же статусом, пытаясь защититься. Но Сугуру лишь едва заметно улыбнулся — не дерзко, а с глубоким, всепрощающим пониманием. — Истинная правда, домина, — согласился он, склонив голову. — Но иногда хозяин слишком занят сенатскими делами и штормами в Остии. И тогда он нанимает управляющего, который умеет делать то, на что у хозяина не хватает ни времени, ни тонкости. Управляющего, чья единственная цель — чтобы земля цвела и больше не чувствовала боли. Он замолчал, оставив эти слова висеть в тишине раскаленного кабинета. Утахиме уставилась на восковую табличку, буквы на которой внезапно поплыли. Сердце колотилось о ребра, как птица, запертая в клетке. Он не проверяет меня, — внезапно пронзила ее безумная мысль. — Сатору действительно приказал ему это делать. А Сугуру... Сугуру сидит здесь и говорит мне, что не притронется ко мне без моего желания. Эта мысль была настолько чудовищно извращенной для римского общества и настолько соблазнительной для ее измученного тела, что у Утахиме перехватило дыхание. Сатору бросил ее в клетку к хищнику, ожидая, что она будет в ужасе забиваться в угол. Но хищник оказался разумнее и благороднее своего хозяина. Она потерла ноющую шею, всё еще не решаясь поднять на него глаза. — Нам нужно закончить с этими отчетами до возвращения господина, Сугуру, — тихо сказала она. — Иначе завтрашний день принесет нам лишь новые убытки. — Как пожелаете, Гайя, — его голос снова стал спокойным и деловым. — Я здесь. И я никуда не тороплюсь. Я в вашем полном распоряжении. Он пододвинул к себе следующий диптих, а Утахиме, всё еще чувствуя жар на своих щеках, поняла одну страшную вещь: ее параноидальная стена дала трещину. И в эту трещину хлынуло неконтролируемое желание узнать, правду ли он говорил о сладком соке и умелых руках.