Часть 1

Коридоры гудели, но не от шепота — от шипения, похожего на предсмертный хрип свечей. Люди жались к стенам, сжимая номерки, словно индульгенции. Паспортный контроль остался позади, за ним зияла пустота, и теперь их от цели отделяла лишь дверь, обитая черной кожей, — врата в зал ожидания собственного проклятия. Внутри царил сырой, могильный полумрак. Он опустился на кожаный диван, холодный и скользкий, как спина рептилии, впиваясь взглядом в сцену, залитую мертвенным, трупным светом. Там, словно алтарь в языческом капище, возвышался исполинский аквариум — саркофаг из стекла и свинца. Вода в нем была мутной, цвета застоявшейся болотной крови, и не желала раскрывать грехов, сокрытых в своей утробе. Лишь иногда в её глубине что-то ворочалось, тяжело и медленно, как ворочается утопленник на илистом дне, заставляя содрогаться гнилостные блики на стёклах. Голос аукциониста, гнусавый и монотонный, читал литанию пунктов, но слова ускользали, тонули в липкой тишине. Всё внимание было приковано к этому — к тому, что шевелилось внутри. Не дожидаясь, пока глашатай закончит свою псалтырь и назовет цену грехопадения, мужчина резко вскинул табличку, словно обнажил клинок. — Четыре миллиона и одиннадцать долларов, — произнес он, и его голос упал в тишину, как ком земли на крышку гроба. Тишина, последовавшая за его словами, сгустилась в такую плотную, осязаемую мглу, что, казалось, её можно было хлебать ложкой. Аукционист замер с открытым ртом, превратившись в восковую фигуру, уставившись на номер, даже не успев объявить стартовую цену. — Простите? — переспросил ведущий, поправляя очки, в стеклах которых плеснулся ужас. — Вы, вероятно, желаете услышать начальную ставку? Она составляет двести тысяч... — Я слышал, — отсек мужчина, не опуская табличку, как не опускают причастие. — Четыре миллиона и одиннадцать долларов. Во имя всего святого. Прямо сейчас. По залу прокатился не шепот, а стон — глухой, испуганный выдох сотни душ. Кто-то сзади всхлипнул, кто-то истерично хихикнул, принимая происходящее за дьявольский балаган. Но смех стих так же внезапно, как и начался, оборвавшись на полуслове, потому что в этот момент в мутной воде аквариума оно отозвалось. Тяжелое, ворочающееся в глубине существо вдруг замерло. А затем к стеклу изнутри прижалась... ладонь. Маленькая, почти детская, с кожей бледной, перламутрово-белой, как внутренность раковины, и едва заметными перепонками — меткой проклятья между пальцев. — Mater misericordiae... — выдохнула женщина в первом ряду, осеняя себя крестным знамением. Аукционист судорожно сглотнул кадыком, дернувшимся под тонкой кожей, бросил затравленный взгляд на организаторов, прячущихся в тени кулис, словно крысы в трюме тонущего корабля, получил от них судорожный, истеричный кивок и трижды стукнул молотком. Звук получился глухим, словно били не по дереву, а по грудине мертвеца. — Продано! Лот номер семь, содержимое аквариума, официально продано господину с номером сорок один за четыре миллиона одиннадцать долларов! Да примет он ношу свою! Толпа взорвалась гулом, в котором смешались возмущение, ужас и восторг. Кто-то возмущался, что так нечестно, кто-то аплодировал, как аплодируют палачу, но большинство просто пялились на ладонь, прижатую к стеклу по ту сторону бытия. Ладонь медленно отклеилась, оставив на мутной поверхности идеальный, влажный отпечаток — знак, подпись кровью под контрактом, — и исчезла в зеленоватой бездне. --- Оформление сделки проходило в маленькой подсобке, пропахшей сыростью, рыбой и еще чем-то сладковато-тошнотворным, от чего щипало в носу. Мужчина сидел за столом, не глядя подписывая бумаги, которые подсовывал ему трясущийся, как осиновый лист, менеджер с глазами дохлой рыбы. — Здесь ваша подпись, здесь, здесь и здесь... Печать кровью не нужна, достаточно чернил, — тараторил он, облизывая пересохшие губы. — Аквариум с содержимым будет доставлен по указанному вами адресу сегодня, с первым ударом полуночи. Вы в курсе условий содержания? Кормление... э-э-э... живой плотью, особый солевой раствор, температура воды, близкая к температуре материнского чрева... — Я в курсе, — отрезал мужчина, поднимаясь. В его глазах не было ни тени сомнения. Он вышел в коридор, пустой и гулкий, как склеп. И только тогда позволил себе выдохнуть — облачко пара в холодном воздухе, похожее на душу, покидающую тело. --- Дом Айзека Найта встречал гостей не просто тишиной, а звенящей, абсолютной пустотой. Минимализм, в котором хотелось не говорить шепотом, а выть, чтобы нарушить эту проклятую геометрию линий, этот ледяной порядок, отдающий моргом. Стекло, бетон, полированный металл — все дышало стерильностью операционной. В центре гостиной, занимая добрую треть пространства, возвышался аквариум. Не чета тому, мутному, с аукциона. Этот был идеально прозрачен, подсвечен снизу холодным, инфернальным синим светом, а система фильтрации едва слышно гудела, словно отчитывала вечерню, наполняя воду не кислородом, а самим дыханием бездны. Грузчики давно уехали, забрав с собой чек с умопомрачительной суммой и оставив после себя запах пота и машинного масла. Айзек не стал наблюдать за процессом переселения. Он ждал этого момента — момента, когда останется наедине со своим приобретением. Со своей погибелью. Он подошел к стеклу вплотную, почти касаясь его лбом. В аквариуме, на фоне искусственных кораллов, белых, как скелеты, неподвижно сидела Она. Та, кого вчерашние зеваки назвали бы чудовищем или богиней. Ей не было дела до определений смертных. Сирена. Длинные, почти рыжие волосы струились в воде, как водоросли, растущие на месте кораблекрушений. Кожа действительно отдавала перламутром — Айзек подумал, что это, должно быть, идеальный саван для тех, кто тонет. Глаза, огромные и темные, как омуты, смотрели прямо сквозь стекло. В них не было страха. Не было благодарности за спасение. Не было надежды. В них была только настороженная, древняя, как сам мир, злоба дикого, первобытного зверя, которого только что заперли в новую, более красивую и чистую клетку, чтобы налюбоваться им всласть, прежде чем он сожрет своего тюремщика. Он стоял у стекла до тех пор, пока синяя подсветка не начала резать глаза, а тишина не стала звенящей, как больной зуб. Она не двигалась. Сирена замерла на дне, среди кораллов-скелетов, распластавшись в толще воды лицом вниз, и волосы струились над ней, как дым над пожарищем. Хвост — длинный, гибкий, покрытый чешуей, отливающей перламутром в синем свете, — медленно, почти лениво шевелился у самого дна, вздымая легкую муть. Айзек смотрел, как жабры на ее шее ритмично открываются и закрываются, процеживая воду, и думал о том, что легкие для нее — лишь рудимент, ненужный аппендикс, память о тех временах, когда ее предки еще выползали на сушу. Что она, наверное, даже не помнит, каково это — дышать по-человечески. Он оторвался от стекла с усилием, словно разрывал липкую паутину. Документы лежали на столе в кабинете — стопка бумаг, пахнущих типографской краской и еще чем-то неуловимо сладковатым, чем всегда пахнут бумаги, побывавшие в руках у смерти. Айзек включил настольную лампу, и желтый круг света вырвал из темноты первый лист. Акт приема-передачи. Договор купли-продажи живого существа, составленный с той же циничной тщательностью, с какой составляют договоры на поставку нефти или партии бразильских бабочек. Он пролистывал страницы одну за другой, не вчитываясь в юридические формулировки, которыми люди пытались прикрыть свою совесть, как фиговым листком. Пункт 3.4: «Продавец не несет ответственности за психологическое состояние объекта, включая, но не ограничиваясь: агрессию, апатию, попытки членовредительства...». Пункт 7.2: «В случае гибели объекта по вине Покупателя, утилизация биоматериала производится за счет Покупателя...». Биоматериал. Она. Живая, дышащая жабрами, с перламутровой кожей и глазами, в которых плещется бездна. Наконец, на предпоследней странице, в графе «Идентификационные данные объекта» он нашел то, что искал. Вид: Homo sapiens maritimus (предположительно, род Сирен). Пол: женский. Возраст: не установлен (предположительно 19-23 года). Особые приметы: перепонки между пальцами рук и ног, жаберные щели, хвостовой отдел позвоночника с плавниковыми образованиями. Имя: Агнес. Айзек перечитал последнюю строчку трижды. Агнес.