Глава 24. Секреты которые связывают.

***

Нил не знал, что делать. Мать учила его выживать, бегать, не оглядываясь, учила прятаться в тенях, которые отбрасывали чужие жизни, учила врать так, чтобы ложь звучала убедительнее правды, учила бить в горло быстро, без колебаний, потому что колебания стоили секунд, а секунды стоили жизни. Она вдолбила в него правила, которые стали его второй кожей: не привязываться, не доверять, не подпускать близко. Но она никогда не учила его утешать. Потому что утешать значило остановиться, положить руку на чужое плечо и сказать: — Я здесь, я с тобой, ты не один. А останавливаться было нельзя. Остановка означала смерть. Их жизнь была бесконечным бегом по лезвию ножа, и каждое мгновение передышки могло стать последним. Теперь Нил стоял посреди комнаты общежития, освещённой серым утренним светом, и смотрел на человека, который только что вывернул перед ним душу наизнанку. Никки сидел на краю кровати, сгорбленный, и его признание всё ещё висело в воздухе, как дым дешёвых сигарет, которые Нил курил тайком от матери. Бесконечная лавина слов, каждое из которых было страшнее предыдущего. Монастырь, где били за «грех», который он не выбирал. Отец, который вышвырнул его из дома, потому что не мог смотреть на сына без отвращения. Уильям Клозе с его дорогими костюмами, сединой на висках и улыбкой, которая обещала заботу, а принесла только боль. Клуб, где его накачали наркотиками и использовали, пока он лежал без сознания. Видео, которое стало цепью на его шее. А также постоянный, удушающий страх, что Эрик узнает и возненавидит его не за то, что он сделал, а за то, кем оказался его отец. Нил слушал молча, и его лицо оставалось спокойным. На его лице была маска, которую он носил с детства, отточенная до совершенства перед зеркалами в дешёвых мотелях, где они с матерью прятались от людей отца. Но под этой маской, глубоко внутри, где он прятал всё, что не имело отношения к выживанию, закипала ярость. Холодная, расчётливая ярость, которая не имела ничего общего с истерикой или криком. Это была ярость человека, который слишком хорошо знал, что значит быть жертвой, и слишком долго был вынужден молчать. Он знал таких людей, как Уильям Клозе. Его отец был таким же. Натан Веснински, балтиморский мясник, тоже улыбался, когда причинял боль, тоже считал, что мир принадлежит ему, и что все остальные просто игрушки, которые можно ломать по своему усмотрению. Люди, которые брали то, что хотели, не спрашивая разрешения, которые входили в чужие жизни как нож в плоть быстро, безжалостно, неотвратимо. Когда Никки наконец замолчал, его плечи дрожали, а лицо было мокрым от слёз. Он выглядел так, словно ожидал удара, и это выражение - затравленное, полное ужаса перед тем, что сейчас его осудят, отвергнут, скажут, что он сам виноват, было знакомо Нилу до боли. Он видел его в зеркале бессчётное количество раз, в те моменты, когда мать говорила: — Нас нашли, Натаниэль, беги. Он не мог пошевелиться от страха. — Никки, — сказал Нил, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри у него всё сжималось от ярости, которая требовала выхода. Он заставил себя говорить спокойно, потому что Никки сейчас нуждался не в гневе, а в чём-то, чего Нил никогда не умел давать. — Это не твоя вина. Слышишь? Ты не просил, чтобы этот ублюдок накачал тебя наркотиками и сделал то, что сделал. Единственный, кто виноват во всём этом - Уильям Клозе. Никки покачал головой, и из его горла вырвался звук, похожий на всхлип и горький смех одновременно. — Ты не понимаешь, Нил. Я сам пошёл за ним, флиртовал с ним, я... Я хотел, чтобы он обратил на меня внимание. Я должен был понять и заметить. Но я был таким идиотом, таким жалким, нуждающимся в том, чтобы кто-то меня... полюбил. Теперь я не знаю, люблю ли я Эрика или просто цепляюсь за него, потому что боюсь остаться один. Я даже не знаю, кто я такой. Нил слушал этот поток самообвинений и чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это определённо была не жалость, так как он не умел жалеть. Скорее, это было узнавание. Он тоже провёл всю жизнь, не зная, кто он такой. Натаниэль, Нил, Стефан, Алекс, Крис - имена сменяли друг друга, как декорации в театре абсурда, и за каждой маской скрывалась пустота. Он тоже цеплялся за Кевина, потому что тот дал ему цель, когда у него не было ничего, кроме страха. Он тоже боялся, что если кто-то увидит его настоящего, то отшатнётся в ужасе. — Ты не жалкий. Ты всё ещё улыбаешься, даже когда внутри тебя всё разбито. Всё ещё заботишься об Эрике, Аароне, Эндрю. Ты не сдался. Никки поднял на него глаза, и в них читалось такое отчаяние, что у Нила перехватило дыхание. — Ты правда так думаешь? — прошептал он, и этот вопрос прозвучал так по-детски, так беззащитно. Нил на мгновение увидел в нём того мальчика, которого выгнали из дома, того подростка, которого били в монастыре, того юношу, который искал любовь и нашёл только боль. — Я всегда вру, но сейчас нет. Что-то в лице Никки сломалось окончательно. Он всхлипнул отчаянно и, не выдержав, подался вперёд, уткнувшись лицом в плечо Нила. Его руки вцепились в серую футболку с такой силой, словно он боялся, что Нил исчезнет, растворится в воздухе, как все, кто когда-либо был ему дорог. Плечи затряслись от беззвучных рыданий, и комната наполнилась звуком чужого горя, которое копилось годами и наконец нашло выход. Нил замер: его тело среагировало раньше, чем разум успел осознать происходящее. Мышцы одеревенели, дыхание сбилось, а в голове взвыл сигнал тревоги, выработанный за годы бегства и звучавший каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко. Прикосновение было чужим и неожиданным, и каждая клетка его тела кричала: отстранись, отойди, не позволяй. Его учили не подпускать людей близко. Прикосновения были угрозой, а объятия могли обернуться ударом, доверие - смертельной ошибкой, за которую платят жизнью. Мать вбила это в него так же прочно, как умение стрелять и заметать следы. Но он не двигался. Он стоял столбом, чувствуя, как чужие слёзы пропитывают ткань его футболки, как дрожат плечи Никки под его руками, и понимал: если он сейчас оттолкнёт его, это станет ещё одним предательством в длинной цепочке предательств, которые преследовали Никки всю его жизнь. Тогда он станет человеком, который отвернулся, когда был нужен.Нил поднял руку; движение вышло медленным, неуверенным. Его пальцы коснулись спины Никки. Сначала едва ощутимо, лишь кончиками, затем чуть увереннее, всей ладонью. Ткань гавайской рубашки была мятой и влажной от слёз, и сквозь неё Нил чувствовал, как напряжены мышцы Никки. Даже сейчас его тело помнило о боли и ожидало нового удара. Нил начал гладить его по спине неуклюже. Впервые в жизни Нил делал что-то для того, чтобы помочь выжить другому. Он опустил взгляд на свои пальцы, всё ещё гладившие спину Никки, и подумал о том, как странно устроена жизнь. Всё его детство было чередой побегов от людей, хотевших его убить, использовавших его и видевших в нём лишь продолжение отца. Он научился не привязываться, не доверять, не подпускать близко. Он научился быть невидимкой, тенью, человеком без прошлого и без будущего. А теперь он стоял посреди комнаты общежития в Пальметто, в месте, которое должно было стать очередной временной остановкой, и держал в руках человека, доверившего ему свою самую страшную тайну. Человека, который был частью семьи Эндрю. При мысли об Эндрю внутри Нила что-то болезненно сжалось. Эндрю, который лежал с ним в одной постели и позволил себе быть уязвимым. Он показал Нилу свои шрамы и не отвёл взгляда, когда тот назвал его красивым. Эндрю, чей кузен сейчас рыдал у него на плече, потому что какой-то ублюдок в дорогом костюме решил, что имеет право ломать чужие жизни. Никто не смел причинять вред его семье. А Эндрю и всё, что с ним связано, уже стали для Нила семьёй. Пусть он и не был готов признаться в этом даже себе. Никки постепенно затихал. Дыхание выравнивалось, хватка на футболке ослабевала, а рыдания сменялись редкими, судорожными всхлипами. Нил осторожно взял его лицо в ладони- так, как никогда никого не касался раньше, и приподнял голову. Большие карие глаза, всегда полные жизни и озорства, сейчас были красными, опухшими, а по щекам всё ещё бежали влажные дорожки. Нил, не говоря ни слова, большими пальцами стёр слёзы с его скул: сначала с одной стороны, потом с другой. Жест был до странности интимным, почти нежным и абсолютно чуждым для человека, привыкшего держать дистанцию в метр. Но сейчас, в этом моменте, это казалось единственно правильным.Никки поднял на него глаза, и вдруг в его взгляде промелькнула насторожённость, смешанная с ледяным узнаванием. — Ты снял линзы. Нил моргнул и только сейчас осознал это. После душа он так и не надел их обратно. Он был слишком занят Эндрю, его присутствием, его теплом, а потом в комнату ворвался Никки, и всё закрутилось в безумном водовороте признаний. Сейчас, в тусклом утреннем свете, его настоящие глаза смотрели прямо на Никки. Это были глаза его отца. Глаза человека, который резал людей на части и закапывал их в подвалах. Нил ненавидел их каждое утро, когда смотрел на себя в зеркало. Никки почувствовал холод. Это был холод, исходящий от этих глаз, от этого спокойного, почти ледяного взгляда, который, казалось, видел его насквозь. Он знал Нила Джостена - саркастичного, дерзкого, немного неловкого, одетого в вечно серое. Но сейчас перед ним был кто-то другой. Кто-то, кого Нил так старательно прятал за цветными линзами, краской для волос и маской нормального парня. Это было лицо человека, который перестал притворяться, и от этого зрелища у Никки перехватило дыхание. — Хочешь, я убью его? — спросил Нил. Его голос был тихим, ровным, почти будничным, таким тоном спрашивают, не добавить ли сахара в кофе или не включить ли другую музыку. Никки замер, его рот приоткрылся, но слова застряли в горле, потому что он не мог поверить в то, что только что услышал. Он смотрел на Нила и не узнавал его. Маска «хорошего мальчика», которую Нил носил с момента их знакомства, исчезла без следа. Как и маска «идеального парня Кевина Дэя», который не делает ошибок и не нарушает правил, испарилась. Перед ним сидел хищник с глазами, в которых не было ни тени сомнения, ни капли колебаний. Кто-то, кто действительно мог убить. — Что? — выдавил Никки, и его голос дрогнул. — Нил, ты... ты шутишь, да? Это не смешно. Нил наклонился ближе, сократив расстояние до нескольких дюймов. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но в этом спокойствии сквозило что-то звериное, заставившее Никки судорожно отшатнуться назад. — Разве я шучу, Никки? Никки вздрогнул всем телом, его дыхание снова сбилось, а сердце заколотилось так быстро, что он чувствовал его удары в горле. Нил, заметив его реакцию, откинулся назад, упёрся спиной в спинку кровати и пристально посмотрел на Никки. В его глазах больше не было той холодной ярости. Теперь в них читался спокойный расчёт. — Полиция ему ничего не сделает. У него деньги, связи, репутация. Если ты пойдёшь в суд, его адвокаты размажут тебя по стенке. Они выставят тебя шлюхой, которая сама этого хотела, флиртовала с ним в баре и привела его к себе домой. У него есть видео, ты сам это сказал. Этого достаточно, чтобы уничтожить тебя в глазах Эрика. Полиция не поможет. Но есть и другие способы. Люди пропадают каждый день, Никки. Несчастные случаи, ограбления, долги, с которыми не могут расплатиться. Никто не будет искать справедливости для человека, которого просто... убрали. Никки слушал его с растущим ужасом. Он не знал, что пугает его больше: слова Нила или тон, которым они были сказаны. Нил говорил об убийстве так, будто обсуждал тактику на тренировке. — Ты... ты серьёзно? — прошептал Никки, и его голос был едва слышен. — Ты правда мог бы... Нил посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом вдруг рассмеялся. Смех был лёгким, почти дружелюбным, и от этого перехода от ледяного убийцы к обычному парню у Никки по спине побежали мурашки. — Конечно, я прикалываюсь, Никки, — сказал Нил, и его лицо снова стало лицом Нила Джостена, студента, нападающего лисов, парня Кевина Дэя. — Расслабься, ты слишком напряжён. Но про себя Нил пометил: Уильям Клозе стал проблемой, которую нужно решать. Не своими руками, во всяком случае, не сразу. У него были связи, о которых не знала даже мать, люди, готовые выполнить определённую работу за определённую плату, не задавая лишних вопросов. Он старался не прибегать к их услугам без крайней необходимости. Каждая такая связь оставляла след, а следы были опасны. Но это не значило, что он не мог устранить угрозу. Если Уильям Клозе ещё раз посмеет приблизиться к Никки или, боже упаси, к Эндрю, он станет мишенью. Никки выдохнул, но его сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Он смотрел на Нила и пытался понять, где заканчивается шутка и начинается правда. Истина, которую он видел в этих голубых глазах минуту назад, была слишком реальной, слишком пугающей, чтобы её можно было списать на игру воображения. — Если бы он не был отцом Эрика, — тихо сказал Никки, глядя куда-то в сторону, на смятые простыни, — я бы, наверное, согласился. Я бы хотел, чтобы он исчез. Чтобы его просто не стало, как не стало тех людей, которые... которые делали это со мной в монастыре. Но он отец Эрика, Нил. Эрик не заслуживает такого. Он не виноват в том, что его отец монстр. Я не могу отнять у него отца, даже такого. Нил кивнул, принимая его слова. Эрик был невиновен, а наказывать невиновных было не в его правилах. По крайней мере, не в тех правилах, которые он сам для себя установил в те редкие моменты, когда позволял себе задумываться о морали.Никки повернулся к нему и посмотрел долгим, изучающим взглядом. В его глазах появилась насторожённость, смешанная с жадным любопытством человека, который только что обнаружил, что его сосед по комнате не просто скрытный парень с острым языком, а нечто гораздо более сложное и опасное. — Кто ты такой, Нил Джостен? — спросил он тихо, и в его голосе звенело напряжение. Нил медленно вдохнул. Потом он полез в карман спортивных штанов, тех самых, которые Никки видел на нём каждое утро, и достал пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Чиркнул колёсиком, поднёс дрожащий огонёк к кончику сигареты и затянулся. Дым заполнил пространство между ними, создавая иллюзию тонкого, эфемерного барьера, за которым можно было укрыться хотя бы на пару секунд. — У меня много имён, Никки, — сказал он наконец, выпуская дым в сторону открытого окна. — За несколько лет в бегах я перестал их считать. Стефан, Алекс, Крис... Я проживал чужие жизни, носил чужие документы, говорил на чужих языках. Я никогда не мог прожить свою жизнь так, как хотел сам. Без чьей-то указки, без постоянного страха, что меня найдут. В лучшем случае меня убьют быстро. В худшем... — Он замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты так, словно в этом крошечном огоньке были скрыты все ответы. — А в худшем? — повторил Никки, и его голос был едва слышен. — В худшем я стану как Балтиморский мясник. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на тумбочке, как за окном переговариваются птицы, как в коридоре кто-то хлопнул дверью. Никки смотрел на Нила, и его мозг лихорадочно собирал кусочки пазла, которые были разбросаны перед ним с самого начала. Рыжие волосы, которые Нил так тщательно закрашивал чёрным. Голубые глаза, которые он прятал за коричневыми линзами. Шрамы на теле, которые он скрывал под мешковатой одеждой. Постоянное напряжение, готовность бежать, паранойя, граничащая с безумием. Фамилия Веснински, которую Нил никогда не произносил, но которая висела в воздухе как невысказанная угроза. — Ты... — голос Никки сорвался, и он сглотнул, пытаясь справиться с волной паники, которая подступала к горлу. — Ты пропавший сын Мясника? Натаниэль Веснински? Нил встал и подошёл к окну. Солнце уже поднялось над крышами кампуса, заливая комнату холодным, безжалостным светом, который не оставлял места для теней и полутонов. Он стоял спиной к Никки, но тот видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих сигарету. — Да. Это короткое слово ударило Никки под дых с силой хорошего хука. Воздух стал густым, вязким, он не мог вдохнуть. Сердце колотилось так быстро, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди и разобьётся о рёбра. Перед ним стоял сын самого известного серийного убийцы Восточного побережья: человек, чей отец резал людей на части и закапывал их в подвалах, улыбаясь. Человек, который только что предлагал убить Уильяма так, будто это было самым обычным делом в мире. — Господи боже мой, — выдохнул Никки Его голос был едва слышен. Грудную клетку сдавило стальным обручем. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а в ушах зашумело так, словно он оказался под водой. Он попытался вдохнуть и не смог. Паника, которая всегда дремала где-то на периферии его сознания, вырвалась наружу и захлестнула его с головой.Нил обернулся, увидев состояние Никки. Он мгновенно оказался рядом, опустился на колени перед кроватью и взял его за плечи. Движения были быстрыми, точными, лишёнными той неуверенности, которая сквозила в них несколько минут назад. — Никки, дыши, смотри на меня. Вот так, в глаза, давай, ты сможешь. Вдох... Раз, два, три. Выдох... Раз, два, три. Ещё раз, ты справишься. Его голос был спокойным, уверенным, и Никки цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. Он пытался подстроить своё дыхание под слова Нила, и постепенно, мучительно медленно, обруч на груди начал ослабевать. Пятна перед глазами растаяли, и он снова увидел лицо Нила. — Господи, — прошептал Никки, всё ещё дрожал. — Ты правда... и Эндрю... вы оба... — Мы оба немного ебобо, — закончил за него Нил. — Но это не значит, что мы опасны для тебя. — Ты только что предлагал убить человека! — Я ненормальный. Ты, наверное, уже заметил это. Никки смотрел на него, и вдруг его губы растянулись в улыбке. — Я сижу здесь, в своей комнате, с сыном Балтиморского мясника, который спит с моим кузеном-психопатом и предлагает мне убить моего насильника. Моя жизнь стала сериалом. Мне нужно продать права на экранизацию. Нил позволил себе лёгкую усмешку. Напряжение понемногу спадало, и комната снова становилась просто комнатой в общежитии. — Ты в порядке? — спросил он, всё ещё держа Никки за плечи. — Нет, — честно ответил Никки. — Но, наверное, когда-нибудь буду. Если Уильям оставит меня в покое Нил отпустил его плечи и сел на кровать рядом с ним, чтобы Никки чувствовал его присутствие. Он затушил сигарету в пустой банке из-под колы и повернулся к Никки. — Расскажи мне об Уильяме, — сказал он, и его голос снова стал твёрдым. — Что именно он хочет сейчас? Ты сказал, он объявился. Никки вздрогнул при упоминании имени, но затем взял себя в руки. Он рассказал о белых розах, которые пришли несколько дней назад, о тех самых, которые он выбросил в мусорное ведро, пока Нил стоял на кухне и делал вид, что не замечает его состояния. О записке, которую он так и не открыл и которая до сих пор лежала в ящике стола, как неразорвавшаяся бомба. Как вчера вечером, когда стемнело, к нему подошёл незнакомый мужчина в сером костюме, представительный, с безупречными манерами. Он представился как «мистер Джонсон, личный помощник мистера Клозе» и сообщил, что Уильям желает видеть Никки. — Он сказал, что это касается Эрика, — прошептал Никки, и его голос дрожал. — Что Уильям хочет обсудить будущее своего сына. Он сказал, что если я не приду в субботу, в четыре часа, в его отель, Уильям сам навестит Эрика и расскажет ему всё и покажет видео. Нил почувствовал, как внутри снова закипает ярость. Этот человек не просто сломал Никки. Он продолжает его контролировать, дёргать за ниточки, как кукловод. Он использовал любовь Никки к Эрику как оружие, как рычаг, который позволял ему сохранять власть даже спустя месяцы после того, как Никки сбежал. Слишком похоже на методы его собственного отца. Натан Веснински тоже считал людей пешками в своей игре. От этой мысли у Нила свело челюсти от бессильной злости. — Ты не пойдёшь один, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Я пойду с тобой. Никки удивлённо поднял глаза. — Что? Нил, ты не обязан... — Знаю. Но ты действительно думаешь, что я позволю тебе идти туда одному, после всего, что ты мне рассказал? Этот человек опасен, Никки. Он манипулятор, абьюзер и, судя по всему, полный психопат. Ты не должен встречаться с ним один. — Но это опасно! Ты не знаешь, на что он способен. У него охрана, деньги... — Я тоже способен на многое. Если он попробует навредить тебе, я вмешаюсь. Я не позволю ему снова тебя тронуть. Никки смотрел на него, и в его груди разливалось забытое чувство. Он не мог подобрать ему название, но оно было тёплым, обволакивающим, как объятие Мэтта, как молчаливое присутствие Эндрю в трудную минуту. Это было чувство, что ты не один. Что кто-то готов защищать тебя не потому, что должен, а потому, что хочет.Он не знал, как благодарить Нила, так как слова казались слишком мелкими и незначительными для того, что тот только что для него сделал. Поэтому он просто сказал: — Спасибо. Нил кивнул в ответ. Они не обнимались, не давали клятв в вечной дружбе, не произносили громких слов. Но что-то между ними изменилось безвозвратно. Барьер, который существовал с момента их знакомства, дал трещину, и они увидели друг друга без притворства и приняли это.Никки прервал молчание первым, его голос звучал уже более привычно, с интонациями, которые Нил слышал каждый день. — Что касается Эндрю... Я видел вас сегодня утром, если ты вдруг забыл. В меня запустили подушкой. Нил почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он совсем забыл об этом в вихре откровений. Никки, влетающий в комнату без стука, его ошарашенное лицо, когда он увидел их с Эндрю в одной постели, подушка, брошенная с убийственной точностью. — Это не то, о чём ты подумал, — сказал Нил, но его голосу катастрофически не хватало убедительности. — О, конечно, — Никки усмехнулся, и это была почти его обычная усмешка. — Ты просто случайно оказался в одной постели с Эндрю в шесть утра. Он случайно лежал головой у тебя на груди, как чёртов котёнок. У вас абсолютно платонические отношения, я всё понимаю. Нил отвёл взгляд, его пальцы нервно теребили край футболки. — Всё сложно, Никки. — Сложно? — Никки фыркнул, но в его голосе не было осуждения. — Нил, ты встречаешься с Кевином. Мой кузен психопат, который никого к себе не подпускает и угрожает ножом каждому, кто пытается. Я не осуждаю, если что. Просто пытаюсь понять. Вы с Кевином... всё кончено? Нил долго молчал, прежде чем ответить. Этот вопрос мучил его с того самого момента, как он впервые позволил себе посмотреть на Эндрю не как на угрозу, а как на что-то другое. — Я не знаю, — сказал он наконец, и это была чистая правда. — Я люблю Кевина. Но не так, как он хочет, чтобы его любили. Я люблю его как друга, как семью, как человека, который дал мне цель, когда у меня не было ничего, кроме страха и бесконечного бега. Благодаря ему я вообще могу играть на поле. Я благодарен ему за это. Но Эндрю... Он видит меня настоящего. Ему не нужно, чтобы я был кем-то другим. Ему плевать на моего отца, моё прошлое и всё, что я сделал. Он просто... смотрит на меня и говорит, что я красивый. Даже со шрамами и с фамилией Веснински. Он принимает меня целиком, и это пугает меня до чёртиков, потому что я не привык, чтобы меня принимали. Он великолепен, несмотря на свои недостатки. Никки слушал его с мягким, понимающим выражением лица. Он знал Эндрю лучше, чем кто-либо, кроме, возможно, Бетси Добсон. Он знал, что под маской безразличия, под повязками на запястьях, под язвительными шутками и пустыми глазами скрывается человек, способный на глубокую, почти болезненную привязанность. Он видел это в том, как Эндрю заботился об Аароне, ни разу не сказав об этом вслух. Он видел это в том, как Эндрю сидел с ним в ванной, когда он рыдал после звонка матери. Теперь, глядя на Нила, он видел то же самое. — Эндрю выбрал тебя, — тихо сказал Никки, и его голос был серьёзным. — Это многое значит. Он никого не выбирает. Я думал, он никогда никого не подпустит. Но ты... ты залез ему под кожу, Нил. Я никогда не видел его таким расслабленным, как сегодня утром. Ты разбудил в нём что-то, что он прятал годами. Нил не ответил, он думал о Кевине, о том, как тот сказал «я люблю тебя» в ту ночь после собрания, и как Нил солгал в ответ, сказав те же слова, но не вкладывая в них того же смысла. Кевин целовал его с отчаянием утопающего, а он представлял другие губы - те, что кусали его до крови и требовали, а не просили. Он не знал, как разорвать этот узел, не причинив боли человеку, который и так был сломлен до предела. — Я попрошу тебя кое о чём, не говори Кевину. Пока я сам не разберусь. — Я умею хранить секреты, Нил. Но при одном условии: ты тоже будешь молчать. Эндрю не должен знать. Если он узнает... он убьёт его, Нил. Я знаю, ты тоже это понимаешь. Он уже сидел в колонии. Я не допущу, чтобы это повторилось. Нил встретился с ним взглядом и кивнул. — Договорились, никто не узнает. Они обменялись долгими, изучающими взглядами, и в этом безмолвном диалоге было молчаливое признание: мы теперь связаны. Нил почувствовал тепло в груди, то самое, которое он испытывал, когда Эндрю сказал «оставайся». Он не привык к этому чувству, но, кажется, оно называлось дружбой. Не той дружбой, о которой пишут в книгах с объятиями, клятвами и совместными фотографиями на память. А той, которая рождается, когда два человека видят друг в друге ту же тьму, что и в себе, и не отворачиваются. — Никки, — сказал он после паузы, и его голос прозвучал немного неуверенно, почти смущённо. — Я хотел спросить кое-что. — Да? — Где здесь, на ближайшей улице можно купить качественный шоколад и вкусное шоколадное мороженое? Слова вылетели быстрее, чем он успел их обдумать, и Нил тут же пожалел о них, потому что выражение лица Никки сменилось с серьёзного на озорное. Никки уставился на него, а потом вдруг расхохотался искренне, с явным облегчением. Нил на мгновение опешил, а потом почувствовал, как уголки его собственных губ ползут вверх. — О боже мой, — выдавил Никки сквозь смех, хватаясь за живот. — Ты хочешь подарить шоколад? Тому самому Эндрю, который угрожал тебя убить, Нил? Это самое романтичное дерьмо, которое я когда-либо слышал. Если ты хочешь покорить сердце Эндрю Миньярда а, судя по всему, ты уже это сделал, сам того не заметив, то шоколад - это верный путь. Он обожает сладкое. Это его тайная страсть, которую он прячет за сигаретами и виски. — Я не пытаюсь покорить его сердце! — возмутился Нил, но его щёки горели огнём. — Просто... это жест, ничего больше. — Конечно, конечно, — Никки ухмыльнулся, явно наслаждаясь его смущением. — Ты просто случайно спишь с ним в одной постели, случайно предлагаешь убить его врагов, случайно хочешь купить ему его любимое лакомство. Никаких чувств, просто два парня, которые по-дружески ухаживают друг за другом Нил закатил глаза, но уголок его губ предательски дёрнулся в улыбке. — Просто скажи мне, где купить, и я перестану тебя мучить. — На Мейн-стрит есть кондитерская «Сладкое наслаждение». Она открывается в десять утра. Там лучший ручной шоколад в городе. Я серьёзно, тётушка Луиза делает его сама, по какому-то секретному рецепту, и у них есть шоколадное мороженое с кусочками брауни и карамельным соусом. Эндрю его обожает, хотя никогда в этом не признается. Если ты принесёшь ему это, он растает. Ну, настолько, насколько Эндрю Миньярд вообще способен таять. Нил кивнул, изучая информацию с той же тщательностью, с какой запоминал маршруты отхода и расположение выходов. Он встал с кровати, потянулся, разминая затёкшие от долгого сидения мышцы, и бросил взгляд на часы. Утренний свет уже полностью заливал комнату, и стрелки показывали, что до первой пары оставалось меньше получаса. — Мне пора, — сказал он, поправляя рюкзак на плече. — У меня литра первой парой, и если я опоздаю, профессор будет читать мне лекцию о пунктуальности. Его лекции длятся дольше самой пары. — Иди, — Никки махнул рукой и откинулся на подушку. — Я, наверное, ещё посплю. Не спал всю ночь, если честно. Сначала эта встреча с Джонсоном, потом бессонница, потом вы с Эндрю...Короче, я заебался знатно. Нил дошёл до двери, но остановился на пороге и обернулся. Никки уже сворачивался калачиком под одеялом, и в тусклом утреннем свете он выглядел как уставший человек, который наконец позволил себе остановиться. — Никки? — позвал Нил. — А-а? — Я рад, что ты мне рассказал. Никки приоткрыл один глаз и посмотрел на него. На его губах появилась почти грустная, мягкая улыбка. — Я не знаю, почему я выбрал тебя, если честно. Ты пугаешь меня до чёртиков, Нил Джостен. Но... в хорошем смысле. — Знаю, ты справишься, Никки, — ответил Нил. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Коридор был пуст и тих, только где-то на другом этаже слышался чей-то смех. Нил прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто дышать.