Часть 2

      Сасуке очнулась в полной темноте, если не считать тусклого свечения, исходящего от мерцающих черно-фиолетовых символов, что покрывали стены. Сначала она не поняла, где находится, но память быстро вернулась — засада, демоны, вспышка фиолетового света, темнота. Вся ее одежда пропала, оставляя куноичи полностью обнаженной, если не считать узкого металлического ошейника, холодно прилегающего к шее, и тяжелых наручников на запястьях, соединенных цепью, которая тянулась к массивному кольцу в стене. Благодаря длине звеньев в распоряжении брюнетки была почти вся комната для перемещений, но до скрытой двери, которую она смутно видела в стене, было не добраться.       Пока Учиха проверяла свои доступные возможности, ее окружала тишина. Густая, давящая, нарушаемая только собственным дыханием и редким, отдаленным гулом, который невозможно было определить. Сасуке села у стены, притянув колени к груди, каждое движение отзывалось звоном цепей, напоминая ей о незавидном положении.       «Где остальные? Наруко, Анко-сенсей, Куренай-сенсей…»       В голове Учихи метались мысли об ее подруге и сенсеях, но добыть информацию на эти вопросы было просто неоткуда. Она не видела никого, не слышала ни единого голоса. Только холод камня под босыми ногами и невидимая, но ощутимая тяжесть чужой чакры, витающей в воздухе, подавляя ее собственную.       Сасуке попыталась сложить печати, но пальцы были словно деревянными, и даже самая простая печать концентрации не работала. Это хотя бы давало понять, что рядом присутствуют печати подавления. Тогда она попыталась просто дернуть цепь, используя силу ног и спины, но металл даже не дрогнул. Сплав был не из тех, что может сломать чистой физической силой даже шиноби, а её чакра угасала, словно вода, утекающая в песок.       Только шаринган подчинялся её воле, поскольку на его активацию уходили крохи чакры, и не требовались никакие печати. Глаза зажглись алым, томое закрутились в зрачках, но в пустой камере он был бесполезен. Не на кого смотреть, нечего читать, нечего копировать. Только стены, цепи и её собственное отражение в полированной поверхности камня — бледное, почти призрачное, с растрепанными черными волосами и глазами, полными подавленной ярости.       Постепенно одиночество начинало давить все сильнее, столь холодное и знакомое. Оно напоминало девушке те дни после резни, когда дом был пуст, а тишина звенела в ушах до боли. Тогда она была одна, и сейчас она снова была одна. Но тогда у неё была цель — месть. А сейчас на что она была способна? Что здесь, в этом демоническом городе, можно было сделать в текущем состоянии? Страх, острый и липкий, пытался подобраться к горлу, но Сасуке стиснула зубы.       «Я не покажу им своего страха!» - твердо решила брюнетка.       Она встала, прошлась по всей комнате, насколько позволяла цепь, изучая стены, ища слабые места, скрытые механизмы. Ничего. Только гладкий камень и эти мерцающие символы.       — Трус, — прошипела она в пустоту, обращаясь к невидимым тюремщикам. — Покажись. Или боишься, что я вырву тебе глаза, даже в цепях?       - …       Ответом была только тишина. Сасуке почувствовала, как гнев кипит внутри, смешиваясь с медленно подступающим отчаянием. Она снова дернула цепь, на этот раз изо всех сил, до боли в запястьях. Звон железа прокатился по камере, но стена молчала.       Внезапно воздух изменился. Едва уловимый, сладковатый запах, похожий на цветочную пыльцу, смешанную с чем-то пряным и тяжелым, появился словно из неоткуда. Сасуке насторожилась, прикрыв рот рукой, но запах уже проникал в легкие, такой теплый и навязчивый.       Сначала ничего не происходило. Потом куноичи ощутила легкое головокружение, прилив тепла к коже, ее щеки покрылись лихорадочным румянцем. Сасуке попыталась задержать дыхание, но это было бесполезно, тепло распространялось, собираясь внизу живота, вызывая странное, неприятное и одновременно щекочущее напряжение. Она сжала кулаки, уперлась спиной в холодную стену, пытаясь отвлечься, но тело не слушалось. Соски затвердели, а едва уловимые потоки воздуха стали словно наждачка, проходясь по чувствительной коже, и куноичи невольно вздрогнула, ощутив резкий, непрошенный всплеск возбуждения.       — Нет, — прошептала она, но голос звучал хрипло. — Это… нет.       Но тело уже отвечало само. Тепло превращалось в жар, пульсирующий внизу живота, между ног. Учиха попыталась скрестить ноги, сжать бедра, но каждое движение лишь усиливало нарастающее давление. Мысли путались. Образы всплывали сами — чужие руки, взгляды, прикосновения, которых она никогда не хотела, но которые теперь казались мучительно необходимыми.       Злость на себя подступила комом к горлу.       «Это слабость. Иллюзия. Контроль. Держи контроль!» - приказывала себе.       Но она сама не заметила, как собственные руки уже оказались на груди, накрыв ладонями горошины сосков. Пальцы, все еще в холодных наручниках, потянулись вперед, и она вздрогнула от прикосновения ледяного металла к горячему телу.       Это на секунду отрезвило куноичи, но лишь ненадолго. Словно в трансе она сжала грудь, провела большими пальцами по соскам, и по спине пробежала судорога удовольствия, за которой тут же хлынула волна стыда.       — Прекрати… — прошипела она, но пальцы уже скользили ниже, по животу, к тому месту, где жар был невыносимым. Цепь звенела, елозя по полу и холодя кожу своими звеньями, но Сасуке не обращала внимания на это..       Когда же пальцы скользнули по гладкому лобку и почти коснулись клитора, Сасуке выдавила из себя стон — от ярости, от унижения, от невозможности остановить это. Пальцы скользнули еще ниже и вошли внутрь, неумело, резко, и брюнетка закусила губу, чтобы не закричать. Она зажмурила глаза, но перед взором все равно стояли те же стены, те же цепи, и тот же дурманящий аромат.       — Ублюдки… — выдохнула она, двигая пальцами быстрее, глубже, подчиняясь этим веществам, но ненавидя каждую секунду подобного. — Я… убью… вас… всех…       Не привыкшая к ласкам девушка не могла выдержать долго, и вскоре достигла предела. Ее тело выгнулось дугой, а изо рта вырвался стон вперемешку с оскорблениями. Ее словно накрыла горячая лавина, но она быстро отступила, словно поглощенная холодом темницы. Сасуке обмякла около стены, и цепи около ее рук зазвенели, пока девушка пыталась отдышаться.       Она чувствовала, как смесь пота и любовных соков покрывает внутреннюю часть бедра и стекает на холодный пол. Шаринган погас сам собой. В глазах не было слез — только сухое, жгучее пламя.       «Они думали, что легко сломают меня, сделают игрушкой. Они жестко за это поплатятся», — подумала она, поднимая голову и глядя в ту точку стены, где, как она считала, просто обязано быть устройство для слежки. — И когда я вырвусь, я сожгу это место дотла. Со всеми, кто в нём.       ***       За стеной, в затемненной комнате с рядами светящихся экранов, Иношиши Дон усмехнулся. На главном мониторе четко виднелась дрожащая фигура Сасуке, её сжатые кулаки и горящий взгляд, устремленный прямо в скрытую камеру.       — Упрямая, — произнес он, не отрывая глаз от экрана. — И гордая. Это придётся исправить.       Куши-тян, стоявшая рядом, молча наблюдала за сценой, её лицо оставалось покорным, пока к ней не обращались. Она смотрела на девушку в камере темницы и не чувствовала ничего, хотя раньше была лушей подругой Микото и часто нянчила маленькую Сасуке.       - Придется подобрать к ней ключ, чтобы не сломать слишком сильно, - пробормотал мужчина. – Хотя вряд ли она будет более гордой, чем некоторые дворянские дочери, которые теперь с радостью сосут члены в наших борделях. Верно я говорю, Куши-тян? – он хлопнул свою рабыню по ягодице.              - Конечно, хозяин, - ответила бывшая Узумаки. – Вы покорите любую шлюшку.       Мужчина довольно улыбнулся и несколько раз помял грудь своей рабыни, после чего перевел взгляд обратно на экран. Там Сасуке, уже придя в себя после унизительного приступа, сидела, прижавшись спиной к стене. Её чёрные волосы сливались с полумраком камеры, но глаза, даже без активации шарингана, горели холодным, негнущимся огнём даже сквозь стекло. Этот огонь раздражал его. Рабы должны гореть иным пламенем — пламенем покорности, страха или извращённого желания, но не этой стальной решимостью.       Он лениво провёл пальцем по панели управления, залитой мягким багровым светом. Простого физического подавления и химического развращения было недостаточно. Узумаки Наруко реагировала яростью, взрывной и предсказуемой. Эта же… эта была иной. Её воля была закалена в одиночестве и ненависти. Чтобы сломать такую, нужен был более изощрённый подход. Нужно было атаковать саму основу её восприятия — её разум, её чувства, её связь с реальностью.       — Включим для нашей гостьи «Сенсорный хаос», — произнёс он голосом, полным предвкушения. Ему всегда нравилось смотреть на страдания гордых людей, особенно если эти страдания причиняют по его указке. Однако вспомнив о требованиях повелителя города, добавил: — Первую фазу. Пусть привыкает.       Куши-тян молча кивнула и начала стучать по клавишам управления, активируя данную функцию.       ***       В камере Сасуке внезапно резко изменилось освещение. Тусклое свечение символов на стенах начало пульсировать: не в унисон, а хаотично, переливаясь от ослепительно-белого к кроваво-красному, затем к ядовито-зелёному и глубоко-фиолетовому. Ритм был сбивающим, болезненным для глаз. Сасуке инстинктивно зажмурилась, но вспышки света проникали сквозь веки, выжигая на сетчатке абстрактные, бессмысленные узоры.       Затем пришёл звук. Тишину разорвали на части. Это не был гул или скрежет, а вихрь голосов, шёпотов, которые вызывали обрывки воспоминаний, искажённые до неузнаваемости. Она услышала смех Итачи, но не сухой или вымученный, каким она его помнила, а ласковый, из самого раннего детства, которого она почти не помнила. Затем этот смех перешёл в предсмертный хрип её матери. Потом раздался яростный крик Наруко: «Саске, вернись!», который накладывался на спокойный голос Какаши, читающий правила миссий, и всё это тонуло в криках клана Учиха, который вырезали без жалости. Звуки нарастали и стихали, меняли тональность, смешивались в невыносимую какофонию, в которой невозможно было выделить ни одной мысли.       Сасуке вжалась в стену, прижав ладони к ушам, но звук, казалось, шёл не только извне, но и рождался прямо у неё в черепе.       «Это ген-дзюцу? Нет… слишком хаотично, слишком примитивно… Это просто… шум», — пыталась она анализировать, цепляясь за логику, но связные мысли разбивались на осколки под натиском сенсорной атаки.       Потом пришли запахи. Сладковатый аромат томатного рагу, который готовила мать, резко сменился запахом горелой плоти и крови. Затем повеяло запахом леса после дождя — чистым и свежим, но его тут же вытеснила тяжелая, удушающая вонь гниющего мяса и чуждых благовоний, которые она уловила в Йомихаре. Запахи менялись так быстро, что её начало тошнить.       И наконец, изменились тактильные ощущения. Камень под её босыми ногами, холодный и твёрдый, вдруг стал мягким и влажным, словно она стоит на живом мясе. Потом по коже пробежали тысячи мурашек, как если бы по не ползали насекомые. Цепи на запястьях то леденели, обжигая холодом, то начинали излучать едва ощутимое, но раздражающее тепло. Ошейник на шее то сжимался, то расширялся, создавая иллюзию удушья, которое тут же отпускало.       Сенсорный хаос был всепоглощающим. Разум куноичи, отточенный для анализа и быстрой реакции, был захлестнут лавиной противоречивых, бессмысленных сигналов. Она не могла видеть, не могла слышать, не могла чувствовать окружающий мир стабильным. Основы реальности, на которых держалось её сознание, шатались.       — Хватит… — прошептала она, но собственный голос потонул в рёве чужих голосов. Паника, холодная и бездонная, начала подниматься из глубин ее естества. Это было страшнее любой пытки болью. Это было насилие над самим устройством её восприятия.       Учиха попыталась сосредоточиться на чакре, на внутреннем центре, но поток был слишком слаб, рассеян этим всеобъемлющим давлением. Она попыталась активировать шаринган, надеясь, что он сможет увидеть сквозь иллюзии, но алое свечение глаз лишь добавило новый, болезненный слой к мелькающим вспышкам света, заставив её снова зажмуриться от боли.       Эпизоды «хаоса» не шли непрерывно. Они включались внезапно, на разное время — то на три минуты, то на десять, то на полминуты. Потом наступали периоды относительной тишины и стабильности, когда оставались лишь тусклый свет и давящая тишина. Однако это затишье было хуже любой бури, Сасуке сидела, дрожа, ожидая следующего приступа, прислушиваясь к малейшему изменению в окружающем мире, её нервы были натянуты до предела. Она не могла спать. В моменты, когда она начинала проваливаться в забытье, её будил резкий, оглушительный звук или вспышка света. Её тело слабело, разум затуманивался усталостью, но сон был недостижимой роскошью.       Во время одного из сеансов, когда вихрь звуков достиг пика, она явственно услышала голос Наруко, но не яростный, а слабый, полный боли и страха:       - Саске… помоги… мне больно… они… - голос оборвался.       Рациональная часть её знала, что это, скорее всего, подделка, часть пытки, но другая часть, измученная, одинокая, отчаянно хваталась за этот голос, за эту связь с кем-то знакомым. И от мысли, что Наруко действительно может страдать где-то здесь, стало ещё больнее.       Прошли часы? Дни? Она потеряла счёт времени. Ориентиров не было. Реальность распадалась на набор несвязанных, болезненных ощущений. Её гордая осанка сломалась. Она сидела, обхватив колени, пряча лицо, пытаясь создать хоть какое-то подобие убежища внутри себя. Но и это убежище атаковали, заполняя чужими голосами и запахами.       В один из моментов затишья она подняла голову. Её глаза перестали пылать огнем и потухли, словно два задымленных кусочка стекла. Она безразличным взглядом осматривала стену перед собой, пока наконец не задала вопрос:       — Что… ты хочешь? — её голос был хриплым, едва слышным, лишённым прежней силы, но в нём всё ещё теплилась искра. Искра вопроса, обращённого к мучителю. Это была не сдача. Это была попытка понять правила игры, в которую её насильно втянули. Первая трещина в стене полного отрицания.       ***       За экраном Иношиши улыбнулся, широко и удовлетворённо. Он видел, как гордая куноичи начала ломаться. Видел, как гордый взгляд сменился растерянностью, как тело съёжилось от постоянного ожидания удара.       — Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Она спрашивает. Значит, её разум ищет способ адаптироваться, найти хоть какую-то логику в этом безумии. Значит, она уже не просто отвергает реальность, в которой оказалась. Она начинает в неё встраиваться.       Он погладил голову Куши-тян, стоявшей рядом. Та молча наклонила голову, принимая ласку.       — Подготовь для неё вторую фазу, — приказал Иношиши. — Теперь, когда её чувства расшатаны, добавим… направленного внушения. Когда она в следующий раз спросит «зачем», дадим ей простой ответ. Ответ, который связан с облегчением.       Его план был прост и жесток: с помощью сенсорного хаоса разрушить её старую, крепкую картину мира, основанную на силе и контроле. А на её месте, в состоянии крайней усталости и дезориентации, начать по крупицам создавать новую. Реальность, в которой единственным источником покоя, единственным якорем в море безумия станет он сам и его команды. Первый шаг — превращение её собственного тела из инструмента бойца в объект, реакцию которого можно предсказать и, в конечном счёте, контролировать.       Охота на волю Учихи Сасуке только начиналась. И самым страшным оружием в ней было не железо и не яды, а бесконечный, безличный хаос, медленно стиравший грани её «я».