Часть 8

Оставшиеся до возвращения Сатору недели слились для Утахиме в череду тягучих, пронизанных двойственным чувством дней. С одной стороны, она с маниакальным упорством наводила порядок в гроссбухах и амбарах, цепляясь за рутину, как за спасательный круг. С другой — каждую ночь, когда дом засыпал, она проваливалась в пучину тайного, преступного блаженства, которое щедро дарил ей Сугуру. Чувство вины разъедало ее изнутри, но остановиться она уже не могла. Этот гладиатор стал ее личным наркотиком, ее единственным утешением в холодных стенах палатинского домуса. Между ними установилось странное, хрупкое доверие. Сугуру больше не стоял у стены во время вечерних трапез. Он возлежал на лектусе напротив нее, и в тишине малого триклиния, под мягкий свет бронзовых масляных ламп, они часто разговаривали. Не как госпожа и страж, и даже не как любовники, а как два человека, запертые в одной золотой клетке. В один из таких вечеров, когда сентябрьский ветерок наконец-то принес в Рим легкую прохладу, Утахиме, бесцельно вращая в пальцах серебряный кубок с разбавленным вином, зацепилась взглядом за длинный, рваный шрам на предплечье Сугуру. — Расскажи мне об арене, — внезапно попросила она. Сугуру, очищавший инжир от тонкой кожицы, замер. Он медленно поднял на нее свой непроницаемый взгляд. — Это не те истории, которые пристало слушать благородной римской матроне за ужином, Гайя. Там нет чести. Только песок, кровь и первобытный страх. — Я хочу знать, — упрямо возразила Утахиме, отставляя кубок. — Я вижу твои шрамы. Я знаю, как ты двигаешься. Но я никогда не была в амфитеатре. Мой отец считал гладиаторские бои вульгарным развлечением для плебса, недостойным глаз патрицианки. Сатору... Сатору тоже никогда не брал меня с собой, предпочитая ложи сенаторов и общество куртизанок. Она чуть подалась вперед, и в ее глазах зажегся искренний, жадный интерес. — Каково это — стоять там, когда на тебя смотрят тысячи глаз? Сугуру отложил фрукты и вытер руки льняной салфеткой. Его лицо потемнело, словно на него легла тень прошлого. — Запах, — наконец произнес он глубоким, ровным голосом. — Первое, что бьет в нос, когда поднимается решетка ворот — это запах. Ржавое железо, мокрый песок, звериный мускус и медь. Кровь пахнет медью, Утахиме. А потом на тебя обрушивается звук. Рев толпы такой плотный, что он вибрирует в костях. Ты перестаешь быть человеком с именем и прошлым. Ты становишься куском мяса с мечом, единственная цель которого — чтобы к вечеру этот песок впитал чужую кровь, а не твою. Утахиме слушала, затаив дыхание. Контраст между этим жестоким, безжалостным миром, который он описывал, и теми невероятно нежными руками, которые ласкали ее по ночам, поражал воображение. — Я бы хотела как-нибудь туда сходить, — тихо, почти задумчиво произнесла она. — Не ради крови. Ради того, чтобы понять мир, который выковал тебя. И мир, которым так восхищается мой муж. Уголок губ Сугуру дрогнул в едва заметной, горькой усмешке. — Амфитеатр — не место для вас, домина. Но если однажды вы решитесь переступить его порог, я буду идти впереди. И клянусь, ни одна капля этой грязи не коснется края вашей столы. Это обещание повисло в воздухе, тяжелое и нерушимое. Но выполнить его в ближайшее время им было не суждено. На исходе сентября Рим содрогнулся от рева медных труб-букцин. Сатору Годжо вернулся с северных границ. Его прибытие, как всегда, напоминало сход лавины. Атриум мгновенно наполнился грохотом кованых калиг, запахом конского пота, дорожной пыли и оружейной смазки. Сатору ворвался в свой дом в полном полководческом облачении — в помятом, посеченном в боях кожаном панцире и пыльном красном палудаментуме. Он выглядел уставшим, слегка осунувшимся, но его светлые глаза горели дикой, неукротимой энергией победителя. Увидев Утахиме, застывшую у колонны в строгой серой столе, он буквально просиял. Радость на его лице была настолько искренней, неподдельной и собственнической, что у Утахиме больно сжалось сердце. — Гайя! — проревел он, пересекая атриум широкими шагами. Он сгреб ее в охапку, не заботясь о том, что жесткая кожа его доспехов царапает ее нежные руки, и впился в ее губы поцелуем — жадным, солоноватым от дорожной пыли, требующим полного подчинения. — Клянусь богами, на севере только грязь и варвары! Как же я скучал по этому запаху чистоты, — выдохнул он, отрываясь от ее губ и окидывая дом хозяйским взглядом. — И как всегда, всё идеально. Ты превзошла саму себя, жена. — С возвращением, Сатору. Боги сохранили тебя в бою, — ровным, заученным тоном ответила Утахиме, хотя ее внутренности скрутило ледяным узлом. Он вернулся. Иллюзия ее тайной свободы разбилась вдребезги об этот пыльный кожаный панцирь. Сатору наконец отпустил ее плечи и перевел взгляд. За спиной Утахиме, на своем привычном месте, стоял Сугуру. Как всегда — бесшумный, неподвижный, нечитаемый. Идеальный страж. — Сугуру! — Сатору широко улыбнулся другу. — Ты выглядишь так, словно просидел всё это время в термах, пока я кормил мошкару в лесах. Подойди. Бывший гладиатор плавно выступил вперед и склонил голову. — С благополучным возвращением, господин. Сатору сделал шаг навстречу. Он положил тяжелую, закованную в наруч руку на плечо Сугуру и наклонился к нему, понизив голос так, что Утахиме, стоявшая всего в двух шагах, не могла разобрать ни слова. Она видела лишь, как губы Сатору едва шевелятся, задавая короткий вопрос. Сугуру не дрогнул. Он поднял глаза на своего патрона и ответил — так же тихо, скупо, одним коротким предложением. Лицо гладиатора оставалось высеченным из камня, ни единый мускул не выдал той бури, что связывала его с женщиной, стоящей позади. Сатору замер. Несколько долгих, мучительных секунд в атриуме царила мертвая тишина. А затем лицо Сатору начало меняться. Сначала расширились зрачки. Потом его губы дрогнули, и на лице медленно расцвела улыбка. Но это не была улыбка радости от встречи с другом. Это был хищный, безумный, леденящий душу оскал хищника, который только что почуял в воздухе свежую кровь. В его прозрачных глазах вспыхнул такой дьявольский восторг, что Утахиме инстинктивно сделала полшага назад. Сатору громко, раскатисто расхохотался, хлопнув Сугуру по плечу так сильно, что звук разнесся под сводами атриума. — Идеально! — крикнул он, поворачиваясь к побледневшей жене. Его улыбка была широкой, но глаза смотрели с пугающей, пронизывающей насквозь ясностью. — Просто восхитительно, Гайя! Я знал, что могу рассчитывать на то, что мои приказы будут выполнены в точности. Сердце Утахиме рухнуло куда-то в район желудка и заледенело. Он знает. Эта улыбка, этот дьявольский триумф... Ей не нужны были слова, чтобы всё понять. Сугуру доложил ему. Сдал ее со всеми потрохами. Рассказал о том, как добродетельная жена сенатора стонала под ним на супружеском ложе. Ловушка Сатору захлопнулась, и она, как глупая, наивная птица, сама шагнула прямо в нее. Сатору шагнул к ней, его улыбка стала еще более хищной, а в глазах плясало обещание чего-то страшного и неотвратимого. Утахиме стояла ни жива ни мертва, понимая, что наказание за ее преступление будет куда страшнее, чем она могла себе вообразить в самых жутких кошмарах. Праздничный ужин в честь возвращения легата превратился для Утахиме в изощренную, медленную пытку. В главном триклинии, освещенном десятками бронзовых канделябров, столы ломились от изысканных яств: жареные фазаны, устрицы, привезенные в бочках с морской водой, медовые сони и лучшее фалернское вино столетней выдержки. Сатору, смывший с себя дорожную грязь и облаченный в легкий шелковый синтезис глубокого пурпурного цвета, возлежал на главном ложе. Он ел с жадностью хищника, много пил и громко рассказывал о том, как его легионы гнали варваров к самым Альпам. Утахиме сидела на стуле с прямой спинкой, как и подобало добродетельной римской матроне. Кусок не лез ей в горло. Вино казалось на вкус горьким, как пепел. Она чувствовала на себе взгляды. Сатору, прерывая свои военные байки, то и дело бросал на нее тяжелые, горящие предвкушением взгляды, а на его губах играла та самая сводящая с ума хищная полуулыбка. Он явно наслаждался ее напряжением, растягивая этот момент, как искусный палач, который показывает жертве инструменты перед казнью. Сугуру находился здесь же. Он стоял у входа в триклиний, сливаясь с тенями между колоннами. Бывший гладиатор ни разу не посмотрел в ее сторону. Он вновь стал безупречной, безмолвной тенью своего патрона. И от этого Утахиме становилось еще страшнее. Предал ли он ее холодным расчетом, или Сатору просто вырвал из него правду своим авторитетом? Это уже не имело значения. Итог был один. Наконец, когда Сатору отбросил на серебряное блюдо обглоданную косточку перепелки и вытер руки о поданное рабом влажное полотенце, он сделал небрежный жест рукой. — Все вон, — приказал он. Рабы мгновенно растворились в воздухе. Сугуру, склонив голову, вышел последним, бесшумно притворив за собой массивные двери. Они остались одни. Сатору грациозно поднялся с ложа. В тишине огромного зала звук его шагов казался оглушительным. Он подошел к Утахиме и остановился напротив нее, заложив руки за спину. — Ты сегодня на удивление молчалива, Гайя, — начал он, и его голос, лишенный застольной громкости, зазвучал низко и опасно. — Ни слова упрека о потраченных сестерциях. Ни одного отчета. Ты даже не притронулась к устрицам. Утахиме медленно подняла голову. Ее лицо было бледным, как каррарский мрамор, но подбородок упрямо вздернут. — Я ждала, когда ты закончишь рассказывать о своих победах на севере, Сатору. — На севере всё было скучно и предсказуемо, — он склонил голову набок, разглядывая ее. — Куда интереснее то, что происходило на юге. Здесь, на Палатине. В моем собственном доме. Он начал медленно обходить ее стул по кругу, словно акула, сужающая круги вокруг раненой добычи. — Как ты провела время, жена моя? — мурлыкал он ей на ухо, оказываясь за ее спиной. — Тебе не было одиноко? Улучшилось ли твое здоровье? Судороги в спине больше не мучают тебя по ночам? Утахиме вцепилась побелевшими пальцами в подлокотники стула. Воздух в легких закончился. Он играл с ней, наслаждаясь своей властью и ее ужасом. — Сугуру оказался очень... исполнительным стражем, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Сатору остановился перед ней, опираясь руками о подлокотники ее стула и нависая над ней. Его прозрачные глаза потемнели, в них клубилась буря. — О да. Очень исполнительным, — прошептал он, глядя прямо ей в глаза. — Настолько исполнительным, что моя идеальная, холодная, одержимая цифрами жена... пустила гладиатора в свою постель. Слова прозвучали, как удар кнута. Тайна была озвучена. — Измена, — Сатору с притворным сожалением цокнул языком. — Stuprum. Худшее преступление для римской матроны. Женщина, которая должна была стать оплотом моей чести, предается блуду с рабом в моем собственном кубикулуме, пока я проливаю кровь за Республику. Что же мне делать с тобой, Гайя? Сбросить со скалы? Отправить к твоему отцу в позорной тунике из мешковины, чтобы он сам перерезал тебе горло за позор рода? Он ждал. Ждал слез, мольбы о пощаде, истерики. Ждал, что она упадет на колени, будет целовать край его синтезиса и клясться, что гладиатор взял ее силой. Но Утахиме не сделала ни того, ни другого. Ледяной страх, сковывавший ее с момента его приезда, внезапно лопнул, уступив место чистой, обжигающей гордости. Она не будет унижаться перед ним. Она знала, на что шла, когда пустила Сугуру в свою спальню. Она сделала этот выбор сама, в трезвом уме, устав от боли и одиночества. И если за эту единственную каплю нежности в ее жизни придется заплатить смертью — она примет ее с высоко поднятой головой. Утахиме резко встала, заставив Сатору отстраниться. Она оказалась с ним лицом к лицу. — Делай то, что велит тебе закон, Сатору, — ее голос зазвенел сталью. Глаза сузились, метая молнии. — Я не стану умолять о пощаде. И не стану лгать. Я сама позвала его. Ты можешь лишить меня жизни или бросить мое имя в грязь, но я не жалею ни об одной секунде той ночи! Она тяжело дышала, ожидая удара по лицу. Ожидая крика и приказа позвать стражу. Сатору замер. Он смотрел на ее пылающее гневом и непреклонной гордостью лицо, на ее выпрямленную спину. Секунда. Вторая. А затем его хищный оскал внезапно растаял, сменившись выражением абсолютно детского, искреннего восторга. — Боги, я так и знал! — радостно воскликнул он. Прежде чем шокированная Утахиме успела моргнуть, Сатору бросился к ней, обхватил ее за талию двумя руками, оторвал от пола и с громким, заливистым смехом закружил по триклинию. — Сатору?! Что ты... пусти! Ты сошел с ума! — закричала Утахиме, в панике колотя кулаками по его плечам. Комната завертелась перед глазами. — Ты сделала это! Ты наконец-то сломалась! — Сатору со смехом опустил ее на пол, но не выпустил из объятий, крепко прижимая к своей груди. Его глаза искрились неподдельным весельем, в них не было ни капли гнева или оскорбленной чести. — Клянусь Юпитером, Утахиме, я уж думал, ты скорее превратишься в мраморную статую, чем позволишь себе хоть каплю удовольствия! Утахиме стояла в кольце его рук, чувствуя, как мир вокруг нее трещит по швам и рассыпается на куски. Ее челюсть буквально отвисла. — Что... что ты несешь? — прохрипела она, чувствуя, что действительно сходит с ума. — Я изменила тебе. Я переспала с Сугуру. — Я знаю! — Сатору радостно чмокнул ее в нос, словно она сообщила ему о выгодной сделке с зерном. — Я сам ему приказал, помнишь? «Заботься о ней, используй свои таланты». Я дал ему прямое распоряжение не возвращаться ко мне с отчетом, пока он не заставит тебя кричать от наслаждения так, чтобы слышал весь Палатин! Утахиме оцепенела. Кровь отхлынула от ее лица, а затем с удвоенной силой бросилась в щеки. — Ты... ты приказал ему... переспать с твоей женой? — она произнесла эти слова по слогам, не веря собственному рассудку. Для любого римлянина это было равносильно публичному самооскоплению. Сатору отстранился на полшага, его лицо стало чуть серьезнее, но в глазах всё еще плясали бесенята. — Утахиме. Я политик. Я легат. Моя жизнь — это кровь, грязь и бесконечная грызня в Сенате. Когда я прихожу домой, мне нужен ураган. Мне нужно сбрасывать напряжение. Я не умею быть ласковым, у меня нет на это терпения. Я беру то, что хочу. Я знаю, что делаю тебе больно, и знаю, что ты ненавидишь эту часть нашего брака. Он поднял руку и осторожно, почти бережно, заправил выбившуюся прядь за ее ухо. — Но ты моя жена. И ты заслуживаешь того, чтобы твое идеальное, напряженное тело получало свою долю удовольствия. А кто справится с этим лучше, чем мой лучший друг, которому я доверяю свою собственную спину в бою? Сугуру — мастер. Он знает, как обращаться с такими хрупкими и упрямыми вещами, как ты. Он притянул ее обратно к себе, уткнувшись подбородком в ее макушку. — Я знал, что ты слишком правильная, чтобы просто взять его как раба-любовника. Тебя нужно было подтолкнуть. Довести до грани. Спровоцировать. И, хвала богам, это сработало. Когда он шепнул мне сегодня в атриуме, что ты наконец-то сдалась и пустила его в свою постель, я был готов расцеловать тебя прямо там. Утахиме стояла, уткнувшись носом в его шелковую тунику. Ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Сатору Годжо, патриций, сенатор, один из самых влиятельных людей Рима... устроил сложнейшую психологическую игру, извел ее страхом и паранойей, заставил переступить через священные законы брака... только ради того, чтобы она получила оргазм от его телохранителя, потому что самому Сатору было лень заниматься прелюдиями?! Это было настолько извращенно, настолько безумно и настолько... в стиле Сатору, что Утахиме вдруг почувствовала, как по ее позвоночнику ползет истерический смешок. Она отстранилась от его груди и посмотрела в эти невозможные, светлые глаза. — Ты чудовище, Сатору, — выдохнула она, чувствуя, как узел страха в груди окончательно распускается, уступая место совершенно новому, непостижимому чувству свободы. — Ты абсолютно, неизлечимо больной на всю голову безумец. — Знаю, — самодовольно оскалился Годжо. — Но именно поэтому ты и не умерла со скуки в этом браке. Признайся, Гайя... тебе ведь понравилось? Утахиме открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы ударить его по этой наглой физиономии, но слова застряли в горле. Как этот невыносимый человек умудрялся каждый раз переворачивать ее мир с ног на голову, ломая все правила и выходя сухим из воды? Она посмотрела на своего мужа, который только что подарил ей любовника, и поняла, что в этом доме, за закрытыми дверями, Древний Рим с его строгими законами больше не существует. Смех Сатору всё ещё эхом отдавался от расписанных фресками стен триклиния, когда он внезапно оборвал его. В его глазах вспыхнул тот самый темный, собственнический огонь, который Утахиме слишком хорошо знала. Иллюзия непринужденной беседы рассеялась, уступив место первобытному голоду. Они были одни. Рабы не посмеют войти без зова, а тяжелые двери надежно скрывали их от посторонних глаз. Сатору сделал шаг вперед, властно перехватил запястья жены и потянул ее к главному обеденному ложу — лектусу, заваленному шелковыми подушками. — Иди сюда, — выдохнул он, усаживая ее на край ложа и вставая между ее колен. Его пальцы нетерпеливо потянулись к фибулам на ее плечах. Он не собирался ждать, пока они дойдут до спальни. Сатору всегда брал свое там, где его настигало желание. Тяжелый лен столы скользнул вниз, оставляя Утахиме в одной тонкой нижней тунике. Она сидела, ошеломленная, всё ещё пытаясь переварить чудовищную правду о том, что ее измена была спланирована ее же мужем. В голове гудело. Сатору стянул тунику с ее плеч, обнажая светлую кожу. Он наклонился, оставляя горячий, влажный поцелуй на ее ключице, а затем внезапно отстранился, хитро прищурившись. — Знаешь, — протянул он с дьявольской усмешкой, — раз уж мы теперь все предельно откровенны... Сугуру стоит прямо за дверью. Хочешь, я позову его? Пусть разогреет тебя как следует, подготовит поле для своего патрона, а я пока выпью еще вина и посмотрю. М? Утахиме оцепенела. Кровь бросилась ей в лицо так стремительно, что перед глазами потемнело. Римская матрона. Сенатор. И гладиатор. Вместе. В столовой. — Нет! — она почти в панике уперлась ладонями в его грудь, отталкивая. Ее разум, воспитанный в строгих традициях рода Иори, просто отказывался вмещать в себя такие масштабы разврата. — Сатору, прекрати! Я... я еще даже не осознала то, что ты мне сейчас рассказал. Не смей звать его. Сатору тихо, бархатно рассмеялся, перехватывая ее руки и прижимая их к матрасу по обе стороны от ее бедер. — Как скажешь, Гайя. Оставим это на другой раз. Я слишком голоден, чтобы делиться прямо сейчас. Он навалился на нее, откидывая ее на подушки лектуса. Его поцелуй был жестким, собственническим, лишающим воздуха. Он не стал тратить время на долгие прелюдии — Сатору никогда этого не делал. Грубо раздвинув ее колени, он вошел в нее стремительным, сильным толчком, заставив Утахиме глухо вскрикнуть в его губы. Деревянный каркас лектуса жалобно скрипнул под их общим весом. Сатору двигался в своем привычном ритме — быстро, эгоистично, утверждая свою власть. Он оторвался от ее губ, тяжело дыша, и посмотрел на ее напряженное лицо. Игривое, садистское настроение всё еще не отпускало его. — Какая же ты у меня горячая, — прохрипел он, вбиваясь глубже. — Моя маленькая, правильная изменщица. Моя сладкая блудница... Слова, сказанные как пошлая шутка, ударили Утахиме больнее, чем физическая грубость. «Изменщица». Она знала, что он сам всё подстроил, но ее собственное чувство вины никуда не делось. В глубине души она считала себя грязной. Она нарушила клятву. И теперь слышать это клеймо из его уст, даже в шутку, было невыносимо. Ее лицо исказилось. Глаза предательски заблестели от подступающих слез, а губы задрожали. Она отвернула голову, впиваясь ногтями в подушку, пытаясь сдержать всхлип, который рвался наружу не от страсти, а от горькой, удушающей обиды на себя и на него. Сатору почувствовал, как она обмякла, и увидел блеск слез. Его ритм мгновенно сбился. Хищная улыбка сползла с его лица. Сатору Годжо был эгоистом, он был манипулятором и циником, но он не был слепцом. И он не хотел, чтобы его жена плакала от унижения. Он остановился, нависая над ней. Его большие руки мягко легли на ее щеки, поворачивая ее лицо к себе. Большие пальцы осторожно стерли влагу с уголков ее глаз. — Эй... Гайя, посмотри на меня, — его голос утратил всю издевку, став неожиданно тихим и серьезным. — Утахиме. Она нехотя подняла на него взгляд. — Не бери в голову. Я идиот с дурным чувством юмора, — Сатору наклонился и нежно поцеловал ее в лоб, затем в висок. Это была та самая странная, обезоруживающая ласка, которая всегда сбивала ее с толку. — Я не считаю тебя грязной. И я не сержусь. Клянусь богами, Утахиме, я люблю тебя. По-своему, криво и эгоистично, но люблю. Ты — моя. Никто другой не смог бы вынести меня и этот проклятый дом. Утахиме судорожно выдохнула, чувствуя, как ледяной ком в груди немного тает от этих слов. Извинения от Сатору Годжо были явлением более редким, чем снег в июле. Он вновь прижался к ней, возобновляя движения, но уже чуть мягче, чуть внимательнее. — Кстати, о нашей маленькой тайне... — пробормотал он, зарываясь носом в ее волосы. — Он в тебя кончал? Утахиме мгновенно напряглась, ее глаза расширились от ужаса, который вернулся с новой силой. — Нет! — выпалила она, задыхаясь. — Никогда, Сатору! Я бы не посмела. Я жена сенатора. Я не могу родить бастарда, не могу принести чужую кровь в твой род! Я умоляла его не делать этого. Сатору усмехнулся, его грудь завибрировала от смеха. Он продолжил свои сильные толчки, глядя на нее сверху вниз с легким превосходством человека, который всегда на десять шагов впереди. — Глупая, верная Гайя. Ты могла бы не умолять, — он с силой вжал ее в матрас. — Ты действительно думаешь, что я бы оставил с тобой мужчину, если бы был хоть малейший риск, что ты понесешь от него? Утахиме непонимающе нахмурилась. — Пять лет назад, когда мы были в Кампании, в казармах вспыхнула тяжелая лихорадка, — спокойно пояснил Сатору, не сбавляя темпа. — Сугуру выжил, но болезнь сожгла его изнутри. Он стерилен, Утахиме. Как выжженная солнцем пустыня. От него не бывает детей. Ты была в абсолютной, стопроцентной безопасности. Я всё просчитал. Эта новая порция информации обрушилась на нее как удар обухом. Она боялась, она тряслась от ужаса перед возможной беременностью, она чувствовала себя худшей женщиной в Риме... а всё это время опасности просто не существовало. Сатору знал. Сугуру знал. И только она металась в этой паутине лжи. Гнев, смешанный с невероятным облегчением, заставил кровь быстрее побежать по венам. И тут произошло нечто странное. Ее тело, которое Сугуру так кропотливо, методично пробуждал на протяжении последних недель, вдруг отозвалось. Даже несмотря на грубый, бесхитростный ритм Сатору, Утахиме почувствовала, как внутри начал зарождаться знакомый жар. Чувствительность, разбуженная гладиатором, никуда не делась. Трение, которое раньше приносило лишь дискомфорт, теперь задевало нужные нервы. Внизу живота начало сладко и тяжело тянуть. Она непроизвольно выгнулась навстречу мужу, ее дыхание участилось. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как искра удовольствия разгорается всё ярче, грозя превратиться в пламя. Еще немного, — подумала она, закрывая глаза. — Просто еще немного времени... Но времени у Сатору никогда не было. Едва Утахиме подошла к краю, готовая сорваться в разрядку, Сатору сдавленно зарычал. Его тело напряглось как струна, он сделал последний, самый глубокий толчок и мощно излился в нее. Всё было кончено. Иллюзия удовольствия рассыпалась, оставив Утахиме балансировать на грани мучительной неудовлетворенности. Она тяжело выдохнула, безвольно роняя руки на подушки. Сатору, удовлетворенный и пустой, скатился с нее на свободную половину лектуса. Он поправил свою тунику, провел рукой по волосам и сладко, с хрустом потянулся. — Клянусь Юпитером, я скучал по этому, — пробормотал он, глядя в расписной потолок. Затем он повернул к ней голову и лениво улыбнулся. — Пойдем в кубикулум, Гайя. Я хочу спать на нормальной кровати, а не на этих крошках от фазана. Утахиме медленно села, подтягивая к себе соскользнувшую тунику. Ее тело ныло от незаконченного возбуждения, а в голове царил абсолютный, тотальный хаос. За один вечер ее муж признался в организации ее измены, признался в любви, рассказал тайну Сугуру и оставил ее сгорать от неудовлетворенности. Ей нужен был воздух. Срочно. Иначе она просто сойдет с ума прямо в этом триклинии. — Иди, Сатору, — тихо сказала она, завязывая узел на талии непослушными пальцами. — Я... мне нужно проветрить голову. Слишком много новостей для одного вечера. Я погуляю в перистиле и приду позже. Сатору пожал плечами, не видя в этом проблемы. Его эго было удовлетворено, он получил разрядку и был счастлив. — Не задерживайся. Ночи становятся холодными, — бросил он, поднимаясь. Он поцеловал ее в макушку и легкой, пружинистой походкой вышел из триклиния, оставив жену одну среди объедков роскошного пира, сгоревших свечей и рухнувших иллюзий. Утахиме закрыла лицо руками. Ей действительно нужно было выйти в сад. И она точно знала, кто сейчас несет караул у колонн перистиля. Прохладный ночной воздух перистиля обрушился на Утахиме, как спасение. После духоты триклиния, запаха жареного мяса, пролитого вина и удушающей, эгоистичной страсти Сатору, внутренний сад казался единственным чистым местом в этом проклятом доме. Она сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, стараясь унять дрожь в коленях и пульсацию внизу живота. Серебристый лунный свет заливал мраморные дорожки. И там, у центрального бассейна, прислонившись спиной к колонне, стоял он. Сугуру. Ее страж. Ее любовник. Человек, который подарил ей рай, а затем, как она думала, сбросил ее в бездну, доложив обо всем мужу. Гнев, жгучий и ослепляющий, вытеснил остатки страха и неудовлетворенности. Утахиме сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и быстрым, решительным шагом направилась к нему. Сугуру выпрямился, заметив ее приближение. В его глазах не было ни удивления, ни вины — лишь то же самое глубокое, темное понимание, которое всегда так выводило ее из себя. Она подошла к нему вплотную. Настолько близко, что нарушила все мыслимые границы субординации. — Ты знал, — прошипела она, и ее голос дрожал от сдерживаемой ярости, оставаясь достаточно тихим, чтобы эхо не разнесло его по спящему дому. — Ты всё знал с самого начала. Не дав ему ответить, Утахиме с размаху ударила его сжатым кулаком в грудь. Удар пришелся по литой, твердой как камень мышце. Для бывшего гладиатора это было всё равно что дуновение ветра, но рука Утахиме болезненно отозвалась на столкновение. — Ты играл в эту больную игру вместе с ним! — она ударила его еще раз, слезы обиды и унижения застлали глаза. — Я сходила с ума от чувства вины! Я думала, что предаю свой род, свои клятвы! Я тряслась от ужаса каждый раз, когда думала, что могу понести от тебя бастарда, а ты... Ты всё это время знал, что бесплоден! И ты молчал! Она тяжело дышала, глядя на него снизу вверх, ее грудь быстро вздымалась под тонким льном туники. — Почему? Почему ты не сказал мне правду?! Почему ты позволил мне считать себя грязной шлюхой, дрожащей от страха перед гневом мужа, который сам же положил меня под тебя?! Сугуру не шелохнулся. Он перенес ее удары, не пытаясь перехватить ее руки или защититься. Он смотрел на нее с такой щемящей, тяжелой нежностью, что Утахиме захотелось ударить его снова. — Простите меня, Гайя, — его низкий, ровный шепот коснулся ее лица. — Я не хотел причинять вам эту боль. Если бы я мог забрать ваш страх, я бы сделал это не раздумывая. Он медленно, словно боясь спугнуть, поднял руки и накрыл ее сжатые кулаки своими большими, горячими ладонями, заставляя ее опустить их. — Но это была прихоть Сатору. Его абсолютный, непререкаемый приказ. Он поставил условие: вы должны были прийти ко мне сами, думая, что нарушаете запрет. Если бы я раскрыл вам его игру, если бы сказал, что вам ничто не угрожает... вы бы закрылись еще сильнее. Вы бы восприняли это как оскорбление от мужа и никогда бы не позволили мне прикоснуться к вам. Сугуру чуть склонил голову, его темные глаза заглянули в самую ее душу. — Я играл по его правилам, чтобы получить право дать вам то, в чем вы так отчаянно нуждались. Мое молчание было ложью, да. Но каждое мое прикосновение к вам, каждый мой вздох — были правдой. Утахиме судорожно сглотнула. Его слова пробивали ее броню, лишая аргументов. Он был прав. Если бы Сатору просто пришел к ней и сказал: «Я приказываю тебе спать с моим гладиатором», она бы скорее бросилась на меч, чем согласилась на такое унижение. Ей нужна была иллюзия собственного, тайного выбора. Она бессильно прижалась лбом к его широкой груди, чувствуя, как злость уступает место выматывающей усталости. — Я не понимаю его, — глухо прошептала она, вдыхая запах сандала и ночной прохлады, исходивший от Сугуру. — Почему он такой? Почему он не может быть... нормальным? Зачем плести такие чудовищные, жестокие интриги в собственном браке? Рука Сугуру осторожно, невесомо легла на ее распущенные волосы. Он гладил ее так, как гладят напуганную птицу. — Сатору... своеобразен, — тихо произнес гладиатор, глядя поверх ее головы на лунный диск, отражающийся в воде бассейна. — Он родился с миром у своих ног. Ему всё дается слишком легко, а потому он быстро начинает скучать. Он живет на таких скоростях, Гайя, где обычные чувства кажутся ему пресными. Ему нужен пожар, ему нужна буря. Сугуру сделал паузу, подбирая слова, чтобы объяснить необъяснимую натуру своего друга и патрона. — Он не жесток по своей природе. Он не хотел вас унизить. Напротив, в его искаженном понимании мира, то, что он сделал — это высшая форма заботы. Он знал, что делает вам больно своей спешкой, но не мог заставить себя измениться. И поэтому он отдал вам самое ценное, что у него было — своего самого верного человека. Пальцы Сугуру чуть сильнее сжались на ее плече. — Он любит вас, Утахиме. По-своему. Хаотично, эгоистично и безумно, но любит. Он восхищается вашей силой и вашей гордостью. И он будет продолжать испытывать их на прочность, потому что только так он чувствует себя живым. Утахиме закрыла глаза, вслушиваясь в ровный, успокаивающий стук сердца под ее ухом. Древний Рим был жесток. Патриции покупали и продавали людей, травили друг друга ядами и убивали ради власти. На фоне этого безумия Сатору Годжо, подаривший своей жене любовника, чтобы она не страдала в постели, действительно казался не монстром, а просто человеком с безнадежно сломанным моральным компасом. Она подняла голову. В лунном свете лицо Сугуру было спокойным и бесконечно надежным. Ее тело, брошенное Сатору на полпути к разрядке, всё еще болезненно ныло от нереализованного желания. И стоя здесь, прижимаясь к этому мужчине, Утахиме поняла, что пути назад в жизнь правильной, холодной матроны больше нет. Сатору открыл эту дверь. А Сугуру стал тем, кто провел ее внутрь. И теперь ей предстояло научиться жить в этом новом, сумасшедшем мире, балансируя между двумя такими разными мужчинами. Следующие несколько дней после того безумного вечера в доме Годжо царила странная, почти сюрреалистичная атмосфера. Узел ледяного страха, сковывавший Утахиме, исчез, уступив место новому, сложному чувству. Она больше не была жертвой обстоятельств или наивной пешкой в чужой игре. Она стала полноправной участницей этого сумасшедшего треугольника, правила которого Сатору переписал под себя. И Сатору, казалось, упивался этой новой динамикой. Он больше не скрывал своего удовольствия, глядя на жену и своего стража. Развязка наступила ясным октябрьским утром, когда Утахиме сидела в перистиле, проверяя счета за шерсть. Сатору появился неожиданно, как всегда нарушая покой дома своим стремительным шагом. На нем была легкая туника и наброшенная на одно плечо тога. За ним, как неизменная тень, следовал Сугуру. — Гайя! — Сатору плюхнулся на мраморную скамью рядом с ней, бесцеремонно сдвинув стопку восковых табличек. В его прозрачных глазах плясали искры нетерпения. — Мне тут моя лучшая тень шепнула одну крайне любопытную вещь. Оказывается, моя идеальная, прагматичная жена, падающая в обморок от лишних трат, питает тайную страсть к кровавым зрелищам? Утахиме замерла, стилос завис над воском. Она медленно подняла взгляд на мужа, а затем перевела его на Сугуру. Бывший гладиатор стоял позади Сатору, его лицо было абсолютно непроницаемым, но в глубине темных глаз мелькнуло что-то похожее на извинение. Он не мог солгать своему патрону, когда тот спросил, о чем они говорили, пока его не было. — Я не питаю страсти к крови, Сатору, — ровно ответила Утахиме, стараясь сохранить достоинство. — Я лишь сказала, что хотела бы однажды увидеть амфитеатр. Чтобы понять мир, частью которого является Рим. Сатору громко рассмеялся, подавшись вперед и обхватив ее лицо ладонями. — Обожаю, когда ты пытаешься завернуть свое любопытство в философские оправдания! — он звонко поцеловал ее в губы. — Не нужно оправдываться, жена. Жестокость у нас в крови. Мы римляне. И если ты хочешь увидеть песок и сталь, ты их увидишь. Причем с лучших мест. Он резко встал, откидывая край тоги. — Собирайся. Надень что-нибудь не слишком душное, но достаточно дорогое, чтобы эти стервятники в Сенате обзавидовались. Сегодня Флавий устраивает игры в честь своего консульства. Мы идем в амфитеатр.

Шум ударил по барабанным перепонкам еще на подходе. Гигантская чаша амфитеатра гудела, как растревоженный улей, вместивший в себя десятки тысяч зрителей. Утахиме сидела на почетном первом ярусе — подиуме, — отведенном для сенаторов, магистратов и их семей. От арены их отделяла лишь высокая мраморная стена, увенчанная бронзовой решеткой. Каменные скамьи здесь были устланы мягкими подушками, а над головой натянут пурпурный велариум, спасающий от солнца. Сатору вальяжно развалился рядом с ней. Он был в своей стихии. Политика, смерть, зрелища — это был его мир, и он с жадностью втягивал в него свою жену. Сугуру стоял прямо за их спинами. Он был единственным телохранителем в их ложе, и его монументальная фигура отгораживала Утахиме от толпы зевак и пьяных патрициев. — Смотри внимательно, Гайя, — Сатору наклонился к ней, его горячее дыхание коснулось ее уха, перекрывая рев толпы. Он указал рукой на песок, залитый ярким светом. — Сейчас выйдут фракийцы против мурмиллонов. Ржавые железные ворота со скрежетом поползли вверх. Утахиме невольно втянула воздух. Сугуру был прав. Запах. Он ударил в нос тяжелой, тошнотворной волной — смесь раскаленного песка, конского пота, дешевых благовоний, которыми пытались перебить вонь, и резкого, железистого запаха крови, уже успевшей пролиться в утренних боях зверей. На арену вышли бойцы. Солнце блеснуло на их бронзовых шлемах и коротких мечах. Толпа взревела так, что мрамор под ногами Утахиме завибрировал. — Тот, что слева, с изогнутым мечом — сильный, но медлительный, — комментировал Сатору, не отрывая взгляда от песка. Он обнял Утахиме за плечи, собственнически прижимая к себе. — А второй двигается почти как наш Сугуру в лучшие годы. Быстрый. Ждет ошибки. Утахиме не могла оторвать взгляд от арены. Лязг стали, глухие удары щитов, первый фонтанчик крови, брызнувший на желтый песок... Ее желудок сжался. Это было не театральное представление. Эти люди убивали друг друга по-настоящему, прямо на ее глазах, ради развлечения толпы, жрущей виноград на трибунах. Она рефлекторно откинулась назад, подальше от края, и ее плечо наткнулось на невидимую, но твердую преграду. Это было колено Сугуру. Бывший гладиатор стоял так близко, что она могла чувствовать тепло его тела сквозь ткань своей столы. Она повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. Сугуру не смотрел на арену. Его взгляд был устремлен в пустоту над трибунами. Его лицо превратилось в маску из мертвого камня, челюсти были сжаты до белизны, а грудь вздымалась чуть быстрее обычного. Он был здесь, в ложе патрициев, но его сознание сейчас металось там, внизу, на залитом кровью песке, где он сам много лет назад отвоевывал свою жизнь в каждом поединке. Внезапная, острая волна сострадания и нежности захлестнула Утахиме. Этот невероятный, сильный мужчина прошел через этот ад. Он выжил в этой мясорубке, чтобы теперь стоять здесь, хранить ее покой и дарить ей нежность, на которую был неспособен ее утонченный, аристократичный муж. Сатору, почувствовав, как жена напряглась, повернул голову. Он перехватил ее взгляд, устремленный на Сугуру, и его губы изогнулись в довольной, хищной полуулыбке. Он не ревновал. Для его извращенного, жаждущего острых ощущений разума это было лучшим спектаклем, чем тот, что разворачивался на песке. Сатору чуть сдвинулся, уступая место, и его рука, обнимавшая Утахиме, скользнула вниз, ложась на ее талию. Он с силой притянул ее к себе, одновременно откидывая голову назад, чтобы встретиться взглядом с Сугуру. — Ну что, старый друг? — громко, перекрывая шум арены, бросил Сатору, сверкая льдистыми глазами. — Сердце не щемит по старым временам? Не хочешь спуститься и показать этим неумехам, как должен драться настоящий чемпион Капуи? Сугуру медленно опустил взгляд на Сатору, а затем на Утахиме, которая оказалась зажата между властной хваткой мужа и ногами своего любовника. — Мои бои окончены, господин, — голос Сугуру прозвучал ровно, как удар колокола, но его темные глаза на секунду задержались на лице Утахиме, посылая ей безмолвное обещание безопасности. — Мой меч теперь служит только одной цели. И эта цель находится здесь, в этой ложе. Сатору довольно рассмеялся, откинувшись на подушки и вновь обратив взор на арену, где один из бойцов уже рухнул на колени, моля толпу о пощаде. — Отличный ответ, — мурлыкнул он Утахиме на ухо. — Ты видела? Вот это верность. Я же говорил, что он — лучшее мое вложение. А теперь смотри, Гайя. Сейчас толпа решит, жить этому бедняге или умереть. Утахиме смотрела на арену, но видела лишь переплетение судеб. Сатору, упивающийся властью и кровью. Сугуру, скованный клятвами, но готовый ради нее на всё. И она сама — женщина, стоящая между разрушительным штормом и непоколебимой скалой. И, к своему собственному ужасу, она понимала, что больше не хочет покидать это место между ними.