Император влюбился в меня

Дон Сик всё ещё раздет после тренировки на открытом воздухе во дворе. Он обтирается влажным полотенцем, весь потный, в одних белых шароварах, когда дверь в его каморку распахивается настежь — и влетает сам император. На мгновение — какое-то странно растянутое — повисает тишина. Мальчишку потряхивает, Дон Сик сразу видит ненормальный блеск его глаз, испарину на висках. Более того, уже целый час как он должен спать — но император стоит здесь, в ночных одеждах с криво надетым поверх халатом из полупрозрачного шёлка. Из причёски выбилась прядь — и обрамила лицо, делая вид ещё более отчаянным, сумасшедшим. Губы и плечи дрожат. — Ваше величество, — отмирает Дон Сик, с почтением наклонив голову. Он даже не может дерзить и шутить — император точно не в том состоянии, чтобы простить. — Почему ты не на посту?! — Ваше величество… вы сами дали мне выходной. — Я? Когда?!.. Вчера, это было вчера… Я помню… — мальчишка начинает метаться по каморке из угла в угол, пока Дон Сик, полуголый, так и стоит в поклоне. Запах опиума исходит от дорогих одежд. — Я помню… Но я отзываю приказ! Дон Сик хочет сказать, что толком не спал несколько суток. Что он в таком состоянии не особо полезен, как и любой человек — неважно кто: император, воин, слуга. Но сцепляет клыки и коротко отвечает: — Слушаюсь, ваше величество. Я оденусь и сразу приду к вам. — Нет! Ты пойдёшь со мной прямо сейчас. Мальчишка грубо хватает его за предплечье, тащит — Дон Сик еле успевает схватить одежду и меч. Когда он оказывается во дворе, видит стражу, старого евнуха с фонарём, шесть служанок — все они обеспокоено поглядывают на императора, хотя и пытаются сохранять поклон. Дон Сик утверждается в том, что император, даже не послав никого вначале, просто выбежал из покоев — и понёсся к нему. Сумасбродно. Как не подобает. Ещё и в одних носках, испачканных теперь пылью. Противоречить, пытаться остановить, увещевать — всё бесполезно для императора в таком состоянии. Поэтому Дон Сик молча следует за ним, босиком, чувствуя, как над дворцом вспухает грозовая туча...

***

— Ваше величество, я раскурила новую трубку. И здесь — вино из хризантем, как вы просили… — Вон! — Позвольте нам раздеть вас… — Все пошли вон! Убирайтесь! Живо! Джу Вон переворачивает ногой стол, бросает в стену фарфоровый сосуд — осколки разлетаются по всей комнате. Вино разливается по полу, отчего в воздух поднимается густой дурманящий аромат. Кто-то из юных служанок, не выдержав, пищит. Быстро подобрав юбки, женщины пятятся к выходу, и когда они проходят мимо Дон Сика, он видит их влажные испуганные глаза... Дон Сик боится сделать шаг, чтобы не провоцировать императора к ещё большему сумасшествию. Поэтому он так и стоит, сжав в руке свои одежды и меч, пока мальчишка немного не успокаивается, не перестаёт бесцельно шагать из стороны в сторону, тяжело, загнанно дыша через раскрытый рот. На его белых носках выступают красные пятна — он даже не чувствует, что режет ноги… Затем, будто очнувшись, он вдруг падает на топчан и с шипением подтягивает к себе ступню. Взгляд наконец-то трезвеет, и Дон Сик тут же понимает, что пик прошёл. Что — можно. — Дайте мне посмотреть, — просит он, уже смело подходя ближе, опускаясь на колено перед топчаном. Одежду и меч он кладёт прямо на пол, протягивая руки к ноге мальчишки. Тот вздрагивает, хотя его ещё не коснулись, подаётся назад. — Не трогай меня. Я сам. Дон Сик слушается, но не встаёт с колена. Смотрит снизу вверх, как Джу Вон, чуть скривившись, отерев вспотевший лоб и заправив за ухо прядь, снимает носок. Ступня с чуть продолговатыми пальцами, бледная, и кровь на ней выделяется почти также ярко, как на белой ткани… — Позвольте мне позвать лекаря. — Нет. — Я принесу воды. — Нет! Ни шагу от меня — ты понял? Я справлюсь сам… Но, едва притронувшись к ноге, мальчишка шипит — и Дон Сик не выдерживает. Грубо хватает императора за лодыжку, заставляя протянуть к себе ногу, и прежде, чем тот брыкнётся, прислоняется к ступне ртом. Джу Вон чувствует мокрый язык, горячий и плотный, слабое покалывание бороды, жаркий выдох Дон Сика. Пелена будто спадает разом — и он видит сильное тело мужчины, мышцы, которые очерчивает неяркий свет ламп, крепкую, мощную даже грудь с твёрдыми сосками. Его тугие бицепсы, плечи, напряжённые длинные пальцы. И прикрытые — будто в блаженстве — глаза. Краска заливает уши, лицо, даже шею Джу Вона. Он сжимает одеяло под собой в кулаках, но не может оторвать взгляда — от этого сильного зверя, мокрым языком зализывающего его раны. Жар из головы опускается в пах. — Что ты… Дон Сик давит языком сильнее — император шипит от боли. Мужчина отрывается и сплёвывает мелкий, невидимый глазу осколок фарфора. Кровь отпечаталась у него на щеке и губах. — Ты не имеешь права трогать меня… И я не люблю, когда ко мне прикасаются… — неубедительно, нетвёрдым голосом говорит мальчишка, пока Дон Сик перевязывает его ногу куском от собственного подола. — Ты что, правда пёс, чтобы вылизывать меня?.. — Если вам нравится так думать, ваше величество, — спокойно отвечает Дон Сик, сосредоточенно продолжая оборачивать ступню тканью. И его пальцы кажутся Джу Вону… нежными. — Но я видел, как из-за одного такого осколка ампутировали ногу. А я ведь поклялся вас защищать, разве не так?.. Дон Сик вскидывает взгляд лишь на мгновение, прежде чем снять носок со второй ступни, но этого достаточно — чтобы учуять запах мускуса посреди опиума и вина, чтобы заметить чувственный жар на щеках мальчишки, округлившиеся ноздри. И блестящий расширенный взгляд — совсем не сумасшедший. Скорее наоборот — трезвый, с проснувшейся жизнью. Возбуждённый, хотя и скрывающий возбуждение — взгляд. Дон Сик понимает. Он подозревал, чувствовал. Наверное, поэтому он уже с другой целью трогает рану на правой ступне — вначале раскрытым ртом, чтобы походило на поцелуй — если мальчишка подключит воображение. Затем аккуратно ведёт языком, собирая вкус крови, сильнее и откровеннее давит, мокро и скользко, неторопливо облизывает от самой пятки до основания пальцев — скорее чувственно, будто любовник. Заканчивает тоже чем-то больше похожим на поцелуй... — Остановись. Хватит. Император выдирает ногу из рук Дон Сика, подтягивает к себе на топчан, пряча в складках поднявшееся возбуждение. Мужчина отрывает от подола ещё одну ленту, протягивает Джу Вону, всему охваченному огнём — совсем другого рода, нежели пару минут назад. И ждёт.

***

— Он сам не свой, ведь наступают дни для зачатия. Если император снова будет игнорировать императрицу, его ждут большие неприятности. Это то, за что можно прилюдно неодобрять — и знатному, и крестьянину. Они сидят с Нам Сан Бэ в Доме кисен. Впервые за всё это время Дон Сику позволили выйти за стены — только в честь зимнего солнцестояния. Народ по обыкновению затеял гуляния, и в Доме кисен новенькие девушки показывают лучшие танцы. Их пёстрые платья и развевающиеся шлейфы завораживают клиентов… а больше всего завораживает их невинность, полная грудь и готовность найти своего спонсора, господина. Дон Сика, как и Сан Бэ, это не интересует. Но в Доме кисен всегда можно поговорить по душам — тут привыкли закрывать уши. — Он не будет навещать императрицу, — говорит Дон Сик с лёгкой улыбкой, уверенно. Опрокидывает в себя пиалу сливового вина. Девушку, прислуживающую им, они отослали. — Почему? — удивляется старик, тут же дружелюбно наливая Дон Сику ещё. — Он такой же, как я. Плевать он хотел на женщин. — Что ты такое говоришь?! — Я говорю, у него не встанет на императрицу — пусть даже она прекрасна, как фарфоровая статуэтка. Или как там выражается знать?.. Дон Сик забрасывает в рот медовую конфету, улыбается лукавее, шире. Почему-то ему весело от осознания, что император, глава страны, такой же инаковый — и будь он простым мальчишкой, всей деревней его побивали камнями, как когда-то побивали Дон Сика. Это ирония — и горе, и гомерический хохот небес. — Ты… уверен? — аккуратно переспрашивает Сан Бэ. В его лице отражается беспокойство и страх. — Он никогда… Я как-то не замечал… — Да, уверен, — Дон Сик снова пригубляет пиалу, направляет свой чёрный взгляд вниз, на представление кисен. Слышится беспокойная игра дудочек и барабанов. Словно фонтаны крови, взмывают алые шёлковые рукава. Девушки кружатся, кружатся, кружатся — изображая смерть солнца, день, когда его победила луна. — Дон Сик, ты?.. — Нет. Но, кажется, император влюбился в меня.