Часть 9

Возвращение в прохладные, затененные стены палатинского домуса после рева, пыли и крови амфитеатра казалось переходом в совершенно иной мир. Но для Утахиме этот мир больше не был безопасным убежищем. Жестокость арены словно последовала за ними по пятам, растворившись в самом воздухе, которым дышал ее муж. Сатору был взбудоражен. Зрелище смерти и чужого превосходства всегда действовало на него как крепчайшее, неразбавленное вино. Едва они переступили порог своих покоев, он коротким, властным жестом отослал прочь всех рабов-камерариев. В просторном кубикулуме остались только они втроем. Сатору не стал снимать свою легкую тогу. Он подошел к небольшому мраморному столику, налил себе в серебряный кубок густого, рубинового фалернского вина, даже не разбавив его водой, и сделал долгий, жадный глоток. Затем он медленно опустился в глубокое курульное кресло, стоящее у изножья огромного супружеского ложа, и вытянул свои длинные ноги. — Иди сюда, Гайя, — его голос прозвучал обманчиво лениво, но в светлых глазах полыхал совершенно недвусмысленный, темный огонь. Он указал пальцем на край кровати. — Ложись. Утахиме замерла у дверей. Сердце в ее груди забилось так тяжело, что стало больно дышать. Она перевела взгляд на Сугуру. Бывший рудиарий стоял у стены, словно высеченный из темного камня, но его челюсти были крепко сжаты, а грудь вздымалась чуть быстрее обычного. Он чувствовал настроение своего патрона. Он знал, к чему всё идет. — Сатору... — начала было Утахиме, пытаясь воззвать к остаткам его благоразумия, но осеклась, наткнувшись на его ледяной, непререкаемый взгляд. В этом взгляде не было места для споров. Он был господином этого дома. Она на негнущихся ногах подошла к ложу и опустилась на пурпурные покрывала. Сатору удовлетворенно хмыкнул, откинулся на спинку кресла и сделал еще один глоток вина. Его взгляд скользнул к гладиатору. — Я много думал о том, что ты сказал мне в день моего возвращения, Сугуру, — протянул Сатору, и его губы изогнулись в дьявольской, предвкушающей улыбке. — Ты доложил, что моя жена оказалась прекрасной ученицей. Что ее тело отзывается на твои руки так, как не отзывалось на мои. Я хочу это видеть. Утахиме тихо ахнула, вжимаясь лопатками в матрас. Кровь отлила от ее лица, а затем ударила в щеки обжигающим пламенем стыда. — Разогрей ее для меня, — приказал Сатору, и в его голосе зазвучала сталь римского полководца. — Подготовь мою жену к моему приходу. Только руки и губы, Сугуру. Никакого проникновения твоей плотью. Я хочу смотреть, как ты заставляешь эту идеальную, ледяную статую плавиться. Сугуру не дрогнул. Для римского раба или вольноотпущенника неповиновение означало смерть, но гладиатор подчинялся не из страха. Он посмотрел на Утахиме, и в его темных, бездонных глазах она прочитала безмолвное обещание: Я не причиню тебе боли. Я с тобой. Он плавно отделился от стены и подошел к ложу. Его присутствие мгновенно отгородило Утахиме от пронизывающего взгляда Сатору. Сугуру опустился на колени у края кровати. — Позвольте, домина, — его голос был тихим, бархатным, предназначенным только для нее. Его большие, покрытые шрамами руки потянулись к застежкам ее столы. Утахиме дрожала, как пойманная птица. Присутствие мужа, сидящего всего в паре шагов и наблюдающего за каждым их движением, парализовывало ее. Но стоило горячим, мозолистым пальцам Сугуру коснуться ее обнажающейся кожи, как тело предательски отозвалось. Оно помнило эти руки. Оно жаждало их. Тяжелая ткань упала на пол. Сугуру взял со столика флакон с нардовым маслом, растер несколько капель между ладонями и начал медленно, методично поглаживать ее ноги, поднимаясь от щиколоток к коленям, а затем к внутренней стороне бедер. Его прикосновения были невероятно бережными, тягучими, гипнотическими. — Поразительно, — донесся из полумрака ленивый голос Сатору. Звон серебряного кубка о мраморный столик заставил Утахиме вздрогнуть. — Она дрожит от одного только твоего касания, Сугуру. Смотри, как напряглись ее бедра. Ты делаешь из моей прагматичной Гайи настоящую храмовую блудницу. Эти слова, брошенные как хлесткий удар кнута, должны были унизить ее, заставить сжаться. Но Сугуру не позволил этому случиться. Он наклонился ближе, его горячее дыхание коснулось ее живота, а губы оставили влажный, обжигающий след на ее бедре. — Не слушайте его. Слушайте только меня, Гайя, — едва слышно, одними губами прошептал он прямо в ее кожу. Его язык скользнул выше, находя самую чувствительную точку. Утахиме судорожно выгнулась, из ее горла вырвался сдавленный, полный отчаяния и наслаждения стон. Она попыталась прикрыть лицо руками, сгорая от стыда перед наблюдающим мужем, но наслаждение, которое дарил ей Сугуру, было слишком сокрушительным. Гладиатор знал ее тело лучше, чем она сама. Он использовал всё свое мастерство, всё свое терпение. Его губы и язык творили настоящую магию, медленно, жестоко и сладостно сводя ее с ума, в то время как его пальцы ласкали ее грудь, мягко сминая и поглаживая затвердевшие соски. Сатору сидел в кресле, подавшись вперед. Его глаза расширились, зрачки затопили радужку. Он не мог оторвать взгляд от того, как его обычно сдержанная, холодная жена мечется по пурпурным покрывалам, как ее тело покрывается испариной, как она скулит и стонет, умоляя гладиатора не останавливаться. Эта картина заводила Сатору так, как ни одна победа на поле боя. Он видел, как Сугуру мастерски, по капле выжимает из нее напряжение, превращая ее лоно во влажный, пульсирующий цветок. — Давай, Сугуру. Заставь ее кричать, — прохрипел Сатору, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. — Покажи мне, как она кончает. И Сугуру повиновался. Он изменил ритм, сделав свои ласки более жесткими, требовательными. Он скользнул двумя пальцами внутрь ее подготовленного, истекающего влагой лона, растягивая ее, пока его губы безжалостно терзали ее плоть снаружи. Утахиме больше не могла бороться. Стыд, страх, присутствие Сатору — всё это сгорело в сверхновой вспышке чистейшего, ослепляющего экстаза. Она закричала, запрокинув голову, ее пальцы впились в широкие плечи Сугуру. Тело свело судорогой мощнейшего оргазма, мышцы ритмично сокращались, обхватывая пальцы гладиатора. Слезы брызнули из ее глаз, оставляя мокрые дорожки на висках. Она тяжело, прерывисто дышала, падая обратно на подушки, абсолютно опустошенная, разбитая и прекрасная в своей откровенной капитуляции. Сугуру медленно отстранился. Его собственная грудь тяжело вздымалась, а на висках блестел пот. Он окинул Утахиме последним, полным благоговения взглядом, понимая, что его роль в этом спектакле окончена. Сатору рывком поднялся с кресла. Его тога с шорохом упала на мозаичный пол. — Довольно, — голос патриция был хриплым, неузнаваемым, пропитанным животным голодом. — Пошел вон, Сугуру. Ты превзошел самого себя. Оставь нас. Гладиатор плавно поднялся с колен. На его лице не дрогнул ни единый мускул, когда он отвесил короткий, уставной поклон своему господину. Не произнеся ни слова, Сугуру развернулся и вышел из кубикулума. Тяжелая дверь закрылась за ним, и лязг железного засова прозвучал как выстрел. Сатору навис над ложем. В лунном свете его фигура казалась угрожающей, но в его глазах читалось абсолютное, дикое восхищение. Он посмотрел на раскрасневшееся лицо Утахиме, на ее припухшие, искусанные губы, на влажные блестящие бедра. Она была идеально раскрыта, податлива, разогрета чужими умелыми руками специально для него. — Боги... какая же ты сейчас красивая, — прорычал Сатору, опускаясь на нее всем своим весом. Он не стал тратить время на поцелуи или слова. Ему это было не нужно — Сугуру уже выполнил всю предварительную работу. Сатору грубо раздвинул ее колени и вошел в нее одним мощным, слитным движением. Утахиме приготовилась к привычной резкой боли, к сухому трению, которое всегда сопровождало близость с мужем. Она инстинктивно сжала челюсти. Но боли не последовало. Ее тело, расслабленное и доведенное до пика чувствительности ласками гладиатора, приняло Сатору совершенно иначе. Изобилие влаги и абсолютная податливость мышц превратили его жесткий, стремительный напор из пытки в нечто невероятное. Там, где раньше была боль, теперь вспыхнул новый, обжигающий пожар. Сатору двигался со своей обычной эгоистичной яростью. Он вбивался в нее глубоко, быстро, жадно, словно пытался выжечь из нее память о чужих губах и заменить ее своей собственной силой. Его руки собственнически сжимали ее талию, оставляя новые синяки, а дыхание обжигало ключицы. — Моя... ты только моя, Гайя, — рычал он ей в шею, наращивая темп. — Он лишь подготовил тебя для меня. Но брать тебя буду я. И вдруг, к своему собственному безграничному потрясению, Утахиме почувствовала, как внутри нее снова начинает закручиваться тугая спираль напряжения. Этого не могло быть. Она никогда не испытывала удовольствия с Сатору. Но сейчас, когда Сугуру открыл в ней эти шлюзы чувственности, первобытная, грубая сила мужа попала точно в цель. Жесткое трение, его тяжелый вес, его звериная, неконтролируемая страсть — всё это ударило по ее обнаженным нервам с такой силой, что в глазах снова потемнело. Она непроизвольно выгнулась навстречу его толчкам, ее ногти впились в его спину. — Сатору... — ее голос сорвался на высокий, звенящий стон. Она больше не терпела. Она отвечала ему. Ее бедра начали двигаться в такт его безумному ритму. Сатору почувствовал эту перемену. Он почувствовал, как она откликается, как ее стенки пульсируют, обхватывая его. Это открытие стало для него величайшим триумфом. Его извращенный план сработал безупречно: он создал для себя идеальную любовницу из собственной ледяной жены. Осознание того, что она отвечает именно ему, сорвало последние тормоза патриция. — Да! Да, Гайя, отдай мне всё! — закричал он, его движения стали неистовыми, слепыми. Волна нового оргазма ударила по Утахиме с сокрушительной силой. Это была не та тягучая, сладкая нега, которую дарил ей Сугуру. Это был взрыв вулкана, грубый, жестокий, выбивающий весь воздух из легких. Она закричала, запрокинув голову, ее тело забилось в судорогах под тяжестью мужа. Сатору издал глухой, звериный рев. Его мышцы напряглись до предела, и он мощно излился в нее, чувствуя, как ее собственная разрядка пульсирует вокруг него, утягивая его в абсолютную бездну наслаждения. Он рухнул на нее, тяжело дыша, покрытый потом, не в силах даже пошевелиться. Тишина в кубикулуме казалась густой, как сироп, прерываемая лишь их бешеным, синхронным дыханием. Сатору медленно перекатился на спину, увлекая Утахиме за собой, прижимая ее к своей груди. Он зарылся лицом в ее влажные волосы, его грудная клетка всё еще ходила ходуном. На его губах играла улыбка человека, который только что завоевал весь мир и понял, что этот мир принадлежит только ему. — Я же говорил тебе, Гайя, — прохрипел он, целуя ее в макушку, его голос вибрировал от сытого, безграничного удовлетворения. — Я знаю, что делаю. Теперь ты расцвела по-настоящему. И ты будешь цвести для меня каждую ночь. Тяжелое, хриплое дыхание Сатору постепенно выравнивалось, нарушая густую тишину спальни. Впервые за всё время их брака он не отстранился сразу после того, как получил свое. Напротив, он лениво перекатился на бок, увлекая Утахиме за собой, и плотно прижал ее спиной к своей широкой груди. Его большая, всё еще влажная от пота ладонь собственнически легла на ее живот, поглаживая расслабленные мышцы. Сатору зарылся носом в разметавшиеся по подушке темные волосы жены, вдыхая смешанный аромат розового масла, секса и ее собственного, едва уловимого запаха. — Ты была великолепна, Гайя, — его голос звучал как низкое, вибрирующее мурлыканье крупного хищника, который только что плотно пообедал. — Я чувствовал, как ты дрожишь. Как ты отзываешься на меня. Он лениво, с обманчивой нежностью провел губами по ее влажной шее, целуя пульсирующую венку. — Наша маленькая сделка оказалась идеальной. Мой гладиатор настраивает этот прекрасный инструмент, а я на нем играю. И все счастливы. Разве я не гений? Утахиме лежала в кольце его рук, чувствуя себя абсолютно обессиленной. Ее тело, пережившее два сокрушительных оргазма подряд, казалось невесомым, но разум всё еще отказывался принимать новую реальность. Она наслаждалась. Она, римская матрона, получила невероятное, постыдное удовольствие от этой извращенной, спланированной ее же мужем игры. Сатору сломал ее, перекроил под себя и теперь довольно поглаживал свое творение. Она хотела ответить ему что-то колкое, хотела напомнить о своей гордости, но не успела. Тишину кубикулума разорвал резкий, настойчивый стук в массивные дубовые двери. Сатору мгновенно напрягся. Ленивая нега слетела с него в ту же секунду, уступая место ледяной концентрации римского легата. В доме Годжо никто из рабов не посмел бы беспокоить хозяина ночью, тем более когда он уединился с женой. — Господин! — сквозь толстое дерево прозвучал голос Сугуру. В его тоне не было и следа той бархатной нежности, с которой он недавно шептал Утахиме слова утешения. Это был голос воина, объявляющего тревогу. — Простите за вторжение. Экстренное донесение с Капитолия. Сатору грязно выругался на вульгарной латыни. Он резко отстранился от Утахиме, сбросил с себя пурпурное покрывало и в два шага пересек комнату, на ходу натягивая на обнаженное тело простую тунику. Железный засов лязгнул, и дверь распахнулась. Сугуру стоял на пороге, держа руку на рукояти короткого меча. За его спиной, в мерцающем свете факелов коридора, виднелся запыхавшийся раб-гонец с бледным от ужаса лицом. — Что стряслось? — рявкнул Сатору, его прозрачные глаза сузились. — Сенатор Дзенин созвал экстренное ночное заседание Курии, — чеканя слова, доложил гладиатор. — Они используют ваше отсутствие в последние месяцы. Дзенин обвиняет вас в государственной измене, Сатору. Он заявил, что вы искусственно задерживали обозы с зерном из Египта, чтобы спровоцировать голодный бунт плебса и на волне хаоса потребовать себе диктаторские полномочия. Утахиме, торопливо заворачиваясь в простыню, потрясенно ахнула. Измена. Это было не просто политическое обвинение — это был смертный приговор. Если Сенат проголосует против него до рассвета, Сатору объявят врагом Республики. Его имущество конфискуют, а его самого сбросят с Тарпейской скалы. А вместе с ним уничтожат и весь его род — включая ее. Сатору замер на секунду. А затем... он холодно, хищно рассмеялся. — Старые, трусливые шакалы, — процедил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Они решили ударить ночью, думая, что я буду слишком утомлен дорогой и... домашними делами, чтобы успеть собрать своих сторонников. Дзенин всегда был слишком нетерпелив. Он резко развернулся к Утахиме. Взгляд патриция был колючим и собранным. Игры кончились. Рим требовал крови. — Гайя. Оденься и не покидай это крыло, — приказал он тоном, не терпящим возражений. Затем он подошел к Сугуру. Между мужчинами повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение. — Прикажи седлать лошадей и подними моих ликторов. Я еду в Курию. Если этот старый стервятник хочет политической бойни, я устрою ему такую резню, что Тибр покраснеет от их тог. — Доминус, улицы могут быть небезопасны, — предупредил Сугуру. — Люди Дзенина наверняка уже расставили засады на пути к Форуму. Я иду с вами. — Нет, — Сатору положил тяжелую руку на плечо гладиатора. Его голос снизился до угрожающего шепота. — Ты останешься здесь. Мои враги знают, что моя жена — моя единственная уязвимая точка. Если Курия проголосует против меня, преторианцы Дзенина придут сюда еще до рассвета, чтобы арестовать Гайю и использовать ее для шантажа. Сатору бросил взгляд через плечо на побледневшую Утахиме, а затем снова посмотрел в темные глаза своего лучшего бойца. — Охраняй ее, Сугуру. Если кто-то из людей Дзенина переступит порог этого домуса — убивай на месте. Никакой пощады. А если к утру я не вернусь или придет весть о моем аресте... — Сатору сделал паузу, его челюсти сжались. — Бери мою жену, лучших лошадей и увози ее из Рима. На юг, в Неаполь, а оттуда морем на Сицилию. Понял меня? Головой за нее отвечаешь. Сугуру вытянулся в струну. В этот момент он был не тайным любовником, а преторианцем, принимающим приказ, от которого зависела жизнь. — Клянусь богами, господин. Никто не тронет ее, пока я жив. Сатору коротко, удовлетворенно кивнул. Он накинул тяжелую тогу с пурпурной каймой, превращаясь из разгоряченного любовника в одного из самых могущественных и опасных людей Рима, и, не оглядываясь, стремительно покинул спальню. Эхо его шагов стихло вдали. Утахиме осталась стоять посреди огромной, смятой постели, кутаясь в тонкий шелк. Воздух в комнате, еще недавно густой от страсти, теперь казался ледяным. Золотая клетка дома Годжо внезапно превратилась в осажденную крепость. Она перевела взгляд на Сугуру. Гладиатор вошел в комнату и бесшумно закрыл дверь, задвинув тяжелый засов. Он вытащил из ножен свой короткий меч, проверяя баланс, и его глаза, темные и опасные, встретились с ее испуганным взглядом. Политика Рима только что жестоко вторглась в их хрупкий, извращенный мир, и теперь до самого рассвета им предстояло ждать, решит ли Сенат их судьбу.