Часть 2

***

Айзек сидел в кресле напротив аквариума, отхлебывал чай — остывший, горький, заваренный ещё затемно, — и читал биологическое досье, которое менеджер с глазами дохлой рыбы сунул ему в машину вместе с остальными бумагами. Папка была серая, казённая, с гербом какой-то конторы, о которой лучше не знать, и пахла формалином — или ему только казалось. В аквариуме было тихо. Агнес висела в толще воды у самого дна, лицом вниз, распластавшись над белыми кораллами-скелетами, и длинные рыжие волосы струились над ней, как водоросли над утопленницей. Иногда хвост — тяжелый, чешуйчатый, с тёмными плавниковыми гребнями — лениво шевелился, вздымая лёгкую муть, и тогда по воде шла рябь, искажающая свет. Айзек перевернул страницу. «Вид: предположительно, глубоководная деривация рода Homo, либо параллельная ветвь развития, ушедшая под воду в позднем плейстоцене. Классификация затруднена ввиду отсутствия живых образцов для изучения (до настоящего момента)». Он хмыкнул, отхлебнул ещё чаю. Чай был отвратительный, но Айзек не замечал вкуса — он вообще много чего перестал замечать в последние годы. Только холод, только тишину, только это — теперь ещё и это. «Анатомические особенности: жаберный аппарат (пять щелей с каждой стороны шеи, функционирующие в водной среде, приспособленные также для кратковременного дыхания атмосферным воздухом — до сорока минут, по наблюдениям предыдущих...» Предыдущих что? Владельцев? Тюремщиков? В графе стоял прочерк. «Кожные покровы: чешуйчатые структуры в области конечностей и туловища, частичная дермальная кальцинация. Перепонки между пальцами рук и ног — полные, с развитой мускулатурой. Глаза: светочувствительная мембрана (третье веко), зрачок вертикальный, адаптированный к условиям глубоководья. Зубы: гетеродонтные, с преобладанием клыковидных форм, приспособленные для разрывания плоти. Хвостовой отдел: мощный, мускулистый, длиной 98 сантиметров, с двумя плавниковыми гребнями, покрыт крупной циклоидной чешуёй, переливающейся в спектре...» Айзек отложил папку на столик, рядом с остывшей чашкой, и поднял глаза на аквариум. Агнес не шевелилась. Только жабры на шее — он насчитал пять, ровно столько, сколько в досье, — ритмично открывались и закрывались, процеживая воду. Тонкие, почти прозрачные перепонки трепетали при каждом вдохе, и в синем свете казалось, что у неё не шея, а жабры драгоценного, чужого механизма, собранного природой для одной цели — выживать там, где человек захлебнулся бы за минуту. Она чувствовала его взгляд. Агнес медленно, очень медленно перевернулась в воде. Теперь она висела вертикально, лицом к стеклу, лицом к нему, и глаза её — огромные, тёмные, с вертикальными зрачками, как у акулы, как у твари из самой глубокой впадины, — смотрели прямо сквозь него. Сквозь кресло, сквозь стену, сквозь город, сквозь всё, что Айзек Найт называл своей жизнью. Он не отводил взгляда. В досье было написано: «Объект проявляет признаки интеллекта, сопоставимого с человеческим, однако вербальная коммуникация не зафиксирована. Предположительно, голосовой аппарат атрофирован за ненадобностью, либо объект принципиально избегает контакта». Айзек вспомнил аукцион. Ладонь, прижатая к стеклу изнутри. Знак. Подпись кровью под контрактом. — Ты смотришь на меня, — сказал он вслух. — Ты вообще спишь когда-нибудь? Агнес моргнула. Медленно, очень медленно — веко прошло по глазу, как шторка, оставляя за собой влажный блеск, и Айзек увидел, как под тонкой кожей на виске дрогнула жилка. Или не жилка. Что там у неё под кожей? Жабры, чешуя, кальцинаты? Он представил, как выглядит её скелет — не человеческий, не рыбий, нечто третье, собранное эволюцией для того, чтобы стать ошибкой, проклятием, тайной, которую люди прячут в аквариумах за четыре миллиона одиннадцать долларов. Она не ответила. Конечно, не ответила. Айзек допил чай — остывшую горечь, — поднялся с кресла и подошёл к стеклу вплотную. Теперь их разделяло только оно — прозрачная стена толщиной в пять сантиметров, за которой начинался другой мир. Мир, где вода была плотнее воздуха, где свет падал иначе, где существа дышали жабрами и смотрели на людей, как люди смотрят на музейные экспонаты. — Знаешь, что здесь про тебя написано? — спросил он, кивая на папку. — Что ты — объект. Что у тебя жаберные щели и гетеродонтные зубы. Что твой хвост покрыт циклоидной чешуёй. Что ты не говоришь. Агнес наклонила голову. Чуть-чуть, едва заметно, как собака, которая пытается понять незнакомые слова. Или как охотник, который примеряется к жертве. Айзек усмехнулся — сухо, безрадостно. — А я купил тебя за четыре миллиона, чтобы смотреть, как ты плаваешь. Дурак, да? Она молчала. Только жабры работали, только хвост медленно шевелился у дна, только глаза — огромные, тёмные, с вертикальными зрачками — смотрели на него сквозь стекло, сквозь воду, сквозь пять сантиметров прозрачной смерти, которую люди называют аквариумом. Айзек вернулся в кресло, взял папку, открыл следующую страницу. Там была фотография — распечатка с камеры наблюдения, зернистая, нечёткая. Агнес в старом аквариуме, в мутной, болотной воде, прижимается к стеклу, и на лице её — не страх, не боль, не отчаяние. Тоска. Древняя, как океан, тоска существа, которое помнит времена, когда людей ещё не было, когда континенты были единым целым и по берегам ползали совсем другие твари. «Предположительный возраст: не установлен. Методы датировки неприменимы. Объект может быть как молодой особью (19-23 земных года по физиологическим признакам), так и значительно старше — ввиду замедленного метаболизма и возможного анабиоза в глубоководной среде». Айзек захлопнул папку.