Часть 7

Утро обрушилось на Утахиме ослепительным светом и непривычным, пугающим ощущением абсолютной, звенящей легкости в теле. Она проснулась поздно. Солнце уже стояло высоко, заливая кубикулум золотом. Мышцы, которые еще вчера сводило от малейшего движения, сегодня казались податливыми, как теплый воск. Никакой боли. Никакой тяжести внизу живота. Только глубокая, стыдная, пульсирующая память о том, как именно было достигнуто это исцеление. Стоило ей вспомнить влажный жар чужих губ на своей коже и собственные, неконтролируемые стоны, как щеки вспыхнули ярким румянцем. Она, законная жена Сатору Годжо, патрицианка из рода Иори, извивалась на супружеском ложе под языком бывшего раба, пока ее муж воевал на севере. И что хуже всего — этот раб ушел, оставив ее сгорать от неутоленного желания, потому что она оказалась слишком труслива, чтобы попросить о большем. Смущение было настолько сильным, что граничило с паникой. Утахиме вскочила с кровати. Ей нужно было бежать. Ей нужно было выбраться из этого дома, из этих стен, которые, казалось, всё еще хранили эхо ее криков. Она быстро оделась, выбрав самую строгую столу из темного льна, и, минуя таблинум, направилась прямо в атриум. — Приготовьте лектику, — бросила она дежурному номенклатору, стараясь не смотреть в сторону колоннады, где обычно стоял ее страж. — Я отправляюсь в Театр Помпея. И распорядитесь, чтобы носильщики шли быстро. Она надеялась проскользнуть незамеченной. В театре сегодня давали знаменитую пантомиму, там будут тысячи людей — идеальное место, чтобы затеряться в толпе и шуме, сбежать от пронзительного взгляда темных глаз. — Выход в город без охраны противоречит прямому приказу господина, Гайя. Глубокий, спокойный голос раздался прямо за ее спиной. Утахиме зажмурилась, тихо выдохнув сквозь стиснутые зубы. Он здесь. Разумеется, он здесь. Она медленно обернулась. Сугуру стоял в нескольких шагах от нее, облаченный в простую, но добротную тунику цвета темного песка. За его широким кожаным поясом покоился короткий меч — пугио. Его лицо было привычной маской вежливой невозмутимости. Ни тени насмешки, ни намека на ночную близость. Он смотрел на нее так, словно прошлой ночью они обсуждали цены на зерно, а не она стонала, зарываясь пальцами в его волосы. — Я хочу побыть одна, Сугуру, — ее голос прозвучал резче, чем она планировала. Защитная реакция. — Я иду в театр. Тебе там делать нечего. — Улицы Рима полны воров и пьяных плебеев, домина. А в толпе театра легко получить удар кинжалом от наемника ваших должников, — ровно ответил он, делая шаг вперед. — Я не отпущу вас одну. Сатору приказал мне быть вашей тенью. Я иду с вами. Его тон не терпел возражений. Это был голос воина, выполняющего свой долг. Утахиме поняла, что спорить бесполезно — он скорее перекинет ее через плечо и запрет в комнате, чем нарушит приказ Сатору касательно ее безопасности. — Прекрасно, — процедила она. — Но ты будешь стоять так, чтобы я тебя не видела. Огромный Театр Помпея гудел, как растревоженный улей. Это было грандиозное сооружение из белого мрамора, вмещающее тысячи зрителей. Над полукруглыми трибунами был натянут гигантский цветной велариум — льняной тент, защищавший толпу от палящего солнца. В воздухе стоял густой запах разогретого камня, пота и шафрановой воды, которую рабы распыляли из труб, чтобы освежить богатую публику. Утахиме заняла место в верхних, затененных ярусах, отведенных для женщин из благородных семей. Ее лектику оставили снаружи, а Сугуру, как и обещал, встал за ее спиной, слившись с тенью мраморной арки. На сцене внизу разворачивалось действо. Играли трагическую пантомиму о Федре и Ипполите — историю о разрушительной, запретной страсти мачехи к пасынку. Актеры в выразительных масках двигались под ритмичный стук скабиллумов — ножных кастаньет, а хор пел о том, как боги наказывают тех, кто не в силах совладать со своими низменными желаниями. Но Утахиме не видела сцены. Все ее чувства были сосредоточены на мужчине, стоящем за ее спиной. Ее смущение постепенно сменялось раздражением. Как он может быть таким спокойным? Почему он не пытается заговорить? За всю дорогу от Палатина до Марсова поля он не проронил ни слова, не бросил ни одного многозначительного взгляда. Он охранял ее с профессионализмом преторианца, словно между ними ничего не изменилось. Это сводило с ума. В какой-то момент, когда на сцене разразилась особенно громкая музыкальная кульминация, заглушающая голоса, нервы Утахиме сдали. Она не обернулась, но чуть отклонилась назад, зная, что он услышит. — Почему ты молчишь? — резко спросила она. Сугуру чуть склонился к ее плечу. — О чем вы хотели бы поговорить, домина? Вам не нравится игра актеров? Его спокойствие было похоже на издевательство. — Прекрати, — Утахиме сжала пальцами край своей столы. Ее голос дрожал, скрытый шумом толпы. — Ты ведешь себя так, словно... словно прошлой ночью вообще ничего не было. Словно ты не... не делал того, что делал. Она наконец-то посмотрела на него через плечо. Ее глаза лихорадочно блестели. — Это была насмешка? Очередная игра по указке Сатору? Ты доказал, что можешь довести меня до безумия, а потом просто ушел, чтобы посмеяться над моей слабостью? Сугуру замер. Толпа взорвалась аплодисментами трагическому финалу сцены, но для гладиатора этот шум перестал существовать. Его челюсти сжались. Он сделал полшага вперед, нарушая дозволенную субординацией дистанцию. Его рука в защитном, почти собственническом жесте оперлась о спинку каменной скамьи, на которой она сидела, отгораживая ее от остального мира. — Посмотрите на меня, Гайя, — его голос прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемой силы, в нем не осталось ни капли рабской учтивости. Утахиме подняла на него взгляд. В темных глазах Сугуру не было насмешки. Там полыхал всё тот же темный, тяжелый огонь, который она видела ночью, только теперь он был приправлен легким оттенком гнева из-за того, что она могла усомниться в его мотивах. — Я никогда не стал бы насмехаться над вами, — чеканя каждое слово, произнес он. — Прошлой ночью я выполнял приказ Сатору — исцелить ваше тело. Но то, как я это сделал, было моим решением. Я дал вам то удовольствие, которого вы заслуживаете, которого вы были лишены. Он наклонился еще ближе. Запах сандала снова окутал ее, заставляя сердце биться чаще. — Но я не животное, Гайя. И я не Сатору, который берет всё, не спрашивая. Вы сами установили границы. Вы испугались. Я ушел, потому что поклялся не делать того, о чем вы пожалеете утром. И я вижу по вашим глазам сегодня, что был прав. Вы сгораете от стыда. Вы сбежали в этот театр, чтобы спрятаться от меня. Утахиме сглотнула. Он читал ее так же легко, как читал свитки в таблинуме. — Если вы хотите, чтобы той ночи не было — клянусь богами, ее не было, — продолжил Сугуру, и его голос внезапно стал обволакивающим, гипнотическим. — Я останусь вашей безмолвной тенью, вашим цепным псом. Я забуду вкус вашей кожи. Моя память принадлежит мне, но мое поведение диктуете вы. Он сделал крошечную паузу, и его взгляд скользнул по ее приоткрытым губам. — Но если вы хотите, чтобы это повторилось... если вы хотите, чтобы я не остановился в следующий раз и завершил начатое... вам придется отбросить свой стыд и сказать мне об этом прямо. Я не буду угадывать. Я не буду принуждать. Вы должны сами попросить меня стать вашим любовником. Толпа вокруг снова взревела, приветствуя выход нового актера, но Утахиме казалось, что они оглушены абсолютной тишиной. Сугуру выпрямился, вновь принимая позу идеального телохранителя, спрятав свои эмоции за непроницаемым фасадом. Он переложил ответственность на ее плечи. Мяч был на ее стороне поля. И, сидя в душном, кричащем римском театре, Утахиме вдруг с пугающей ясностью осознала: она больше не боится гнева Сатору. Она боится лишь того, что у нее не хватит смелости произнести эти слова вслух. Пантомима закончилась задолго до захода солнца, но Утахиме покинула Театр Помпея еще до того, как актеры сняли маски. Ей нужен был воздух. Слова Сугуру, сказанные им под грохот скабиллумов, лишили ее возможности дышать в затененной, душной ложе. Когда они вышли из прохладных мраморных сводов театра на улицу, жара Секстилия ударила в лицо, как раскаленный кузнечный молот. Рабы с носилками-лектикой уже ждали у колоннады, готовые понести свою госпожу на Палатинский холм, но Утахиме сделала непредсказуемый жест рукой. — Пусть идут следом, — сухо приказала она старшему носильщику. — Я хочу пройтись. Сугуру, оказавшийся рядом, лишь едва заметно приподнял бровь. Пешая прогулка благородной патрицианки по кипящему дневному Риму была делом необычным и небезопасным, но он не стал спорить. Он просто занял свое место — на полшага позади и чуть сбоку, превратившись в непробиваемый живой щит между ней и городом. Улицы Рима обрушились на Утахиме какофонией звуков и запахов. Стоило им покинуть широкие площади Марсова поля и углубиться в лабиринт узких, извилистых улочек, как город показал свое истинное, непарадное лицо. По обе стороны возвышались многоэтажные инсулы — кирпичные доходные дома, чьи верхние этажи, казалось, вот-вот рухнут друг на друга, почти полностью перекрывая небо. Из окон свешивалось сушащееся белье, а откуда-то сверху то и дело выплескивали помои прямо на базальтовые плиты мостовой. Воздух здесь был густым, тяжелым. Он пах разогретым камнем, конским навозом, потом тысяч тел и резким, ни с чем не сравнимым ароматом гарума — перебродившего рыбного соуса, который добавляли в еду в каждом местном термополии. Возле этих каменных прилавков с вмазанными в них кувшинами толпился плебс: ремесленники со следами сажи на лицах, рабы, торговцы дешевым вином и горячими сосисками. Кто-то громко ругался на вульгарной латыни, где-то надрывно лаяла собака, а по булыжникам с оглушительным грохотом катились окованные железом колеса тяжелогруженых телег. Для Утахиме, привыкшей к тишине палатинских садов и стерильности отцовского дома, этот хаос был ошеломляющим. Но сейчас он служил идеальным фоном для бури, бушевавшей в ее собственной душе. Она шла вперед, старательно огибая лужи и кучи мусора, но ее мысли постоянно возвращались к мужчине за ее спиной. «Вам придется отбросить свой стыд и сказать мне об этом прямо». Его ультиматум был жестоким в своей честности. Он не оставлял ей возможности для самообмана. Если это случится, она не сможет сказать себе, что пала жертвой его напора или мужской силы. Она не сможет обвинить его. Вся тяжесть греха — и вся полнота наслаждения — лягут исключительно на ее плечи. — Дорогу! Расступитесь! — раздался внезапно хриплый крик возницы. Из-за крутого поворота улицы, прямо на них, не сбавляя хода, вылетела тяжелая повозка, груженная мраморными блоками. Толпа плебеев с криками брызнула в разные стороны, вжимаясь в стены инсул. Утахиме замерла, на секунду растерявшись от резкого грохота и летящей из-под копыт грязи. Но прежде чем она успела сделать шаг, сильная рука обхватила ее за талию. Сугуру действовал с молниеносной рефлекторикой гладиатора. Он одним слитным движением рванул ее на себя, увлекая в неглубокую нишу между входом в термополий и стеной дома. Он прижал ее спиной к стене, а сам встал вплотную, закрывая ее своим телом от летящей пыли и опасности быть раздавленной. Повозка с грохотом пронеслась мимо, едва не задев плечо Сугуру, но он даже не вздрогнул. Утахиме оказалась зажата между шершавым кирпичом и твердой, как гранит, грудью своего стража. Весь шум Рима — крики торговцев, грохот колес, гул толпы — внезапно исчез, растворившись в оглушительном стуке ее собственного сердца. Сугуру опирался одной рукой о стену рядом с ее головой, тяжело дыша. Он был так близко, что она чувствовала жар, исходящий от его кожи, и запах сандала, который теперь ассоциировался у нее только с одной-единственной ночью. Его темные глаза смотрели на нее сверху вниз, внимательно изучая ее лицо на предмет испуга. — Вы не ушиблись, Гайя? — его голос прозвучал тихо, но в этой тесной нише он отозвался вибрацией прямо в ее груди. Она покачала головой, не в силах произнести ни слова. Ее взгляд невольно скользнул по его лицу, по резкой линии челюсти, по губам, которые еще вчера творили с ее телом немыслимое. В этот момент, в этой грязной, шумной римской подворотне, Утахиме вдруг осознала пугающую истину. Сатору был подобен этой тяжелой повозке. Он мчался напролом, не считаясь ни с кем, ломая преграды и ожидая, что все расступятся. Жизнь с ним была постоянным ожиданием удара. А Сугуру... Сугуру был нишей, укрытием. Местом, где было безопасно, тепло и где ее желания имели значение. Он был убийцей с арены, но рядом с ним она чувствовала себя более защищенной, чем в самых охраняемых покоях своего мужа. Он не спешил отстраняться. Толпа на улице снова сомкнулась, жизнь продолжила свой бесконечный круговорот, но в их маленьком убежище время остановилось. Пальцы Сугуру, всё еще лежавшие на ее талии, едва заметно сжались, словно проверяя, оттолкнет ли она его средь бела дня. Утахиме не оттолкнула. Она подняла лицо, и в ее глазах больше не было смятения. Там начало зарождаться ясное, кристальное понимание того, чего она на самом деле хочет. Она медленно выдохнула, ее грудь при этом коснулась его груди. — Я в порядке, — голос Утахиме дрогнул, но прозвучал удивительно глубоко. — Ты всегда успеваешь вовремя, Сугуру. Он уловил эту перемену. Уловил то, как она не стала отстраняться, как расслабились ее плечи в его захвате. В его взгляде мелькнула темная искра, но он всё же сделал шаг назад, выпуская ее из ниши, возвращаясь к роли идеального телохранителя. — Идемте, домина. Мы уже близко к Палатину. Здесь слишком грязно для ваших сандалий. Остаток пути они прошли в молчании. Но это молчание больше не было тяжелым или неловким. Оно было наэлектризованным. Когда они начали подъем по вымощенной белым камнем дороге, ведущей к аристократическим виллам холма, оставляя шумный Субуру позади, Утахиме смотрела на широкую спину идущего впереди Сугуру. Ее гордость патрицианки, ее страх перед гневом Сатору — всё это медленно плавилось под римским солнцем. Он просил ее сказать это прямо. Он просил ее отбросить стыд. «Хорошо, — подумала Утахиме, переступая порог домуса Годжо, где в атриуме было прохладно и тихо. — Ты хочешь услышать это, гладиатор? Сегодня ночью ты это услышишь». Возвращение на Палатинский холм прошло в густом, наэлектризованном молчании. Когда за ними закрылись тяжелые двери домуса Годжо, отсекая шумный, грязный Рим, Утахиме почувствовала, как внутри нее сжимается тугая пружина предвкушения. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая мраморные колонны перистиля в теплые, персиковые тона. Утахиме отпустила свиту рабов коротким жестом. — Принесите в мой кубикулум розовое масло и зажгите лампы, — приказала она старшей служанке, не оборачиваясь. — После этого никого не впускать в это крыло. Я не желаю, чтобы меня беспокоили до самого утра. Рабыня поклонилась и бесшумно исчезла. Утахиме сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и повернулась к Сугуру. Он стоял на своем привычном месте, идеальный, неподвижный страж. Но в его глазах, устремленных на нее, уже не было прежней отстраненности. Он ждал. Он знал, что прогулка по городу сломала последние барьеры. — Через час, Сугуру, — ее голос прозвучал тихо, но в пустом атриуме он разнесся отчетливым эхом. — Жду тебя в своих покоях. Гладиатор склонил голову. Одно скупое, медленное движение, полное скрытого триумфа и глубокого почтения. — Как прикажете, Гайя. Этот час показался ей вечностью. Утахиме приняла прохладную ванну, смывая с себя пыль субурских улиц. Она надела тончайшую льняную тунику, не став завязывать сложный узел на талии. Ее волосы, влажные и распущенные, тяжелой волной падали на спину. Сердце колотилось как безумное, когда она села на край огромного супружеского ложа, освещенного лишь мягким, трепетным светом масляных светильников. Дверь открылась без единого звука. Сугуру вошел в спальню и аккуратно, но плотно задвинул железный засов. На нем были лишь свободные льняные штаны. Его широкая, покрытая шрамами грудь мерно вздымалась. В полумраке комнаты он казался древним божеством, сошедшим с фресок, — могучим, опасным, но пришедшим не за данью, а чтобы служить. Он остановился в нескольких шагах от кровати, скрестив руки. Он всё еще ждал ее слов. Его ультиматум оставался в силе: она должна была попросить сама. Утахиме подняла на него взгляд. Гордость патрицианки растворилась в жидком огне желания. Она встала с ложа и сделала шаг навстречу. — Ты сказал, что не будешь угадывать, — ее голос дрожал, но она не отвела глаз. — Ты просил отбросить стыд. Она подошла вплотную, чувствуя жар, исходящий от его кожи. Ее маленькие, бледные ладони легли на его грудь, ощущая бешеный ритм его сердца. — Я отбрасываю его, Сугуру. Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу, чтобы ты коснулся меня. Сотри его из моей памяти... хотя бы на одну ночь. Пожалуйста. Сугуру шумно выдохнул, словно эти слова разорвали цепи, сдерживавшие его. Его руки, большие и мозолистые, мгновенно легли на ее талию. В его глазах вспыхнул такой бесконечный, обожающий свет, что у Утахиме перехватило дыхание. — Вам больше никогда не придется просить дважды, Гайя, — прошептал он. Он подхватил ее на руки — невероятно легко, бережно — и уложил на живот поверх пурпурных покрывал. — Вы напряжены после города, — его голос стал низким, обволакивающим. — Позвольте мне начать с этого. Он взял со столика флакон с разогретым розовым маслом. Несколько капель упали на его ладони, и он растер их, прежде чем прикоснуться к ее спине. Его руки были горячими. Сугуру начал массировать ее плечи, двигаясь вдоль позвоночника. В каждом его движении сквозила немыслимая, тягучая нежность. Он находил каждый зажатый мускул, каждый узел напряжения, оставленный страхом и грубостью Сатору, и методично, терпеливо их распускал. Его большие пальцы скользили по ее лопаткам, мягко надавливая, заставляя Утахиме издавать тихие, протяжные вздохи удовольствия. Он не торопился. Он превратил массаж в акт поклонения. Масло впитывалось в кожу, а руки гладиатора спускались всё ниже, к пояснице, к изгибу бедер. Утахиме расплавилась под ним, чувствуя себя так, словно парит в теплом облаке. Затем прикосновения рук сменились прикосновениями губ. Сугуру наклонился и начал целовать ее спину. Он целовал каждый позвонок, медленно продвигаясь от шеи вниз. Его губы, мягкие и влажные, касались бледных синяков, оставленных Сатору, словно он пытался исцелить их своим теплом. Утахиме дрожала от этих невесомых, обжигающих поцелуев. Он осторожно перевернул ее на спину. В его глазах не было хищной спешки, лишь темное, глубокое восхищение. Тонкая туника больше не была преградой. Сугуру склонился над ней. Его поцелуи переместились на ее ключицы, спускаясь к груди. Он не кусал, не причинял боли. Его горячий, влажный язык дразняще, невыносимо медленно обводил каждый сосок, пока они не затвердели, а затем он мягко втягивал их в рот, заставляя Утахиме выгибаться навстречу, путаясь пальцами в его темных волосах. Его губы скользили ниже, по плоскому животу, оставляя за собой дорожку из влажного огня. Он искал новые точки на ее теле, о которых она сама не подозревала. Внутренняя сторона бедра, нежная кожа под коленом, изгиб талии — каждое прикосновение его языка вызывало у нее новый, судорожный вздох. Он читал ее реакции, задерживаясь там, где ее дыхание сбивалось сильнее всего. — Сугуру... — прошептала она, не в силах больше выносить эту сладкую пытку. Ее бедра непроизвольно подались вверх, ища большего. — Я здесь, моя Гайя. Я никуда не спешу, — бархатным шепотом отозвался он. Он оказался между ее разведенных колен. Но вместо того чтобы войти в нее, он вновь подарил ей ту самую магию, которая свела ее с ума прошлой ночью. Его губы коснулись ее самого чувствительного места. Горячее дыхание, влажный, умелый язык — он ласкал ее так глубоко и нежно, что перед глазами Утахиме поплыли белые вспышки. Она скулила, сжимая в кулаках шелковые простыни. Но в этот раз Сугуру пошел дальше. Зная, как жестоко с ней обращался муж, он понимал, что ее тело нужно подготовить, раскрыть, чтобы не причинить даже тени дискомфорта. Пока его язык доводил ее до грани безумия, его длинные, смазанные розовым маслом пальцы начали медленно, невероятно бережно проникать внутрь нее. Сначала один. Он скользил по влажным стенкам, мягко поглаживая, изучая, прислушиваясь к каждому сокращению ее мышц. Утахиме охнула, но это был звук чистого наслаждения. Никакой боли, никакого сухого трения. Только абсолютная, тягучая нежность. Затем он добавил второй палец. Сугуру разводил их внутри, мягко и методично растягивая ее, подготавливая к своему размеру. Он двигал пальцами в такт своим поцелуям, находя ту самую скрытую точку внутри нее, о которой Сатору даже не догадывался. Стоило ему нажать на нее подушечками мозолистых пальцев, как Утахиме пронзительно вскрикнула, ее тело выгнулось дугой. — Вы так прекрасны, когда не сдерживаете себя, — прохрипел Сугуру, глядя на ее раскрасневшееся лицо и затуманенные страстью глаза. Он продолжал растягивать ее, двигаясь неторопливо, массируя ее изнутри. Он превратил подготовку в отдельный, самостоятельный акт любви. Утахиме чувствовала себя музыкальным инструментом в руках гениального мастера. Каждое его движение вызывало в ней волну дрожи. Она была настолько влажной, настолько раскрытой и готовой, что внутри всё болезненно пульсировало от пустоты, требуя, чтобы он наконец заполнил ее. — Пожалуйста... — Утахиме потянулась к нему, обхватывая его за широкие плечи. По ее щекам текли слезы абсолютной эйфории. — Пожалуйста, Сугуру. Войди в меня. Я хочу тебя. Слова, которых он так ждал. Сугуру медленно вытащил пальцы и приподнялся над ней. Лунный свет очертил его мужественное лицо, искаженное печатью невыносимого, долго сдерживаемого желания. Он развел ее колени чуть шире, устраиваясь между ними. Он не стал наваливаться на нее всем своим тяжелым весом. Опираясь на предплечья, Сугуру посмотрел прямо в ее глаза — светлые, полные слез и доверия. И только тогда, убедившись, что она полностью расслаблена и жаждет его, он плавно, миллиметр за миллиметром, скользнул в ее горячее, подготовленное лоно. Он входил в нее с мучительной, немыслимой медленностью. Никакого резкого толчка, никакой боли, разрывающей плоть. Сугуру скользил внутрь нее миллиметр за миллиметром, давая ее телу время привыкнуть к его размеру, растянуться, принять его целиком без единой тени дискомфорта. Розовое масло и ее собственная влага делали это погружение невероятно гладким, но эта бережность сводила с ума. Утахиме тихо застонала, впиваясь ногтями в его широкие, напряженные как камень плечи. В этот краткий, ошеломляющий миг ее сознание, истерзанное и выдрессированное жестокостью Сатору, дало странный, извращенный сбой. Ее тело, привыкшее к тому, что близость — это стремительный, яростный захват, вдруг ощутило нехватку этого первобытного напора. В голове мелькнула предательская, пугающая мысль: «Сатору бы уже взял свое. Он бы просто вбил меня в эту кровать, и всё бы уже полыхало». Эта тягучая, бесконечная плавность гладиатора была для нее чем-то инопланетным. Сугуру двигался так, словно совершал священный ритуал в храме, словно боялся, что одно неверное, слишком резкое движение разобьет ее на осколки. Погрузившись до самого конца, он замер, давая ей возможность осознать ту невероятную полноту, которой она теперь была заполнена. Его тяжелое, прерывистое дыхание обжигало ее щеку. Затем он начал двигаться. Он вытягивался почти полностью, а затем так же медленно, с дразнящей осторожностью, возвращался назад. В тишине кубикулума были слышны лишь влажные звуки соприкасающихся тел и их сбивчивое дыхание. Сугуру смотрел ей в лицо, ловя каждое изменение в ее мимике, каждую вспышку в полуприкрытых светлых глазах. Он целовал ее виски, шептал на латыни какие-то нежные, успокаивающие слова, которые растворялись в густом воздухе спальни. Но для Утахиме это благоговение становилось невыносимым. Ее кровь кипела. Предварительные ласки Сугуру уже довели ее до грани, ее нервы были натянуты, как струны кифары. Ей нужна была разрядка, ей нужно было трение, сила, ей нужно было, чтобы этот огромный, смертоносный мужчина перестал сдерживать своего внутреннего зверя. Сладкая мука медлительности превращалась в настоящую пытку. Она выгнулась дугой, подаваясь бедрами навстречу его очередному неспешному толчку, пытаясь насадить себя глубже, забрать больше. — Сугуру... — Утахиме задыхалась, ее пальцы судорожно скользнули по его покрытой шрамами спине, царапая смуглую кожу. — Пожалуйста... не надо так медленно. Я больше не могу... Он замер, нависая над ней, его мышцы напряглись, а на лбу выступила испарина. В его темных глазах полыхал пожар. — Чего вы хотите, Гайя? Скажите мне. — Быстрее... — это был уже не шепот, а отчаянный, сорванный стон. Вся ее римская гордость сгорела в этом огне. Она притянула его к себе за шею. — Возьми меня. Сильнее. Не сдерживайся, умоляю тебя... Услышав этот призыв, Сугуру издал низкий, утробный рык, больше похожий на рык дикого зверя, которому наконец-то спустили цепи. Его самоконтроль дал трещину, уступая место чистой, первобытной страсти, но даже в этой дикости он не перешел грань, за которой начиналась жестокость. Он ускорился. Его толчки стали глубокими, мощными, вбивающими ее в пурпурные покрывала. Кровать ритмично заскрипела, отзываясь на силу бывшего рудиария. Он находил именно тот угол, ту самую скрытую точку, от которой по телу Утахиме разбегались электрические разряды. Кожа хлопала о кожу, воздух стал горячим и густым от запаха пота, розового масла и секса. Утахиме кричала, заглушая собственные стоны, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не разбудить весь дом. Она металась под ним, полностью потеряв связь с реальностью. Это было сокрушительно. Это было идеально. Когда напряжение внутри нее достигло своего пика, она словно сорвалась с высокой скалы. Оргазм обрушился на нее ослепительной, всепоглощающей волной, заставляя мышцы лона судорожно, до боли сжаться вокруг его плоти. Из ее глаз брызнули слезы чистейшего физического катарсиса. Сугуру почувствовал ее пульсацию. Это стало последней каплей для его собственного, удерживаемого на пределе сил контроля. Он застонал, его движения стали рваными, слепыми. Он был в секунде от того, чтобы излиться. Но даже находясь на самом краю бездны, его железная воля сработала. Он резко остановился, тяжело опираясь на подрагивающие руки, вены на его шее вздулись от напряжения. — Гайя... — хрипло, едва ворочая языком, выдохнул он, глядя на нее безумными, потемневшими глазами. — Куда... куда мне можно? Этот вопрос, брошенный в момент наивысшей уязвимости, окатил Утахиме ушатом ледяной воды, прорвавшись сквозь пелену блаженства. Реальность вернулась, ударив наотмашь. Рим. Сатору. Измена. Если он кончит в нее, последствия могут быть катастрофическими. Бастард. Ребенок с кровью гладиатора в чреве жены сенатора. Это был не просто позор, это было преступление — stuprum, за которое Сатору имел полное законное право убить ее собственными руками. Утахиме не знала, что тяжелая лихорадка в лудусе сделала Сугуру бесплодным; для нее этот риск был абсолютно, ужасающе реальным. Паника сковала ее горло. Она — худшая из жен. Она предала свой дом, свой род, своего мужа ради животной страсти. И если Сатору узнает, ее ждет смерть или изгнание на бесплодные острова, где она сгниет заживо. Она судорожно вцепилась в его предплечья, ее глаза расширились от первобытного ужаса. — Не в меня! — выдохнула она, и в ее голосе зазвенели слезы отчаяния и мольбы. — Боги милосердные, Сугуру, только не в меня! Умоляю! Он убьет нас... Сугуру не задавал вопросов. Он не стал медлить ни доли секунды. Повинуясь ее крику, он рывком покинул ее лоно. Одним мощным движением он выдернул свою плоть, и уже в следующее мгновение излился — горячими, тяжелыми толчками на ее бледный, влажный от пота живот. Он тяжело дышал, содрогаясь всем своим крупным телом от мощи собственной разрядки, опираясь лбом о матрас рядом с ее бедром. Тишина, вернувшаяся в кубикулум, прерывалась лишь их хриплым, синхронным дыханием. Утахиме лежала, глядя в расписной потолок, чувствуя липкое тепло чужого семени на своей коже. Ее тело всё еще слабо пульсировало от пережитого неземного наслаждения, но душа уже проваливалась в черную, бездонную пропасть вины и страха. Жребий брошен. Рубикон перейден. Она отдалась рабу Сатору, нарушила все мыслимые законы Рима, и теперь этот грязный, смертельно опасный секрет ляжет на ее плечи неподъемной плитой. Она была уверена: Сатору узнает. Такие вещи никогда не остаются тайной. И когда он вернется с севера, за этот миг божественного исцеления ей придется заплатить кровью.