Кровь и огонь

Антон и Алиса вышли из дома. Рука её сжимала его ладонь так сильно, что кожа скрипела, будто вот-вот готова была лопнуть, выпуская наружу кости. Антон стиснул зубы, стараясь терпеть, но пальцы немели, и он не понимал — откуда в этой тонкой, изящной девушке такая сила. Страх, что он убежит? Злость, что до сих пор сомневается? Или то, что она сама называла любовью, но которая на поверку оказывалась просто невыносимой, всепожирающей ненавистью? К нему. К себе. К миру, который сделал её такой. Он не знал. И предпочитал не думать. Они шли через поляну, и люди расступались перед ними, как вода перед носом лодки. Улыбались. Кланялись. Кто-то крестился. Антон смотрел на них краем глаза — и не мог отделаться от ощущения, что все они ненастоящие. Искусственные. Вырезанные из дерева и раскрашенные яркими красками, чтобы походить на живых. У алтаря он увидел Рому. Тот стоял, приобнимая Катю за плечи, по-дружески, без той прежней напряжённости, которая всегда была между ними. Катя не сопротивлялась. Она улыбалась — той самой чужой, стеклянной улыбкой, которую Антон видел на её лице весь этот день. Улыбкой куклы, которая рада, но не знает, чему. Рядом с ними топталась Полина, поглаживая огромного пса, положившего голову ей на колени. Все они смотрели на Антона. Смотрели одинаково — широко открытыми, счастливыми, пустыми глазами. И от этого взгляда Антона передёрнуло. Он знал это чувство. Оно называется «жуткая долина» — так психологи называют страх, который человек испытывает перед реалистичными фигурами, куклами, аниматрониками, которые почти как люди, но всё равно не люди. Не живые. Стеклянные глаза, правильные улыбки, идеальные позы — и полное отсутствие того неуловимого, что делает человека человеком. Рома и Катя были именно такими. Почти настоящими. Почему-то правильными. Но не живыми.       — Не смотри на них, — тихо сказала Алиса и мягко ткнула его локтем в бок. — Сейчас не время. Антон кивнул, отвёл взгляд. Но ощущение липкого, холодного ужаса осталось. Оно вползло под кожу, зашевелилось где-то в груди, и он уже не мог от него избавиться. Они подошли к алтарю. Полина стояла на небольшом возвышении, держа в руках ту самую старую книгу. Она была в длинном белом сарафане, волосы распущены, на голове — венок из полевых цветов. Рядом с ней лежал огромный пёс, положив морду на лапы, и смотрел на происходящее умными, понимающими глазами.       — Встань здесь, — сказала Алиса, указывая место напротив. Антон сделал шаг. И замер. По спине его пробежал ледяной пот — не тот, от жары или усталости, а тот, животный, который заставляет зверей бежать, кусать себя, вырывать шерсть, лишь бы избавиться от этого чувства. Тело его встало, как вкопанное. Мышцы одеревенели. Даже Алиса, потянув его за руку, пошатнулась — настолько он был неподвижен.       — Антон? — В её голосе послышалась тревога. — Что с тобой? Он не ответил. Он медленно, словно во сне, повернул голову в сторону реки. Тьма сгущалась у самой кромки воды. Костры не доставали туда, луна пряталась за тучами, и только слабое, призрачное свечение обозначало фигуру, стоящую на камнях. Она была далеко. Но он узнал её. Мальвина. Та, чьё сердце было безжалостно разбито. Та, что закляла себя ненавидеть даже после смерти. Она стояла на том самом месте, где сто лет назад её настигли убийцы — на камнях у старой ветлы, где вода касалась земли, а земля уже не могла ничего дать. На ней был тот же белый сарафан, разорванный и залитый кровью. Волосы, рыжие, как пламя, развевались на ветру, которого не было. Она смотрела прямо на Антона. Прямо в его глаза. И это был взгляд, пробирающий до глубины души. В нём не было ненависти — только бездонная, вековая боль. И какая-то странная, почти нечеловеческая благодарность. Или ожидание. Будто она ждала этого момента всю свою смерть. Будто от того, что сейчас произойдёт, зависело, сможет ли она наконец уйти. Губы её шевельнулись. Без звука. Но Антон прочитал.       — Сделай. Встань и скажи. Не просьба. Приказ. Угроза. Мальвина стояла на камнях, и лунный свет, пробившийся сквозь тучи на одно короткое мгновение, озарил её обезображенное лицо. Шрамы, которые Антон видел в том сне — глубокие, рваные, пересекающие щёки, лоб, подбородок — сейчас были видны особенно отчётливо. Не кровоточили. Не гноились. Просто — были. Навсегда. Как память. Как клеймо.       — Может, ты и не он, — шевельнулись её губы снова, и Антон прочитал каждое слово, хотя звука не было, — но за его грехи отвечаешь ты. Алиса дёрнула Антона за руку. Сильно, с отчаянием. Её пальцы впились в его запястье, пытаясь сдвинуть с места, заставить сделать шаг вперёд — к алтарю, к клятве, к ней. Но Антон стоял. Ноги его одеревенели, будто корни проросли сквозь подошвы в мёрзлую землю. Тело отказывалось двигаться.       — Антон, — прошептала Алиса, и в голосе её слышалась мольба, — пожалуйста. Не останавливайся сейчас. Мы так близко. Он не мог ответить. Глаза его были прикованы к реке. Мальвина не торопилась. Она стояла на камнях, и каждое её движение было медленным, почти торжественным. Будто она знала — время работает на неё. Будто она ждала этого момента сто лет и может подождать ещё минуту. Она подняла руку. В ней была маска. Та самая. Деревянная, языческая, с прорезями для глаз и оскаленной пастью. Лисья морда, раскрашенная красной и чёрной охрой, с золотыми прожилками на лбу. Антон узнал её. Такая же лежала на столе в книге Карины. Такую же Мальвина держала в день своей смерти. Не спеша, без единого лишнего движения, она поднесла маску к лицу. Надела. И мир изменился. Сквозь узкие прорези глаз Мальвина смотрела на Антона — и взгляд этот стал ещё более пронзительным, ещё более страшным. В нём не было ничего человеческого. Только древняя, звериная мудрость. Только голод. Только обещание.       — Ты думал, это сказка? — шевельнулись её губы под маской. — Нет, Антон. Это расплата. Мальвина сделала шаг. Второй. Третий. Антон моргнул — и она оказалась прямо перед ним. Вплотную. Нос лисьей маски почти касался его собственного. Антон чувствовал исходящий от неё холод — не тот, что бывает в зимнюю стужу, а другой, могильный, проникающий сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, до самого сердца. От неё пахло рекой, тиной и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах разложения, присыпанный цветами. Алиса застыла. Её сковал тот же ужас, что и Антона. Она стояла, не дыша, и глаза её были широко раскрыты, как у куклы. Та самая Алиса, которая управляла всей деревней, которая держала в страхе десятки людей, которая не боялась ни богов, ни чертей — сейчас не могла пошевелиться. Потому что перед ней стояла та, чьей тенью она жила всю жизнь.       — Как думаешь, — голос Мальвины был тихим, но в этой тишине слышался отчётливо, как звон колокола над мёртвым полем, — я заслуживаю спокойствия? Упокоения? Она протянула руку. Пальцы её — призрачные, полупрозрачные, но почему-то осязаемые — подцепили крестик, висевший на шее у Антона под рубахой. Тот самый, который мать надела ему перед отъездом, прошептав: «В горах всякое бывает, сынок».       — Твой бог… — Мальвина повернула крестик, рассматривая его, будто диковинную вещь, — примет меня в свои объятия после всего, что я сделала? После того, как я грубо насмехалась над его верой, играя со смертью и судьбами других? Антон молчал. Он не знал, что ответить. Боялся ответить. Потому что любой ответ сейчас мог стать последним. Её рука скользнула выше, на его шею. Пальцы сомкнулись — не сильно, не больно, просто обозначили присутствие. Обхватили горло, словно проверяя, как сильно можно сжать. До удушья? До хруста? До того момента, когда сознание померкнет и он провалится в ту же тьму, где она обитала уже сто лет?       — Ты боишься, — сказала Мальвина. В голосе её не было насмешки. Только констатация факта. — Это правильно. Пальцы сжались чуть сильнее. Антон почувствовал, как воздух начинает заканчиваться. Не то чтобы она душила — просто напоминала, что жизнь его в её руках. Буквально.       — Отвечай, — потребовала она. Антон смотрел в прорези лисьей маски. Там, за деревянной мордой, он видел глаза — зелёные, как у Алисы, как у Мальвины, как у всех женщин их рода. Но в этих глазах не было ничего. Пустота. Сто лет пустоты.       — Не знаю, — выдохнул он. — Я не бог. Я не судья. Я просто человек, который оказался здесь не по своей воле.       — Не по своей воле? — переспросила Мальвина. — А по чьей же?       — По твоей, — ответил Антон. В горле пересохло, слова давались с трудом. — Ты позвала. Ты ждала. Ты привела меня сюда. Мальвина молчала. Пальцы на его шее чуть ослабли.       — Ты думаешь, я заслуживаю упокоения? — спросила она снова. В голосе её впервые послышалось что-то человеческое. Не угроза. Не боль. Сомнение.       — Я думаю, — Антон сглотнул, — что каждый заслуживает шанса. Даже тот, кто ошибся. Даже тот, кто проклял себя сам.       — А если я не хочу шанса? Если я хочу только одного — чтобы он страдал? Чтобы он знал, что его кровь, его плоть, его потомок — страдают так же, как страдала я?       — Тогда ты никогда не успокоишься, — сказал Антон. — И будешь стоять на этом берегу ещё сто лет. И двести. И тысячу. Пока от тебя не останется только тень. Только страх. Только злость, которая никому не нужна. Мальвина отдёрнула руку, будто обожглась. Шагнула назад. Лисья маска смотрела на Антона, и в прорезях глаз блестело что-то влажное — слёзы? Или просто игра лунного света? Он не успел понять.       — Ты говоришь так же приторно сладко, как и он, — голос её был тихим, но в нём слышалась такая горечь, что у Антона заныло в груди. — Словно весь этот мир — одна большая сказка со счастливым концом. Она фыркнула под маской. Коротко, презрительно. Как человек, который слишком много видел, чтобы верить в красивые слова.       — Сказки кончаются кровью, Антон. Запомни. Антон моргнул. И в следующий раз, когда открыл глаза, её уже не было. Только рябь на воде у берега, только холодный ветер, пронёсшийся по поляне, только лёгкий, едва уловимый запах полыни, который тут же растворился в дыму костров. Тело Антона оттаяло. Мышцы расслабились, воздух с шумом ворвался в лёгкие — он и не заметил, как перестал дышать. Алиса, почувствовав, что он снова может двигаться, крепко взяла его за руку. Не больно — решительно.       — Идём, — сказала она. Голос её дрожал, но она держалась.       — Идём, — ответил Антон. Они пошли к алтарю. Люди расступались перед ними, как волны перед кораблём — молчаливо, безлико, покорно. Антон старался не смотреть на них. Не смотреть на Рому с Катей, которые всё так же стояли обнявшись, с одинаковыми пустыми улыбками на одинаково бледных лицах. Не смотреть на деда Назара, который воздел руки к небу и что-то шептал на древнем, забытом языке. Не смотреть на детей, которые замерли у столбов, глядя на него широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. Он смотрел только вперёд. На алтарь. И на Полину, стоящую у него. Она была в белом — не в том сарафане, который носила раньше, а в длинном, расшитом красными и чёрными нитями платье, больше похожем на ритуальное облачение. Волосы её, всегда распущенные или собранные в простой пучок, сейчас были заплетены в сложную косу, перевитую лентами. В руках она держала раскрытую книгу — ту самую, с медными застёжками. Глаза её смотрели на Антона с тем самым спокойствием, которого у неё никогда не было. Никогда — до этой недели. Полина посмотрела на Антона, потом на Алису, словно молча спрашивая разрешения. Её глаза — те самые, в которых ещё недавно читалась мягкость и доброта — сейчас были пустыми, как у куклы. Как у всех них. Антон кивнул. Не потому, что был готов. Потому что время ушло. Полина начала читать. Клятва была не похожа ни на что, что Антон слышал раньше. Не торжественная, не красивая. Она звучала как приговор — тягучая, гортанная, с резкими выкриками, которые Полина выплёвывала, будто косточки вишни. Слова не имели смысла для Антона — он не понимал этого наречия. Но каждое из них впивалось в воздух, оставляя невидимые раны, заставляя костры вздрагивать и гаснуть на мгновение. Алиса стояла рядом, вцепившись в его руку. Пальцы её дрожали. Или это у него дрожали пальцы? Он не мог разобрать. Когда клятва закончилась, Полина протянула им кубок. Тёмный, тяжёлый, с резными рунами по краю. Внутри плескалась жидкость — чёрная, маслянистая, пахнущая кровью и чем-то сладким, приторным, от чего сводило скулы. Яд? Отрава? Что-то, что навсегда изменит его? Или просто — ритуал, который должен замкнуть круг? Антон мешкался. Алиса это увидела. Прочитала его сомнение по лицу, по застывшим плечам, по тому, как он чуть отклонился назад, готовый если не бежать, то хотя бы не делать следующего шага. Она взяла кубок первой.       — Смотри, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Не яд. Не отрава. Просто — вода. Которая свяжет нас. Она поднесла кубок к губам. Отпила. Жидкость оставила тёмный след на её нижней губе, и на секунду Антону показалось, что у неё кровь на лице. Алиса вытерла губы тыльной стороной ладони и протянула кубок ему.       — Теперь ты. Антон взял. Край кубка был ещё тёплым от её губ. Он сделал глоток. Жидкость оказалась горькой, с привкусом дыма и железа. Она обожгла горло, растеклась по пищеводу, опустилась куда-то в живот ледяным комком. Антон закашлялся, вытер рот. Ничего не изменилось. Сердце билось так же. Воздух был таким же. Полина подняла руки к небу и прокричала в ночную тишину:       — СВЕРШИЛОСЬ! Слова разнеслись над поляной, ударились о горы, вернулись эхом. Костры вспыхнули ярче на секунду — и снова потускнели. Люди замерли, глядя на алтарь. Ждали. Антон тоже ждал. Ничего. Абсолютно ничего. Тишина была такой плотной, что он слышал, как бьётся сердце Алисы. И своё собственное — где-то в ушах, в висках, в горле. Прошло пять секунд. Десять. Кто-то из толпы кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу. А потом лес взорвался криком. Нечеловеческим. Душераздирающим. Женским.       — НЕТ! Антон узнал этот голос. Мальвина.       — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Крик нарастал, переходя в вой, в рёв дикого, раненого зверя. Алиса в ужасе отшатнулась, прижимаясь к Антону, вцепившись в него обеими руками. Лицо её было белым, как мел.       — Не сработало, — прошептала она. Губы её дрожали. — Ритуал не сработал. Люди в панике оглядывались. Кто-то уронил кружку, кто-то попятился к домам. Дед Назар побледнел и перекрестился мелко, часто. Даже собаки, которые всю ночь вели себя тихо, завыли, прижимаясь к земле. Мальвина завыла снова — ближе, страшнее. И в этом вое было не только бешенство. Была обида. Бессилие. И понимание того, что она осталась. Навсегда. Что проклятие не разорвано, а только затянуто туже. Антон смотрел в сторону леса. Там, между стволами, мелькало что-то белое. Мелькало и приближалось.       — Бежим? — спросил он, не надеясь на ответ.       — Не успеем, — ответила Алиса. Половина людей вокруг — включая Вовку и Кузьму — замерли как статуи. Синхронно. Резко, будто кто-то невидимый выключил их, как свет в комнате. А потом их шеи дёрнулись в сторону. С хрустом. С треском ломающихся позвонков. Головы повернулись под неестественным углом, но они не упали. Остались стоять. Глаза закатились, оставив только белки — мутные, желтоватые, с красными прожилками. Рты приоткрылись, и оттуда, не в такт, посыпались слова на древнем, мёртвом языке. Полина охнула. Прижала книгу к груди, отступая к столбам алтаря. Алиса побледнела так, что веснушки стали видны, как звёзды на предрассветном небе.       — Это не я, — прошептала она, вцепившись в рукав Антона. — Это не моё.       — Я знаю, — ответил он. Она посмотрела на него — благодарно, с ужасом, с чем-то ещё. Потом перевела взгляд на застывшие фигуры, на их закатившиеся глаза, на странные, неестественные позы.       — Она не церемонится, — сказала Алиса. — Я делала марионеток — сны, травы, воля, иллюзия. А она… она просто их убила.       — Что? — не понял Антон.       — Они мертвы, Антон. Их души — там, с ней. А тела — просто… куклы. Вовка — тот самый, который ещё час назад тащил его к Алисе, который хлопал по плечу и называл женихом — сейчас стоял с вывернутой шеей, и из уголка его рта текла тонкая струйка слюны. Он не моргал. Не дышал. Но стоял. Кузьма — добродушный, бородатый, вечно улыбающийся — сомкнул челюсти так сильно, что из дёсен пошла кровь. Его руки, тяжёлые, трудовые, сжимались и разжимались в такт неслышному ритму. А потом они двинулись. Все сразу. Сотня тел — живых мертвецов — сомкнула кольцо вокруг оставшихся живых. Вокруг Антона, Алисы, Полины, нескольких местных, которые ещё не поддались. Вокруг Ромы и Кати, которые в ужасе прижались друг к другу, ничего не понимая. Вокруг детей, которые плакали, спрятавшись за юбками матерей. Бежать было некуда. Из леса вышла она. Мальвина. Шаги её были грозными, тяжёлыми — не человеческими. Каждый шаг оставлял на земле чёрный след. Трава под её ногами мгновенно гнила, съёживалась, превращалась в труху. Цветы, которые ещё минуту назад радовали глаз, чернели и рассыпались в пыль. Камни трескались. Антон смотрел на неё и не узнавал. И узнавал одновременно. Маска лисы была на месте — деревянная морда с хищным оскалом смотрела на мир. Но из-под неё, из прорезей для глаз, теперь светилось нечто другое. Не зелень. Не пустота. Только тьма. Беспросветная, древняя, злая. Её руки… Антон перевёл взгляд и пожалел об этом. Руки Мальвины по локоть почернели. Не просто испачканы — они казались выкованными из того самого мазута, который течёт по трубам заводов. Чёрные, блестящие, с длинными, скрюченными пальцами, на которых наросли когти — не иллюзия, не призрак. Настоящие. Когти, способные рвать плоть, выдирать глаза, вскрывать грудные клетки.       — Алиса, — позвал Антон, не отрывая взгляда от приближающейся фигуры.       — Я здесь, — ответила она. Голос её дрожал.       — У тебя есть план?       — Был. Он не сработал.       — А теперь? Алиса молчала. Мальвина остановилась в нескольких шагах от них. Кольцо зомби расступилось, пропуская её. Она встала напротив Антона — прямо перед алтарём, прямо под перекрещёнными столбами, которые уже начали чернеть, гнить, разлагаться от одного её присутствия. Она подняла руку. Чёрную, скрюченную. Когти блеснули в свете догорающих костров.       — Ты думал, — заговорила она. Голос её шёл не из горла — из ниоткуда, из воздуха, из самой тьмы, — что сможешь обмануть смерть? Обмануть меня? Она шагнула ближе. Трава под её ногами захрустела, рассыпаясь в пепел. — Клятва… — она усмехнулась, и это был звук, от которого у Антона волосы встали дыбом. — Вы прочитали клятву из книги Карины. Из книги той, кто предала меня, кто сбежала, кто оставила умирать. И вы думали, что эта книга спасёт вас? Она содрала маску. Антон не хотел смотреть — но не мог отвернуться. Лицо Мальвины было тем, что он запомнил из сна. Изрезанное, искалеченное, но живое. Глаза — зелёные, как у Алисы — смотрели на него с ненавистью, которая не утихала столетиями.       — Эта книга — ловушка, — сказала она. — Карина написала её, чтобы поймать меня. Заточить. Уничтожить. Но она ошиблась. Я сильнее. Она протянула руку к Алисе. Та замерла, вжавшись в Антона.       — Ты, — сказала Мальвина. — Моя кровь. Моя плоть. Моя предательница. Ты думала, что сможешь использовать меня? Что я буду послушной марионеткой, как эти? — она обвела рукой застывшие тела. — Нет, девочка. Я — та, кто управляет. Всегда. Алиса открыла рот, но не издала ни звука.       — А ты, — Мальвина перевела взгляд на Антона. — Внук предателя. Ты можешь говорить красиво. Можешь плакать. Можешь обещать. Но я вижу тебя насквозь. В тебе та же кровь, что и в нём. Та же трусость. Та же ложь.       — Я не лгу, — сказал Антон, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я пришёл. Я дал клятву. Я сделал всё, что ты просила.       — Всё? — Мальвина усмехнулась. — Ты сделал только то, что удобно тебе. Но ты не отдал главного.       — Чего?       Мальвина шагнула вплотную. Когти её коснулись его подбородка, приподняли голову.       — Себя, — сказала она. — Ты так и не отдал себя. Ни ей. Ни мне. Ты пришёл — но не остался. Ты поцеловал — но не полюбил. Ты дал клятву — но не поверил в неё. Антон молчал.       — Поэтому я остаюсь, — сказала Мальвина. — И вы останетесь со мной. Навсегда. Она отступила на шаг. Подняла руки. Вокруг них, в кольце зомби, завыли ветры.       — Добро пожаловать в мою сказку, — сказала она. — Она не будет иметь счастливого конца. Мальвина уже не различала. Ничего. Ни правду, ни ложь. Ни добро, ни зло. Ни тех, кто был виноват, ни тех, кто не имел к её смерти никакого отношения. Она была обозлена на весь мир — на тот самый мир, который позволил вырвать её сердце, разорвать плоть, утопить в реке и забыть. Мир, который не наказал убийц. Мир, в котором Сергей прожил долгую жизнь и умер в тёплой постели, а она — сгнила на камнях. Она даже обвинила сестру. Карину. Ту, которую сама и спасла. Ту, ради которой осталась в ущелье, приняв удар первой. Сто лет после смерти в ней нарастала ненависть — та самая, на которую она сама себя и прокляла. «Местью мне жить после смерти». Она думала, что это обещание. А оказалось — приговор. Она не могла остановиться. Не могла простить. Не могла забыть. И когда единственный её план — свадьба, клятва, круг — не сработал, эта ненависть вырвалась наружу. Нескончаемым потоком. Чёрным, вонючим, всепожирающим. Теперь ей не нужна была справедливость. Не нужно было упокоение. Ей хотелось только одного: чтобы другие почувствовали ту же боль. Ту же беспомощность. Тот же ужас, когда твоё тело режут, а ты не можешь убежать. Она хотела показать им. Показать всем. Но это была не она. Не та Мальвина, которая смеялась, запрокинув голову, и требовала стихи под луной. Не та, которая любила. Это была ненависть. Взращиваемая её собственным проклятием. Укоренившаяся в самой душе, пропитавшая её, вытеснившая всё, что было живым. Если бы был способ её освободить. Если бы кто-то мог достать до той, настоящей, спрятанной глубоко под слоями тьмы. Если бы кто-то сказал ей: «Ты не злая. Ты просто устала». Но никто не успел. Мальвина махнула рукой. Зомби — два десятка мёртвых тел с вывернутыми шеями и закатившимися глазами — рванули вперёд. Живых было больше — около тридцати, включая детей, женщин, стариков. Но те, чьё тело уже не было телом, не чувствовали боли, не знали усталости. Схватили. Прижали. Скрутили. Кто-то закричал. Кто-то заплакал. Кто-то попытался вырваться, но мёртвые пальцы сжимались с такой силой, что кости трещали.       — Держите их, — сказала Мальвина спокойно. — И дайте мне уйти. Она шагнула в темноту леса — и растворилась. Исчезла, будто её и не было. Только чёрная трава напоминала о том, что она здесь стояла. Алиса рванулась вперёд. Увидела, как её людей — тех, кого она сама превратила в марионеток, кого лишила воли, но не жизни — тащат в разные стороны. Увидела, как Вовка, мёртвый Вовка, сжимает горло перепуганной девчонке. Она закричала. Одно слово на том древнем языке, которым её учила Карина. Слово, которое должно было разорвать цепи.       — Фригга! И всё, что было ею создано — иллюзии, приказы, марионеточные узы — рухнуло в одно мгновение. Люди, которые были под её властью, вздрогнули. Моргнули. Огляделись. Их глаза снова стали живыми. Растерянными. Напуганными. Рома пришёл в себя первым. Он стоял в цепких объятиях мертвеца — того самого, который час назад хлопал его по плечу и называл «жениховым другом». Сейчас этот человек не дышал. Не моргал. Его пальцы впились в плечи Роме, не причиняя боли, но и не отпуская. Рома посмотрел по сторонам. Увидел, как Катю тащат к лесу две женщины с белыми глазами. Увидел, как Антон пытается вырваться из захвата Кузьмы — добродушного Кузьмы с переломанной шеей. Увидел, как Алиса выкрикивает какие-то слова, и от этого мертвецы на секунду замирают — а потом снова тянут руки. Ситуация была понятна. И Рома, который всю жизнь решал всё одним способом, даже не думал. Он просто действовал. Головой. Назад. Затылок мёртвого Вовки хрустнул — не так, как хрустят кости, а глухо, сыро. Рома не почувствовал боли. Адреналин смыл всё. Мертвец пошатнулся, разжал руки — и Рома вырвался. Дальше всё пошло как в тумане. Он не думал. Он просто двигался. Тело, натренированное годами спаррингов, работало само. Удары — короткие, резкие — уходили в челюсти, в животы, в горла. Локти — в рёбра. Колени — в пах. Всё, чему учили в зале, всё, что он впитывал кожей, вдыхал с запахом пота и крови — всё это вырвалось наружу одним долгим, непрерывным взрывом. Первый мёртвый — тот, кто держал Катю. Рома сбил его с ног ударом в колено. Тот упал, но не отпустил. Рома наступил ему на запястье — хруст — и рывком выдернул девушку из захвата.       — Беги! — крикнул он. Катя не побежала. Она вцепилась ему в плечо, и он не стал её стряхивать. Второй — здоровенный мужик с топором за поясом. Рома ушёл в нырок, пропуская удар, и всадил кулак в солнечное сплетение. Мёртвые не дышат — это не остановило. Тогда Рома схватил его за голову и дёрнул вниз, одновременно прыгая коленом в лицо. Хрящи хрустнули. Мужик выпустил жертву — ею оказалась Полина. Она откатилась в сторону, прижимая к груди книгу, и замерла, глядя на Рому круглыми от ужаса глазами.       — Ты оглохла?! — рявкнул он. — Беги, я сказал! Она побежала. Третий, четвёртый, пятый. Они лезли со всех сторон. Рома не считал. Он бил. Левой. Правой. Локтем. Головой. В какой-то момент кто-то схватил его сзади — он перекинул того через бедро, и мёртвое тело рухнуло на землю, ломая позвоночник. Кто-то закричал. Рома не понял — кто. Может, он сам. Он увидел, как Алиса отбивается от двух мёртвых женщин — тех самых, что крутились с ним в танце в первую ночь. Он бросился туда, ударом с ноги снёс одну, второй врезал кулаком в висок так, что голова отлетела в сторону. Алиса вырвалась. Рома даже не взглянул на неё — следующая цель. Он работал как машина. Как автомат. Как боксёр, у которого забрали последний раунд. Вокруг кричали люди, плакали дети, кто-то молился. Мёртвые не чувствовали боли, но они чувствовали удары — каждое попадание отбрасывало их, ломало, разрывало. Рома оставлял за собой дорогу из тел — неподвижных, скрюченных, выведенных из строя, но не убитых. Их нельзя было убить. Их можно было только остановить.       —Рома! — услышал он голос Антона. — Справа! Он развернулся. Кузьма — тот самый, добрый Кузьма — шёл на него, раскинув руки. Шея вывернута, глаза белые, рот открыт в беззвучном крике. Рома шагнул вперёд. Удар в челюсть — Кузьма качнулся. Апперкот — голова дёрнулась назад. Рома схватил его за грудки, развернул и со всей силы пнул в спину. Кузьма рухнул лицом в землю и замер.       — Ещё кто?! — заорал Рома, оглядываясь, и воздух ещё не успел остыть после его крика. Сзади появился Вовка. Ни звука. Ни шага. Ни предупреждения. Просто тень выросла из темноты, и тяжёлые, мёртвые руки схватили Рому за плечи, рванули вниз, опрокинули на землю с такой силой, что у Ромы потемнело перед глазами. Затылок ударился о мёрзлую, вытоптанную землю, искры посыпались из-под закрытых век, мир качнулся и поплыл. Кузьма встал. Тот самый Кузьма, которого Рома только что отправил в землю лицом. Поднялся медленно, неестественно, ломая собственные позвонки, выпрямляя шею под тем самым углом, под которым она больше никогда не должна была поворачиваться. Его глаза — белые, мутные — смотрели сквозь Рому. В никуда. В пустоту. Где обитала теперь его душа. Рома лежал на спине, раскинув руки. Над ним нависали две фигуры — Вовка и Кузьма. Два мужика, которые ещё час назад пили с ним за здоровье жениха. Два мёртвых тела, которые сейчас хотели только одного — разорвать его на части. Всё плыло. Небо качалось, звёзды дрожали, земля под спиной ходила ходуном. Рома сплюнул кровь, скатившуюся из разбитого носа по губе, и сказал с такой обречённой хрипотой, что сам удивился:       — Ну ебаный рот. Первый ударил Кузьма. Тяжёлая нога в стоптанном сапоге пришлась точно в живот — Рому скрутило, воздух вышибло из лёгких, и он согнулся пополам, хватая ртом пустоту. Второй удар — коленом в скулу — прилетел от Вовки. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами взорвался красный фейерверк. Ещё удар — теперь в нос. Хруст. Рома услышал его отчётливо, будто кто-то сломал сухую ветку. Кровь хлынула на рубаху, на землю, на руки Вовки, которые сжимали его плечи. Он лежал и смотрел, как над ним заносится молоток. Кузьма. Тот самый, которым колол дрова. Сейчас он держал его в руках — и замахивался. Не в голову. В горло. «Вот и всё», — успел подумать Рома. «Вот и приехали. Славно погуляли». И в тот самый момент, когда молоток начал своё движение вниз, когда Рома уже прощался с жизнью, когда Вовка сжал его плечи, не давая дёрнуться — из темноты вылетела палка. Деревянная. Острая. С облитым чем-то чёрным концом. Антон. Она вошла в горло Кузьмы точно в ту секунду, когда молоток должен был размозжить Роме шею. Вошла, пробила насквозь, вышла с другой стороны — и Кузьма замер. Его руки разжались. Молоток выпал, глухо ударив оземь. Рот открылся в беззвучном крике, и оттуда, смешиваясь с чёрной, дёгтеобразной жидкостью, потекла старая, свёрнувшаяся кровь. Он ещё шагнул. Один. Потом другой. И рухнул лицом вниз. Рома не видел этого. Он смотрел в небо, в звёзды, которые качались и не хотели останавливаться. Но краем уха слышал, как ожившие — те, кто ещё мог держаться на ногах, кто не превратился в зомби, кто не потерял разум — хватали всё, что попадалось под руку. Колья. Камни. Лопаты. Вёдра. Скалки. Бежали на встающих мёртвых, колотили, отбивались, кричали. Женщины выли, дети плакали, старики молились — но те, кто мог, дрались. Алиса подскочила к Роме, когда Вовка, оставшийся один, уже заносил ногу для нового удара. Она что-то крикнула на том древнем языке, и Вовка на секунду замер. Всего на секунду — но этого хватило. Алиса вцепилась ему в руку, дёрнула на себя, выворачивая локоть, и одновременно прошептала Роме:       — Вставай, чёрт тебя дери! Рома встал. Непонятно как. Непонятно зачем. Но встал. Они вдвоём — окровавленный, шатающийся Рома и бледная, дрожащая, но не сдающаяся Алиса — пошли на Вовку. Тот отступил на шаг. Белые глаза его на секунду мигнули — будто где-то там, глубоко, в самой бездне, что-то шевельнулось. Страх? Сомнение? Рома не знал. Ему было всё равно. Он ударил первым. Короткий джеб в челюсть — Вовка качнулся. Алиса с другой стороны вцепилась ему в волосы, дёрнула вниз, и Рома добил апперкотом. Вовка рухнул на колени, потом на бок — и замер. Надолго ли? Рома не знал. Антон тем временем убегал от Кузьмы. У того из горла торчала палка. Он шёл. Прямо, как по струне, переваливаясь с ноги на ногу, и в его белых глазах не было ничего. Ни злобы, ни боли. Только исполнение. Кузьма шёл на Антона, и та палка, которая должна была его остановить, только мешала — но не останавливала. Антон пятился, споткнулся о камень, упал на спину. Кузьма навис над ним, протягивая руки, чтобы схватить за горло.       — Ты уже мёртв! — закричал Антон. — Отпусти! Ты умер! Зачем тебе это? Кузьма не ответил. Потому что не мог. Потому что не было в нём больше Кузьмы — только мясо, которое двигалось по чужой воле. И тогда Антон увидел топор. Тот самый, валявшийся на земле. Рядом. Почти под рукой. Он схватил его. И ударил. Раз. В колено. Кузьма покачнулся. Два. В другое колено. Он рухнул. Три — в шею. Четыре — между рёбер. Антон бил и бил, уже не глядя, не думая, просто вкладывая в каждый удар весь свой страх, всю свою злость, всё отчаяние этой проклятой ночи. Кузьма перестал двигаться. Антон отбросил топор, отполз на четвереньках, встал на ноги, шатаясь, и увидел, что вокруг уже не дерутся. Мёртвые лежали — кто-то неподвижно, кто-то ещё дёргался, пытался подняться, но их добивали. Живые стояли над ними, тяжело дыша, и смотрели на свои окровавленные руки. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Кто-то просто сидел на земле и смотрел в одну точку. Рома подошёл к Антону, хлопнул по плечу.       — Ни хрена себе ты боец, Тоха, — сказал он, вытирая разбитую губу. — Не знал, что ты так умеешь.       — Я и сам не знал, — ответил Антон. Они обернулись на поляну. На десятки тел, которые уже не встанут. И на тех, кто остался стоять. Мальвина не показывалась. Из леса не доносилось ни звука. Но все знали — она здесь. Она смотрит. Она ждёт. И это было страшнее, чем любой удар.       — После такого, надо будет в следующем году тоже поехать, — усмехнулся Рома, вытирая разбитую губу тыльной стороной ладони. Кровь уже сворачивалась, но вкус меди во рту не проходил. — Я так ещё никогда не гулял. Он попытался пошутить. Получилось криво, как всегда. Но никто не засмеялся. Рома обвёл взглядом поляну. Тела — неподвижные, скрюченные — валялись повсюду. Кто-то из них ещё дёргался, пытался подняться, и живые добивали их камнями и кольями. Кто-то лежал неподвижно и уже никогда не встанет. Дети плакали, прижавшись к матерям. Старуха в разорванном платке читала молитву, крестясь мелко и часто. Костры догорали, освещая картину апокалипсиса красным, умирающим светом. Он посмотрел на Полину. Она сидела на траве рядом с бледной Катей, прижимая к груди книгу — ту самую, старую, в кожаном переплёте, с медными застёжками. Пальцы её побелели от напряжения, глаза смотрели в одну точку, губы шевелились — то ли читала что-то про себя, то ли молилась.       — Эй, Полин, — позвал Рома. — Отцепись ты от этой книги! У нас тут… Он не нашёл слов. Просто махнул рукой в сторону поляны, на которой ещё недавно кипела жизнь, а теперь лежали мёртвые.       — Ну, вот это всё. А ты вцепилась в неё, словно мертвец. И тут Антона осенило. Вцепилась, как мертвец. Как те, кого Мальвина превратила в своих марионеток. Как Кузьма, который шёл на него с палкой в горле. Как Вовка, который ломал кости Роме. Книга. Старая книга Карины. Та, которую читала Полина. Та, в которой рецепты розового молока, приворотов, клятв. Та, которую Мальвина назвала ловушкой. Что, если ловушка — не для Мальвины? Что, если книга — это якорь? То, что держит её здесь, в этом мире, не даёт уйти? То, через что она питается ненавистью и страхом? Антон не стал думать. Он просто рванул с места. Полина вскрикнула, когда он выхватил книгу из её рук. Кожаный переплёт скользнул, медные застёжки звякнули. Полина попыталась поймать его за рукав, но Антон уже бежал.       — Антон! — закричала она. — Ты что делаешь?! Он не ответил.       — Стой! Стой, кому говорят! Он бежал в сторону леса. Туда, где тьма сгущалась между стволами, где трава чернела от прикосновения невидимых ног, где воздух был холодным, как в склепе. Туда, где была она.       — Ну и заварил ты кашу, дедушка, — прошептал он сам себе, перепрыгивая через упавшее бревно. Книга тяжело била по бедру, застёжки царапали пальцы. Сзади закричала Алиса:       — Антон! Вернись! Это опасно! Ты не представляешь, что она с тобой сделает! Она рванула за ним, и Рома — всё ещё шатаясь, всё ещё не до конца понимая, что происходит — побежал следом.       — Тоха, стой, дурак! — кричал он. — Книгу нельзя! Она… Но Антон не слушал. Лес сомкнулся над ним. Кроны сцепились вверху, закрывая небо. Лунный свет пробивался редкими, робкими лучами, которые скользили по мху, по корням, по камням. Тишина была такой плотной, что каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом.       — Мальвина! — крикнул Антон. Голос его прозвучал глухо, будто лес выпивал звуки, не желая выпускать их наружу. Тишина. Ни ответа, ни шороха.       — Мальвина! Я знаю, ты здесь! Я принёс то, что тебе нужно! И тогда это случилось. Ветка — толстая, узловатая, живая — сорвалась с кроны и обвила его шею, как змея. Антон не успел даже вскрикнуть. Она дёрнула его назад, вверх, с такой силой, что ноги оторвались от земли. Книга выпала из рук, глухо ударилась о корни, раскрылась на середине. Антона прижало к стволу старой сосны. Кора впилась в спину, ветка сдавила горло — не сильно, не до удушья, а так, чтобы напомнить: ты здесь не главный.       — Ты принёс мне книгу, — раздался голос из темноты. Мальвина шагнула из-за ствола. В этот раз без маски. Лицо её было изрезано шрамами, но теперь — сейчас, в этой близости, в этом странном, больном свете — Антон видел не только их. Видел её настоящую. Ту, что осталась под слоями ненависти. Усталую. Одинокую. Отчаявшуюся.       — Зачем ты принёс мне книгу? — спросила она. Голос её дрожал. — Чтобы уничтожить меня? Сжечь? Закопать? Антон с трудом вдохнул.       — Чтобы ты ушла, — сказал он. — По-настоящему. Не через проклятие. Не через ненависть. А через… через прощение. Мальвина усмехнулась — и в этой усмешке не было злости. Только боль.       — Прощение? Ты просишь меня простить? После того, как меня резали, топили, смотрели, как я умираю, и улыбались?       — Не простить, — выдохнул Антон. — Отпустить. Себя. Ты не злая, Мальвина. Ты просто… устала. Глаза её наполнились слезами.       — А если я не хочу уходить? Если я хочу остаться и мучить вас всех? Каждую ночь. Каждый год. Каждое поколение?       — Тогда ты умрёшь по-настоящему, — сказал Антон. — Не здесь. Там, где ты сейчас. В своей ненависти. И от тебя ничего не останется. Даже памяти. Мальвина сжала кулаки. Когти впились в ладони, и чёрная, дёгтеобразная кровь потекла на землю.       — Ты жесток, — прошептала она.       — Я честен, — ответил Антон. Ветка на его шее ослабла. Мальвина подошла к книге, лежащей у корней. Подняла её. Погладила обложку, как гладят любимого, которого так и не смогли забыть.       — Карина, — прошептала она. — Сестра. Зачем ты написала это? Зачем пыталась меня заточить? Я же тебя спасла. Я осталась. Я умерла, чтобы ты жила. Она открыла книгу. Страницы шелестели, как крылья мёртвых птиц.       — Ты хотела как лучше, да? — она провела пальцем по рунам. — Все вы хотите как лучше. А получается — как всегда. Антон стоял, не двигаясь. Не мог. Ветка всё ещё держала его за шею, но теперь — не как удавка, как поводок. Мальвина не хотела его убивать. Она хотела, чтобы он смотрел. Сзади, в трёх шагах, остановились Алиса и Рома. Тяжело дышали, смотрели.       — Что она делает? — спросил Рома.              — Выбирает, — ответила Алиса. Мальвина закрыла книгу. Посмотрела на Антона.       — Ты прав, — сказала она. — Я устала. Сто лет — это много. Слишком много для ненависти. Она протянула руку. Книга засветилась — тускло, мерцающе, будто внутри неё зажглась свеча, которая давно уже должна была погаснуть.       — Ты отпустишь меня? — спросила Мальвина.       — Не я, — ответил Антон. — Ты сама. Мальвина кивнула. Улыбнулась — первый раз за сто лет. И улыбка эта была прекрасной, как рассвет, который наступает после самой долгой ночи.       — Прощайте, — сказала она. Книга вспыхнула. Мальвина исчезла — не в крике, не в боли. Просто растаяла, как утренний туман, оставив после себя только запах полыни и мокрой травы. Ветка на шее Антона упала. Он сполз по стволу, сел на землю, тяжело дыша.       — Свободна, — прошептал он. Алиса подбежала к нему, обняла. Рома постоял, посмотрел на пустоту, где только что была Мальвина. Перекрестился — мелко, неловко, по-своему.       — Чтоб я ещё раз на Алтай поехал, — сказал он. — Ни за какие коврижки. Алиса стояла на краю поляны, глядя на догорающие костры, на тела, которые уже перестали дёргаться, на людей, которые молча обнимали друг друга и не верили, что всё кончилось. Её жизнь всегда была чужой — чужие ожидания, чужие приказы. Сначала от бабки Карины, которая вложила в неё книгу, проклятие, ненависть. Потом от Мальвины — той, что жила в её снах, шептала по ночам, требовала мести. Потом от самой себя — навязанная роль, игра, которую она вела так долго, что забыла, где маска, а где лицо. Свадьба. Приворот. Обряды. Всё это было не её. Она посмотрела на Антона. Тот сидел на земле, прислонившись к сосне, и смотрел в небо. Звёзды гасли одна за другой — начинался рассвет.       — И что теперь? — тихо спросила она. Голос её дрожал, и она не пыталась это скрыть. Антон молча посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на землю — в грязь, в траву, в перепачканный кровью песок. Потом на небо — серое, предрассветное, без единой звезды. Подумал. Долго. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Потом он поднялся на ноги. Отряхнул штаны. Посмотрел на неё — спокойно, устало, но без той тяжести, которая давила всю неделю.       — Предлагаю выпить столько, чтобы к чертям забыть всё это, — сказал он. — И проснуться где-нибудь не здесь. А после хорошенько забыть и никогда не вспоминать. Помолчал, будто прислушиваясь к себе. Потом улыбнулся — кривовато, по-своему.       — Ну что, давайте отмечать свадьбу! Алиса, стоявшая рядом, глядя на догорающие костры и людей, которые уже начинали расходиться, тихо рассмеялась. В смехе этом не было истерики — только странное, болезненное облегчение. Рома, пытавшийся оттереть кровь с лица подолом рубахи, замер. Повернулся к Антону с таким выражением, будто друг только что заговорил на древнегреческом.       — У кого свадьба? — медленно переспросил он. — Какая свадьба? Тоха, ты головой не ударился? Ты посмотри на себя. Посмотри на меня. На неё. На всё это. Он обвёл рукой поляну — вытоптанную, залитую кровью, усеянную телами, которые уже перестали дёргаться.       — Какая, нахуй, свадьба? С первым пунктом твоего плана я согласен. Набухаться — это дело благое. А свадьбу…       — Потом расскажу, — перебил Антон. Подошёл, обнял Рому за плечи — крепко, по-дружески. — Идём. Там вино осталось. Или самогон. Или то, что можно пить без риска превратиться в зомби. Рома хмыкнул, посмотрел на Алису. Та кивнула.       — Ладно, — сказал он. — Но если завтра я очнусь без штанов, ты мне всё объяснишь. И про свадьбу.       — Договорились. В деревне нашлись не только бутыли, но и Полина с Катей. Полина сидела у своего дома, на лавке, прижимая к груди скрипку — ту самую, с которой не расставалась ни в городе, ни здесь. Её лицо было бледным, но спокойным. Книги у неё уже не было — Антон видел, как она догорела вместе с Мальвиной, рассыпалась в пепел, который унёс ветер. Но в глазах Полины горел странный, живой огонь. Вопросы. Десятки вопросов, которые копились всё это время. Катя сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Вся её былная стервозность, меркантильность, желание блистать — всё куда-то ушло, оставив просто уставшую, напуганную девушку, которая не понимала, как оказалась здесь и что с ней сделали.       — Идёмте, — позвал Антон. — Будем запивать кошмар. Они нашли уцелевший дом — тот, где жили в первый день. Стол уцелел, лавки уцелели. На полках стояли глиняные кружки и пара бутылей, припрятанных от праздника. Антон открыл первую. Разлил. Никто не чокался. Просто пили — молча, жадно, не глядя друг на друга. Катя первая устала. Алкоголь ударил в голову, смешался с пережитым, и она, не говоря ни слова, положила голову на плечо Роме. Тот замер на секунду, потом осторожно, будто боялся спугнуть, обнял её за плечи. Катя закрыла глаза. Антон поймал взгляд Ромы и едва заметно кивнул. Он давно догадывался. С ними двоими — с ним и Катей — давно уже что-то было не так. Они держались по привычке, по удобству, по страху одиночества. А Рома… Рома всегда был рядом. Грубый, неловкий, глуповатый на первый взгляд, но верный. И Кате с ним будет проще. Проще, чем с тем, кто всегда смотрел куда-то в сторону. Рома ответил лёгким кивком. Промолчал. Только руку на плече Кати сжал чуть крепче. Антон отвёл взгляд и увидел Полину. Она пила так, словно совсем не чувствовала алкоголя. Кружка за кружкой, лицо ни на йоту не краснело, движения не становились менее точными. При этом она не просто сидела молча — она говорила. Много. Быстро. И так, что Антон не всегда успевал за ходом её мыслей.       — …и когда она заговорила из маски, я поняла, что это не просто дух. Это нечто большее, понимаешь? Она не просто хотела мести, она сама стала местью. А книга — это был якорь. Не для неё — для Карины. Сестра хотела удерживать её, контролировать, но Мальвина перехватила контроль. И тогда книга стала ловушкой для всех. Полина отпила из кружки — очередной глоток, который не произвёл на неё никакого эффекта — и уставилась на Алису.       — Ты знала? Знала, что книга не освободит её, только заточит глубже? Или ты правда верила, что клятва сработает? Алиса вздрогнула. Полина наседала на неё с самого начала, задавая вопросы, на которые Алиса не всегда находила ответы. Но Полина не унималась. Она прочитала книгу от корки до корки — каждую страницу, каждую руну, каждую пометку на полях. Она знала обряды, привороты, проклятия. Она видела, где Алиса ошибалась, где следовала чужой воле, где шла на поводу у голосов, которых уже не было в живых.       — Я думала… — начала Алиса.       — Ты не думала, — перебила Полина. Спокойно, без злости. Просто констатируя факт. — Ты выполняла. Сначала приказы бабки. Потом волю Мальвины. Потом — ритуалы, которые сама не до конца понимала. Ты никогда не спрашивала себя: «А зачем мне это?» Ты просто делала.       — Полин, — попытался вмешаться Антон.       — Нет, пусть, — остановила его Алиса. В голосе её не было обиды — только усталость. — Она права. Я никогда не выбирала сама. Меня выбирали. Полина откинулась на спинку лавки, закинула ногу на ногу, продолжая сжимать в руках кружку — которую снова наполнила, пока говорила.       — Я не осуждаю, — сказала она. — Я хочу понять. Как ты вообще докатилась до этого? Как ты, живой человек, позволила мёртвой управлять твоей жизнью?       — Она не управляла, — тихо сказала Алиса. — Она… просила. Каждую ночь. В снах. Стояла у кровати и просила: «Помоги мне. Освободи меня. Найди его». И я думала, что если найду — она успокоится. Если заставлю его пройти обряд — она уйдёт.       — Но она не ушла, — сказал Антон.       — Нет, — Алиса опустила голову. — Она разозлилась. Потому что я сделала не так. Не по её замыслу. Потому что я… — Потому что ты живая, — закончила Полина. — А она — нет. Мёртвые не умеют прощать. И никогда не научатся. Она допила кружку, поставила на стол.       — Ладно. Хватит на сегодня вопросов. Завтра продолжим.       — Завтра? — переспросила Алиса с ужасом.       — А ты думала, я отстану? — Полина усмехнулась — впервые за этот вечер. — Я теперь всю жизнь буду тебя доставать. У меня книга сгорела, знаешь ли. Осталась только ты и твои знания. Алиса закрыла лицо руками.       — Боже, за что мне это?       — За всё хорошее, — ответила Полина и потянулась за новой бутылью. Рома давно уже спал, привалившись к стене, и Катя спала на его плече, и их дыхание сливалось в один усталый, спокойный ритм. Антон смотрел на них и чувствовал — правильно. Всё правильно. Не больно, не обидно. Просто — правильно. Алиса уткнулась ему в плечо, и он обнял её, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из её тела.       — Ты правда женишься на мне? — спросила она тихо.       — А ты правда хочешь за меня замуж?       — Не знаю. Никогда не думала об этом. Сама. Без приказа.       — Вот и подумай, — сказал Антон. — Времени много. Вся жизнь впереди.       — А если я решу, что нет?       — Тогда не будем. Они замолчали. Полина, которая всё это слышала, подлила себе ещё, хмыкнула в кружку.       — Если бы я не знала, что вы оба через прошли, я бы сказала, что вы идиоты. Но я знаю. Поэтому просто скажу — вы идиоты.       — Спасибо, Полин, — сказал Антон.       — Всегда пожалуйста.       — А что ты будешь делать? — спросила Алиса. — Если не свадьба, не проклятие, не беготня от мертвецов? Антон посмотрел на небо. Солнце уже поднялось над горами, заливая всё вокруг розовым и золотым.       — Нарисую что-нибудь, — сказал он. — Давно не рисовал.       — А если не получится? Забудешь как?       — Научусь заново. Алиса улыбнулась. Допила из горла, поставила пустую бутыль на стол.       — Знаешь, — сказала она, — кажется, я впервые не боюсь того, что будет завтра.       — Это хорошо, — ответил Антон.       — Или плохо. Не пойму.       — Утро вечера мудренее, как говорил мой дед.       — Мудрый был дед?       — Не знаю. Я его почти не помнил. Может, теперь вспомню. Они замолчали. Рома захрапел. Где-то в лесу запела птица. Костер догорел окончательно, оставив после себя только пепел и редкие искры, улетающие в небо. Антон посмотрел на Алису. На её веснушки, на рыжие волосы, рассыпанные по плечам, на глаза, которые больше не казались чужими.       — Слушай, — сказал он. — А может, правда поженимся? Не сейчас. Не сегодня. Когда-нибудь. Обычно. В загсе. Без приворотов, без мёртвых, без проклятий. Просто — потому что захотим оба. Алиса посмотрела на него долгим взглядом.       — Ты это серьёзно?       — Не знаю. Может, я просто пьян.       — Я тоже пьяна.       — Вот и отлично. Она рассмеялась — легко, по-настоящему. И он засмеялся следом. Сидели, пьяные, уставшие, счастливые тем странным, болезненным счастьем, которое приходит только после того, как переживёшь ужас. А потом солнце поднялось совсем высоко, и они уснули втроём.