грызли-грызли, все чувства перегрызли.

все пространство, время, тело замерло. весь мир резко схлопнулся до одной фразы за спиной. Шарль стоял как вкопанный, с широко распахнутыми глазами, его сердце сделало кульбит, душа упала в пятки. он узнает этот голос из тысячи, мир стал расплывчитым, зубы сжались до боли, он же мужчина, он не мог сейчас позволить себе пустить слезу, это был бы самый огромный позор в его жизни. а позор ли плакать по человеку, который тебе сейчас враг, но ты его любишь? тот медленно развернулся лицом к своей возможной смерти, зажмурив глаза. он не был готов увидеть его. тишина, слышны только окружающие звуки. глаза открыть пришлось, и перед ним стоял тот, кого кличали «чёрная смерть», тот, кого боялись не то, что свои, но и чужие. чужие оссобено. тот, кого не видно в ярком свете солнца и ночных прожекторов. тот, чьи синие глаза смотрели на него с особой нежностью, а касания сопровождались осторожными «можно?», тот, кого Шарль ласково называл «пантера». но сейчас...сейчас в синих глазах ни осталось ничего от прошлого, ледяная глыба. серая, почти чёрная военная форма сидела как вторая кожа, на груди железный крест, у глаза и на губе красовались по шраму. этого человека боялись и уважали одновременно. и сейчас этот человек стоял напротив монегаска с непроницательным лицо, держа за спиной винтовку. —не двигайся.. - просипел тихо Шарль, резко вскидывая винтовку, чье дуло смотрело прямо в грудь снайпера. —не смей подходить, скотина фашисткая! - крикнул он тому, чей силуэт уже размывался от несдержимаевых слез, его мелко затрясло, но руки оружие держали крепко, почти до белезны пальцев. Макс даже не моргнул, не двинулся, стоял почти как статуя, но едва заметно напрягся. Шарль это заметил, Шарль всегда замечает. замечает как взгляд тяжелеет, как глаза темнеют, как рука на ремне для ношения винтовки через плечо чуть сжалась. Макс знает, что каким бы смелым и суперклассным стрелком не был Шарль Леклер, в него он не выстрелит. любит. до сих пор ведь любит. —хорошо. - сказал он по-русски с ярким немецко-голландским акцентом, до сих пор помнит этот язык и блестяще его понимает. —ещё и по-русски разговариваешь..все ещё разговариваешь! - злобно прошипел монегаск, не удосуживаясь даже утереть слезы, он не мог свести и глаз с вражеского стрелка. —разговариваю. - ответил Макс спокойным тоном. Леклер не стал задавать вопрос «что ты здесь делаешь?», это было бы слишком глупо, и так понятно, что Макс тут для того, для чего и он. —ты следил за мной?! - вместо этого выпалил он. Макс немного увел взгляд в сторону, он всегда так делал, когда думал. —возможно. - врет и не краснеет, следил с самого начала, поджидал как хищник, что бы откусить самый лакомый кусок от своей жертвы. —врешь! врешь и не краснеешь, падль! - процедил сквозь зубы. не успел парень выкрикнуть что-то ещё, как голландец резко двинулся на него, дергая оружие и тело на себя, затем хват за руку, разворот и толкнул его сильным толчком в кусты, куда и сам запрыгнул прижимая к земле тело монегаска, зажимая ему рот ладонью. Шарль сопротивлялся и пихался, пока не услышал рев двигателя и громкие голоса на немецком, что пронеслись мимо них, даже не замечая. как стало тихо, только тогда Ферстаппен открыл ему рот и выпрямился сидя на земле, смотря на него все теми же синими, нечитаемыми глазами. солдат русской армии неспеша тоже выпрямился сидя на земле, удивлённо хлопая глазами с мокрыми ресницами. —ты.. ты.. - стал заикаться монегаск. —почему? ты мог убить меня или сдать или.. —но не убил, не сдал. - кратко бросил Ферстаппен. на его каске, свисающей с ремня виднелась эмблема армии Вермахта. Шарль обратил на это внимание, ведь он знал, что его отец занимает должность в правительстве в управлении СС. почему тогда Макс не в элите? не внутри своей страны следит за порядком, а тут? —я воспитывался вместе с эсэсовцами, но я сам лично изъявил желание воевать. - вывел его голос из раздумий. —понятно.. - выдавил из себя русский снайпер. —а шрамы откуда? —Брестская крепость сорок первого. Шарль только кивнул, тогда Макс встал и пошёл в глубь леса, он не оборачивался, но слышал, как монегаск пошёл за ним. они шли молча, Шарль не решался заговорить, разрушить эту тишину, он разглядывал профиль голландца заостряясь на шрамах, они ему так идут с этим напряженным профилем, смотрел бы на него вечно. они шли минут пять по времени по чаще леса, приходя в разваленной, бетонной заброшке, где лет сто уже никого не было. Макс остановился, Шарль чуть позади. —Шарль. - произнес он тише, не поворачиваясь. Шарль вопросительно хмыкнул. Ферстаппен скинул оружие на траву и развернулся к нему, затем двинулся на шаг вперёд, монегаск не отступил, затем ещё шаг, еще, и ледяные руки обвили того в объятиях. этих простых объятий в глуши леса хватило настолько, что бы чаша в Шарле наконец-то переполнилась и он громко взвыл, крепко прижимаясь к Максу, начав его со всей яростью бить по плечам и спине. —ненавижу! я тебя ненавижу! всей душой!! - выл тот навзрыд, захлебываясь в собственных слезах. он не ненавидел, ему было больно. больно внутри, сколько бы не пытался выжечь это из себя, но сильную любовь выжечь невозможно даже спустя пять лет. пять лет без контакта, пять лет ожиданий, три года ожидания собственной смерти, страха смерти за любимого человека, который сейчас твой заклятый враг. Макс только сильнее прижимал его к себе, он знал, что после таких ударов другого мужчины синяки у него точно будут. но волновало ли это? нет. он был счастлив, впервые за все время ог был счастлив, хоть и не показывал этого. знал бы Шарль, какой же он еблан, он был столько раз на волоске от смерти, его столько раз замечали, и Ферстаппен как тень, как смерть, устранял своих же. ради него. ради этого эмоционального монегаска. ради мужчины, который сейчас кричит ему в лицо, что бы он застрелился к чертям собачьим. они сами не заметили как с криков перешли на поцелуи в этой бетонной захолупке. это были не поцелуи даже, а борьба, язык к языку, зубы к зубам, каждый хотел доминировать, они жаждали друг друга. ремень с зеленой гимнастерки слетел на пол, руки солдата Вермахта залезали под форму, сжимая талию, бедра, вновь вспоминая все изгибы тела. но и Шарль не был бревном, он тоже скинул его ремень, забираясь под серую словно порох форму. их секс не был нежным, аккуратным. он был почти животным, наполненым всеми несказанными словами, всеми чувствами, которые они не могли выразить из-за долгой разлуки. Шарль царапал спину Макса, выстанывая его имя как что-то божественное. Ферстаппен хрипел, глухо стонал, целовал его шею, ключицы, сжимая бедра, на которых скорее всего, остануться синяки. но это было неважно. оргазм накрыл их одновременно, оба издали громкий стон. Макс прижимался к Шарлю, дыша ему куда-то в изгиб шеи, Леклер прижимался щекой к его виску, пытаясь отдышаться. —скажи, что больше не уйдёшь.. - тихо прохрипел монегаск. —не уйду. - ответил голландец. —обещай..никогда.. никогда меня не бросай больше, Макс.. —обещаю, не брошу. - твердо произнес он, поднимая голову и встречаясь с яркими глазами Шарля. он дал обещание, но исполнит ли он его? встретятся ли они снова? а главное... как скоро?