Марионетки своих предков (1 часть)

Антон проснулся. Не оказался в новой временной точке, не провалился сквозь землю в очередной кошмар — а проснулся по-настоящему. В доме, который они снимали. На кровати, на которой спал уже несколько дней. Под лоскутным одеялом, пахнущим травами и деревом. Солнце било в окно — яркое, наглое, полуденное. Где-то за стеной гремели тазами, перекликались голоса, звенела посуда. Жизнь кипела. Но не та, вялая, туристическая, к которой он привык. А какая-то другая — полная, густая, праздничная. Антон сел. Голова не болела — это было странно после всего, что он видел. После Мальвины, после крови, после того, как она смотрела на него мёртвыми глазами и обещала вернуться. Он должен был чувствовать боль. Но не чувствовал. Он осторожно встал, подошёл к окну. За окном, на улице, кипела работа. Люди суетились — не те несколько туристов, которых он видел в первый день, а много. Десятки. Женщины в ярких сарафанах таскали подносы с едой, мужики в домотканых рубахах носили брёвна, складывая их в две огромные пирамиды для костров. Кто-то плел венки из полевых цветов, кто-то украшал берёзовыми ветками длинные столы. А в центре поляны, там, где ещё вчера были просто утоптанная трава, сейчас возводили нечто более сложное. Брачный алтарь. Антон узнал его по рисункам в той старой книге. Два столба, перекрещённых на вершине, обвитых лентами и колосьями. Вокруг — круг из камней, внутри — свежие цветы.       — Что за чертовщина? — прошептал он. Он нерешительно шагнул за порог. И сразу попал в крепкие, медвежьи объятия.       — Тоха! Ты чего до обеда спишь в свой самый важный день? Рома. Антон отстранился, оглядел друга и чуть не поперхнулся воздухом. Рома был одет в белую льняную рубаху, заправленную в обычные тёмные портки. На ногах — соломенные сандалии, обмотанные сыромятными ремнями. Казалось, он только что сошёл с экрана исторического фильма, а не с турбазы для туристов. Даже волосы его, вечно взлохмаченные, были сегодня аккуратно зачёсаны назад и перехвачены кожаным шнурком.       — Рома? — выдавил Антон, не веря своим глазам. — Ты… что на тебе?       — А чё такое? — Рома посмотрел на себя, будто не понимая вопроса. — Нормально же. Алиска сказала, все свои так ходят на обряд. Не чужие же мы теперь. Он хлопнул Антона по плечу — крепко, по-дружески, совсем как тот Рома, которого Антон знал. Но в этом жесте было что-то новое. Какая-то расслабленная уверенность. Будто он наконец перестал играть роль городского гопника и стал тем, кем должен был быть.       — Ты чего такой кислый? — продолжал Рома, встряхивая Антона. — Алиска во всю готовится, вся деревня готовится, а ты спишь? Неправильно это. Антон смотрел на него в полной растерянности. Страх — липкий, холодный — шевельнулся где-то в солнечном сплетении. Он смотрел на Рому, на его одежду, на его спокойное, счастливое лицо — и не понимал, кто перед ним. Друг? Или кто-то, кто надел его кожу, как перчатку? Вопросы терзали Антона. Где настоящий Рома? Куда делись его спортивные костюмы, его бабочка, его вечная злость на отца? И почему он так легко, так естественно вписался в эту чужую, древнюю жизнь? Но рациональная часть мозга — та, которая спасла его не раз и не два — подсказала: не задавай вопросов. Не показывай, что ты ничего не понимаешь. Поддыгрывай. Притворись дурачком. И, может быть, выживешь.       — Событие? — осторожно спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова гудит… никак не могу понять, о чём ты?       — О чём я? — Рома засмеялся — громко, заливисто, запрокинув голову. — Твоя свадьба, Тоха! Сегодня же ваша свадьба с Алиской! Ты чего, забыл, что ли? Всё село гуляет, девки веночки плетут, кабан уже на вертеле крутится, а ты — «о чём?». Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног. В прямом смысле. Его качнуло, и Рома подхватил его под локоть.       — Э, Тоха, ты это, держись. Переволновался, да? Ничего, бывает. Я тоже перед боями трясся иногда. А ты — нормально. Алиска тебя любит, всё пучком будет.       — Алиска… — повторил Антон, словно пробуя имя на вкус. — Любит…       — А то! — Рома подмигнул. — Ты посмотри, как она вокруг тебя скачет. Такую девку отбить — это надо уметь. Не каждый бы справился. «Отбить», — пронеслось в голове у Антона. Он вспомнил Катю. Вспомнил, как они расстались в прошлый раз — или в той реальности? — на поляне, среди тумана и собак. Где Катя сейчас? Тоже готовится к свадьбе? Или сидит в своей избе, грызёт ногти и ждёт, когда это безумие кончится?       — А где… — начал Антон и запнулся. — Где Катя?       — Катька? — Рома махнул рукой в сторону одного из домов. — А вон, помогает Алиске облачаться. Они теперь подруги, не поверишь? Как ты с Алиской сошёлся — так они в первый же день помирились. Бабы — они такие. Антон проследил за его взглядом. У дома, где жила Алиса, действительно суетились женщины. Среди них он заметил знакомый светлый силуэт. Катя. В длинном сарафане, с распущенными волосами, украшенными живыми цветами. Она что-то несла в руках — то ли поднос, то ли венок — и улыбалась. Улыбалась по-настоящему, не той дежурной, меркантильной улыбкой, которую Антон привык видеть. Другой. Счастливой.       — Видишь? — Рома ткнул его локтем в бок. — Все счастливы. И ты будь.       — А ты? — спросил Антон, глядя в глаза другу. — Ты счастлив? Рома задумался. Всего на секунду. Потом улыбнулся — кривовато, по-своему, по-роминому.       — Знаешь, Тоха, я тут думал. В городе я вечно злой был. На отца, на мать, на всех. А тут… — он развёл руками, обводя деревню, поляну, горы, небо. — А тут я просто есть. И меня не за что ненавидеть. Никто не ждёт от меня, что я стану чемпионом или дворником. Просто живу. Он помолчал.       — И девки тут, знаешь, настоящие. Не то что наши — накрашенные, пустые. Живые. — Он хохотнул. — И готовят как богини. Антон смотрел на него и не узнавал. И одновременно узнавал. Будто всё это время Рома был не собой, а сейчас — наконец — стал.       — Пойдём, — сказал Рома, беря его за плечо. — Умыться надо. Одеться. Там для тебя рубаху приготовили. И венок. Жених, всё-таки.       — Венок? — переспросил Антон.       — Ага. Как у древних славян. Алиска сказала, так положено. Я, если честно, не понял, но спорить не стал. Она в этих делах умная. Рома потянул его к дому, но Антон на секунду замер. Обернулся. Посмотрел на поляну, на алтарь, на суетящихся людей, на Катю с цветами в волосах, на горы, на небо — и вдруг понял. Нужно бежать. Мысль пришла не как озарение — как удар. Холодный, отрезвляющий, от которого перехватило дыхание. Это не правда. Всё это — не правда. Он смотрел на Рому — белая рубаха, соломенные сандалии, счастливое беззаботное лицо. Рома, который всегда носил спортивные штаны и вечно был готов к драке. Рома, который ненавидел отца и не простил мать. Рома, который крутил бабочку между пальцами и отвечал ударом на любой косой взгляд. Этот человек, стоящий сейчас перед ним в льняной рубахе и с улыбкой до ушей — не Рома. С ним что-то сделали. Антон перевёл взгляд на Катю — она смеялась, кружась среди местных женщин, венок из васильков держался на её светлых волосах как родной. Катя, которая визжала при виде паука, требовала розетку в каждой комнате и мечтала о жизни в большом городе. Сейчас она стояла босиком на траве и была счастлива. Но не настоящим счастьем — другим. Чужим. Надетым, как маска. Антон поискал глазами Полину и нашёл её у колодца. Она гладила огромного пса — Каштана — и улыбалась. Полина, которая ненавидела собак всей душой, которая не могла находиться с ними в одной комнате, которая в детстве чуть не умерла от их зубов. Теперь она сидела на корточках и чесала за ухом лохматую дворнягу. Ничего не осталось от прежней Полины. Её вывернули наизнанку. Невозможно полностью изменить человека простой сменой обстановки за пару дней. Даже за неделю. Даже за месяц. Это не переосмысление, не катарсис, не внезапное прозрение. Это — насилие. Над разумом, над душой, над памятью. Антон вспомнил розовое молоко. Вспомнил волос в пироге. Вспомнил, как сам пил эту дрянь, не зная, не понимая, не веря. Полина любит собак? Катя не ревнует и не тянется в город? Рома простил родителей и стал… мягче? Проще? Нет. Нет, нет, нет. Их переписали. Зашили новые воспоминания, новые чувства, новые желания. Оставили тела — сменили души. Бежать. Бежать нужно было. Прямо сейчас. Не раздумывая. Но как? Лошадей нету. Машины нету. Карты нету. Телефон не ловит сеть. Дорога через лес — пять часов пешком в лучшем случае, а его найдут раньше. Дед Назар знает каждую тропинку. Вовка поймает в два счета. Антон стиснул зубы. В голове билась одна мысль, холодная и чёткая, как лезвие бабочки, которую он когда-то видел в руках у Ромы. Остаётся ждать чуда. И подыгрывать этому спектаклю.       — Тоха, ты чего встал? — окликнул Рома. — Идём, там уже всё готово. Антон медленно выдохнул. Спрятал страх глубоко внутрь — туда, где его не увидят. Улыбнулся — той улыбкой, которую от него ждали. Шагнул за Ромой через порог. В доме было тесно от людей. Пахло воском, травами и ещё чем-то сладким — мёдом, или ладаном, или тем самым зельем, которое по капле добавляли в еду, пока он спал. Антон постарался не вдыхать глубоко. За ним в дом вошли Кузьма и Вовка. Кузьма — широкий, бородатый, с добродушным лицом, которое Антон раньше считал безобидным. Теперь он смотрел на это лицо и видел другого человека. Не злого. Но чужого. Очень чужого. Вовка — черноволосый, щетинистый, с руками, способными задушить медведя. Он улыбался. Тоже добродушно.       — Ну, жених! — воскликнул Кузьма, потирая ладони. — Раздевайся. Антон посмотрел на него в растерянности и шоке. В голове пронеслось что-то совсем не то. Не те картинки. Другое. Он вспомнил, как в городе, в их компании, такие шутки были нормой. Рома постоянно прикалывался про раздевания, про «смотри, какой стеснительный». И Антон всегда отшучивался, краснел, отмахивался. Сейчас было не до шуток.       — Зачем? — спросил Антон. Робко. Плохо сыгранно. Неправильно. Кузьма посмотрел на него с непоняткой. Нахмурился. Переглянулся с Вовкой. Те пожал плечами.       — Как зачем? — Кузьма развёл руками. — Наряжать тебя будем. Как у вас, городских, говорят? Не по этикету вы одеты. А у нас обряд. Жених должен быть в правильной рубахе. В правильных портах. Иначе боги не увидят, не благословят. Он шагнул вперёд, и Антон машинально сделал шаг назад — упёрся в стену.       — Да не бойся ты, — хохотнул Вовка. — Не съедим. Оденем только. Дело привычное. Рома тоже шагнул к нему, положил руку на плечо — по-дружески, как всегда.       — Тоха, ты чего дёрганый такой? Всё нормально. Обычная одежда. Я уже примерил, удобно. Обычная одежда. Антон посмотрел на рубаху Ромы. Белая, домотканая, с вышивкой по вороту. Красивая. Правильная. «По этикету».       — Ладно, — выдавил он. — Давайте. Кузьма довольно закивал. Вовка уже тянул с вешалки льняную рубаху — точно такую же, как у Ромы, только с другой вышивкой. Антон начал расстёгивать пуговицы своей рубашки. Городской, обычной, той, в которой он приехал сюда. Руки его почти не дрожали — он заставлял их слушаться. Он играл роль. Он делал то, что от него ждали. Спектакль продолжался. Но в голове, набатом, билась одна мысль: «Как только представится возможность — я уйду. В лес. В горы. В никуда. Но я не останусь здесь. Не стану одним из них». Вовка протянул ему рубаху. Антон взял. Ткань была мягкой, прохладной, пахла льном и чем-то ещё — полынью. Он надел. Хорошо, что никто не попросил снимать штаны. Пока.       — Ну, вот и славно, — Кузьма отошёл на шаг, оценил. — Жених настоящий. Алиска будет довольна. За окном запели. Сначала одна женщина, потом другая. Песня была древней, тягучей, слова — незнакомыми, но от них почему-то щемило сердце.       — Выходить пора, — сказал Рома. — Ждут уже. Антон кивнул. Он вышел на крыльцо. Солнце ударило в глаза — яркое, чужое, не городское. Люди обернулись к нему, заулыбались. Кто-то зааплодировал. Детишки подбежали поближе, рассматривая «жениха». Антон смотрел на них. На Катю с цветами. На Полину с собакой. На Рому в льняной рубахе. И знал — это не они. Он подыгрывал. Ждал чуда. Но чуда не было. Только солнце, песни и алтарь, сложенный из камней и веток. Только запах полыни и приближающаяся тьма. Все собрались у столов. Столы ломились от изобилия — Антон таких застолий не видел даже в самых дорогих ресторанах, куда иногда затаскивала его Катя. Целые кабаны, запечённые с яблоками, рыба в меду, пироги с ягодами и мясом, грибы в сметане, соленья, мочёные яблоки, кувшины с квасом и брагой. Горы еды. Реки питья. Но Антон не чувствовал голода. Во рту было сухо, каждый кусок вставал поперёк горла. Он сидел рядом с Ромой и механически жевал, не чувствуя вкуса. Только ждал. Ждал момента, когда никто не будет смотреть. Рома увлечённо разговаривал с Кузьмой. О чём — Антон не слушал. Голоса сливались в общий гул, слова теряли смысл. Люди за соседними столами смеялись, чокались, что-то обсуждали — каждый был поглощён своей историей, своей радостью, своей ложью. Никто не смотрел на Антона. Лес был рядом. Антон видел его краем глаза — тёмный, спасительный, густой. Если добежать до первых деревьев, если не оглядываться, если петлять между стволами… Может, успеет. Может, не найдут. Он начал тихо вставать. И в ту же секунду тяжёлая рука пригвоздила его обратно к скамье. Антон замер. Пальцы, впившиеся в плечо, были как клещи. Костяшки хрустнули. Вовка наклонился к его уху. Антон почувствовал запах — перегаром, табаком и ещё чем-то кислым, животным. Голос, который зашептал, был совсем не тем, каким Вовка разговаривал раньше.       — Куда-то собрался, жених? — прошептал он. Слово «жених» он выделил особенно низким тембром. В нём не было ни капли той добродушной деревенской насмешки, которую Антон слышал раньше. Только металл. Только острая, холодная угроза. Адреналин ударил в голову. Мир на секунду потерял цвета, звуки стали резкими, слишком громкими. Антон говорил первое, что приходило на ум, не думая, не взвешивая, не просчитывая последствий.       — К жене! — выпалил он, и голос его прозвучал слишком громко, почти выкрикнуто. — Хотел… увидеть её перед обрядом. Не терпится. Он чувствовал, как ложь выходит из него комом, как каждый звук режет горло. Но Вовка, кажется, не замечал. Или замечал, но не показывал. Рука на плече сжалась ещё сильнее. Антон закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Прошло пять секунд. Десять. Может, целая вечность.       — Вообще у нас так не принято, — медленно произнёс Вовка. — Видеть невесту до свадьбы. Это к беде. К неурожаю. К мёртвым детям. Он помолчал. Антон чувствовал его дыхание на своей шее — горячее, тяжёлое, как у зверя.       — Но для тебя, городского, можно сделать исключение. — Вовка выпрямился, и его голос снова стал громким, весёлым, каким его знали все. — Думаю, она будет не против… поговорить со своей судьбой. Я тебя отведу. Антон не успел ничего сказать. Вовка подхватил его под мышки — грубо, небрежно, как мешок с картошкой — и потащил прочь от стола. Рома проводил их удивлённым взглядом, но вставать не стал. Кузьма только махнул рукой: «Идите, идите, дело молодое». Они шли через всю деревню. Люди расступались перед Вовкой, как вода перед носом лодки. Кто-то улыбался, кто-то крестился, кто-то отводил глаза. Антон пытался идти сам, но его практически несли.       — Не дёргайся, — шепнул Вовка. — Хуже будет. Перед домом Алисы он остановился. Отворил дверь — не стучась, не спрашивая. Внутри было темно после яркого солнца, и Антон не сразу разглядел фигуру у окна.       — Привёл, — сказал Вовка, вталкивая Антона внутрь. — Поговорите. Дверь за его спиной закрылась. Щёлкнула задвижка. Антон остался один. В полутьме. С ней.       — Не мог подождать? — раздался голос из комнаты. Мягкий. Спокойный, как вода в Катуни в безветренный день. — Или… у тебя много вопросов, на которые ты жаждешь ответа? Алиса хихикнула — тихо, беззлобно, почти по-дружески.       — Дай угадаю. Тебе приснился сон. Ты увидел своего прадеда, мою прабабушку и мою… двоюродную прабабушку? — Секунда молчания. Тишина была такой плотной, что Антон слышал, как бьётся его собственное сердце. — Можешь не отвечать. Я знаю ответ. Алиса шагнула в дверной проём. Игра света — заходящее солнце за окном, тусклый огонь лучины в углу — полностью скрывала её черты, оставляя только силуэт. Высокий. Тонкий. Длинные волосы падают на плечи. И знакомая, до боли, до дрожи в коленях, посадка головы — чуть набок, как у Мальвины, когда она смотрела на Сергея. Но это была не Мальвина. Это была Алиса. И она знала. Антон чувствовал, как страх поднимается изнутри, заполняет лёгкие, мешает дышать. Слова сами срывались с губ — необдуманные, панические, настоящие.       — Что ты хочешь? — спросил он, и голос его дрожал. — Убить меня? Отомстить? Я не виноват! Это мой прадед! Да я даже знать о нём ничего не знал! А если бы и знал, то что это меняет? Я не совершал этого! Он говорил, и каждое слово было пропитано ужасом. Ужасом за свою жизнь. За то, что она оборвётся здесь, в этой глухой деревне, на этом странном празднике, под пение древних песен. Алиса засмеялась. Громко. От души. Схватилась за живот, запрокинула голову, и смех её разлетелся по комнате, ударился в стены, вернулся эхом. Антон замер, не понимая.       — Убить? — сквозь смех выдохнула она, вытирая выступившие слёзы. — Если бы я хотела убить, то могла бы сделать это в самый первый день. Могла бы ударить тебя камнем, когда мы купались. Могла бы подсыпать в молоко Яд. У меня столько возможностей было. Алиса шагнула к Антону. Вплотную. Так близко, что он чувствовал тепло её тела, запах трав и дыма, и ещё что-то неуловимое — то, что было только у неё. То, от чего у него захватывало дух с первой минуты знакомства. Она посмотрела ему в глаза — не отрываясь, не моргая, будто пыталась прочитать что-то на самом дне его души. Потом небрежно поправила воротник его рубашки — жест, в котором было столько интимности, что Антон с трудом сглотнул.       — Глупый ты, — прошептала она. — Так ничего и не понял. Её пальцы задержались на воротнике, чуть касаясь его шеи.       — Да, может, мои прабабушки и не ангелы. Но они не заслуживали предательства и смерти. Ни одна из них. Антон хотел что-то сказать, возразить, но Алиса обхватила его лицо обеими руками — крепко, не давая отвести взгляд. Её ладони были горячими, почти обжигающими.       — Знал бы ты, какую боль я испытываю, — прошептала она сквозь зубы, и в голосе её впервые не было ни игры, ни притворства. — «Местью жить мне после смерти». Думаешь, это было проклятие на твой род? Нет. Она приблизила своё лицо к его — на расстояние поцелуя.       — Я чувствую то же, что и Мальвина. Боль. Злость. Обиду. И в то же время — любовь. От этого осознание содеянного твоим прадедом ещё больше меня поражает. Ох, как же сильно она любила! И даже после смерти — любит. Глаза её наполнились слезами, но ни одна не скатилась. Она держала их в себе, как держат яд, чтобы использовать в нужный момент.       — Твой прадед смотрел на неё так же, как ты смотришь на меня сейчас. С тем же страхом, с тем же желанием, с той же нежностью. И что он сделал? Предал. Привёл убийц. Смотрел, как её режут, как она истекает кровью, как зовёт его по имени. И молчал. Алиса резко отстранилась. Подол её сарафана взмыл в воздух, когда она развернулась и подошла к полке, на которой лежала та самая книга. Старая, в кожаном переплёте, с медными застёжками. Та, что писала Карина. Та, что читала Полина. Та, в которой был рецепт розового молока. Она взяла книгу в руки, погладила обложку, как гладят любимого человека.       — Хочешь ты этого или нет, но ты встанешь со мной под алтарь. Произнесёшь слова клятвы. — Алиса посмотрела на него через плечо, и в её взгляде не было просьбы. Только требование. Только правда. — А иначе я никогда не отпущу твоих друзей. Прикажу им идти в лес, пока ноги в кровь не сотрутся. Пока ветки не сдерут каждый лоскуток кожи с их лиц. Антон стоял в оцепенении. Ужас пронзал его тело, словно тысячи игл, впивающихся в кожу, в мышцы, в кости. Он смотрел на Алису и не узнавал её. Или, может, только сейчас впервые узнавал настоящую.       — Зачем? — выдохнул он. Голос его был чужим, надломленным.       — Чтобы замкнуть этот проклятый круг, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Обряд был начат, и он должен быть закончен. Мальвина… она ведь так и не упокоилась. Именно её ты видел на Мёртвом озере. Её силуэт, её волосы, её глаза. Она знала, что рано или поздно ты придёшь. И ответишь за ошибки своего предка. Она повернулась. Книгу держала перед собой, как щит. Или как доказательство.       — Именно для этого я и сделала приворот. Не чтобы ты меня полюбил — ты и сам на меня смотрел. А чтобы ты остался. Чтобы не сбежал, когда начнёшь догадываться. Чтобы твои друзья стали заложниками, а ты — невольным участником.       — А если бы я не приехал? — спросил Антон. — Если бы выбрал другой тур? Другую базу? Алиса улыбнулась. Безрадостно.       — Ты бы приехал. В любом случае. В любой год. В любой месяц. Мальвина ждала. Я ждала. Рано или поздно судьба привела бы тебя сюда. Или ты думаешь, случайно ты выбрали именно этот тур? Именно эту дату? Именно эту базу? Антон похолодел.       — За вами следят, — сказала Алиса. — Всегда. Духи, боги, судьба — называй как хочешь. Они привели тебя. И теперь ты здесь. И теперь ты сделаешь то, что должен.       — А если откажусь? — в последний раз спросил он. Алиса подошла к нему. Остановилась в шаге. Посмотрела сверху вниз — она был чуть выше.       — Захотела бы, превратила в марионетку, как и твоих друзей, — сказала она. — Но Мальвина хотела, чтобы ты всё понимал. Боялся. Раскаивался. Она не хочет бездушную куклу. Она хочет, чтобы ты знал — за что расплачиваешься. За чьи грехи. Чьей кровью. Антон опустил голову.       — Я понял, — сказал он.       — Что ты понял? — спросила Алиса.       — Что у меня нет выбора.       — Выбор есть всегда, — повторила она свои же слова. — Ты можешь уйти. Один. И оставить их здесь. Навсегда. Можешь остаться — и попытаться меня понять. Можешь жениться и ненавидеть меня всю жизнь. Можешь попробовать полюбить.       — А ты? — Антон поднял глаза. — Ты можешь меня полюбить? Алиса молчала долго. Так долго, что Антон уже не ждал ответа.       — Я уже люблю, — сказала она наконец. — И ненавижу за это себя. Потому что ты — внук того, кто убил её. И ты — единственный, кто может её отпустить.       — Думаешь, все эти пляски, заигрывания, купание — всё это было игрой? — Алиса усмехнулась, но в усмешке её не было злорадства. Только горечь. — Нет. Она взяла его за подбородок, заставила смотреть в глаза. Не агрессивно — требовательно. Будто от этого взгляда зависело всё.       — Да, возможно, я и притворялась простодушной, глупой, деревенской девчушкой. Но я точно знаю, что чувствую. И ты ведь чувствуешь то же самое? — Она вглядывалась в его лицо, в расширенные зрачки, в побелевшие губы. — А знаешь почему? По лицу вижу, что догадываешься. Антон молчал. Он действительно догадывался. Страшная, нелепая мысль пришла к нему ещё в тот момент, когда он увидел прадеда и Мальвину. Когда понял, как сильно они любили друг друга. Как сильно — до сих пор.       — Как раз таки потому, что твоему прадеду тоже сделали приворот, — сказала Алиса, подтверждая его самые страшные подозрения. — Не Мальвина. Не я. Карина. Она хотела, чтобы сестра была счастлива. Чтобы Сергей не мог её разлюбить. Никогда.       — Но Сергей всё равно…       — Предал? — закончила Алиса. — Да. Потому что приворот не отменяет свободу воли. Он не делает из человека зомби. Он просто связывает. Навеки. Она отпустила его подбородок, провела рукой по его щеке — почти ласково.       — Хочешь ты этого или нет, но мы связаны. Убьёшь меня — всё останется. Я убью тебя — всё останется. — Она говорила спокойно, будто перечисляла факты, а не решала их судьбы. — У нас с тобой два пути — убить друг друга или жить вместе. Потому что нас всегда будет тянуть друг к другу. Всегда. До самой смерти.       — И после? — хрипло спросил Антон.       — И после, — кивнула Алиса. — Как Мальвину тянет к Сергею. Через смерть. Через время. Через ненависть. Она отошла к окну, провела пальцем по стеклу. За окном уже зажигали первые костры, народ собирался на поляне.       — Но зачем ты приворожила всех? — спросил Антон. Голос его звучал глухо. — Рому, Катю, Полину. Зачем превратила их в… в своих марионеток? Алиса обернулась. В глазах её мелькнуло что-то похожее на стыд — но только на секунду.       — Ультиматум, — сказала она просто. — Чтобы ты не сбежал. Понимаешь, я могла бы приворожить и тебя. Так же, как их. Сильно. До полного подчинения. Ты бы делал всё, что я скажу. Глазами хлопал, на свадьбу согласился, жил бы со мной до старости и не знал, что ты — не ты. Она замолчала, собираясь с мыслями.       — Но Мальвина не захотела. Она сказала: «Пусть он будет собой. Пусть боится. Пусть ненавидит. Пусть выбирает сам. Так честнее».       — Честнее? — Антон горько усмехнулся. — Ты держишь в заложниках моих друзей и говоришь о честности? Алиса посмотрела на него долгим взглядом.       — Не переживай, я их отпущу. Когда ты выполнишь свою часть сделки.       — Какую часть?       — Свадьбу, — Алиса развела руками. — Обряд. Клятву. После этого чары рассеются. Каждый вспомнит, кто он. Каждый сможет уйти. Или остаться. Я не держу.       — А если я не соглашусь? Алиса подошла к нему, встала вплотную. Посмотрела сверху вниз — и Антон увидел в её глазах то, чего боялся больше всего. Не злость. Не угрозу. Только усталость.       — Тогда они останутся здесь навсегда, — тихо сказала она. — Счастливыми. Без страхов. Без памяти. Без прошлого. И ты будешь ходить по этой деревне, смотреть на них и знать, что ты мог это прекратить, но не захотел. Она отошла, подобрала с полки сухой цветок — василёк, уже рассыпающийся.       — Я не хочу тебя заставлять, Антон. Я хочу, чтобы ты сам выбрал. — Она посмотрела на него через плечо. — Но выбор у тебя только один. Свадьба. Или твои друзья навсегда останутся здесь. Третьего не дано. Антон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       — А если я всё равно сбегу? Один. Без них. Алиса улыбнулась — грустно, по-настоящему.       — Не сбежишь, — сказала она. — Потому что ты — не он. Ты — не Сергей. Ты не предашь.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что я смотрела на тебя все эти дни. — Она шагнула к нему, взяла его руки в свои. — Потому что ты мог уйти в первый же день, когда понял, что что-то не так. Не ушёл. Потому что ты волновался за Полину, переживал за Катю, искал их, когда они пропали. Потому что ты сейчас стоишь здесь, слушаешь меня, не пытаешься ударить, не пытаешься выбежать в лес. Потому что ты — другой. Антон смотрел на неё. На её руки, сжимающие его пальцы. На веснушки, рассыпанные по переносице. На зелёные глаза, в которых больше не было ни игры, ни маски.       — А если я останусь, — спросил он тихо. — Что потом? Алиса выдохнула — будто долго задерживала дыхание и наконец отпустила.       — Потом… — она провела большим пальцем по его ладони. — Потом мы попробуем жить. По-настоящему. Без проклятий. Без приворотов. Без Мальвины за плечом.       — А она? Мальвина?       — Мальвина уйдёт, — сказала Алиса. — Когда круг замкнётся, когда ты скажешь клятву, она наконец упокоится. И перестанет бродить по лесам. Перестанет смотреть на меня по ночам. Перестанет… напоминать, что я должна ненавидеть. Антон закрыл глаза. В голове гудело — от всего, что он узнал, от всего, что видел. От Мальвины, умирающей под ударами. От Сергея, плачущего над её телом. От розового молока. От рыжих волос в пироге. От глаз Алисы, которые сейчас смотрели на него с надеждой — настоящей, не притворной.       — Я согласен, — сказал он. — Но у меня есть условие.       — Какое?       — Дай мне слово, что они уйдут. Все. Рома, Катя, Полина. Сегодня же. Как только закончится обряд. Алиса кивнула.       — Слово.       — И ещё, — Антон открыл глаза, — никогда больше не делай этого. Ни с кем. Ни приворотов, ни марионеток. Никогда. Алиса помолчала.       — Обещаю, — сказала она. — Клянусь Катунью. Клянусь горами. Клянусь Мальвиной. Она протянула ему руку.       — Идём, Антон. Там нас ждут. Он взял её за руку. Пальцы сплелись. За окном зажглись костры. Запели песни. И деревня, замершая в ожидании, наконец выдохнула.