начало

Дань Хэн сидел напротив генерала с пером, которое собирался обмакнуть в чернильницу, чтобы вывести оставшийся иероглиф. Каллиграфия успокаивала его: он не был фанатом, но в каком-то роде, опираясь на предыдущий опыт своих воплощений, чувствовал к ней тягу. Методично выводить линию за линией, следить за её толщиной, длиной, направлением, а затем смотреть на результат в виде связного, красивого текста, написанного строчкой за строчкой – это действовало медитативно, расслабляло и дарило странное спокойствие. В эти моменты смутить Дань Хэна было сложно. Однако Цзин Юаню это удалось с первой попытки: отложив документы, которые до этого просматривал, он отпил из фарфоровой пиалы зелёный, душистый чай и спросил: – Ты не мог бы сделать мне одолжение? Дань Хэн даже не дрогнул: голос генерала удивительно гармонировал с каллиграфией. Терраса, на которой они сидели в послеобеденный час, выходила прямиком на сливовый сад, что придавало лишь большей умиротворённости происходящему. – Вы многое сделали для Экспресса, – откликнулся он тем мягким голосом, который появлялся у него в моменты спокойствия. – Спрашивайте. Генерал усмехнулся, пряча улыбку за посеребрённым ободком, посетовал с лёгкой укоризной: – Я же просил… – намекая на формальное обращение. Дань Хэн виновато пожал плечами, и Цзин Юань – в очередной раз – спустил ему эту вольность с рук. – Впрочем, как угодно. Одолжение довольно личное, я пойму, если ты откажешь. Мне бы хотелось, чтобы ты сопровождал меня на одном мероприятии. Рука Дань Хэна дрогнула, линия получилась ломаная и неаккуратная. Он потянулся к чернильнице, потом, передумав, положил перо на подставку, наблюдая за набухающей на остром конце тёмной каплей. – В каком смысле? Цзин Юань подарил ему понимающий, мягкий взгляд: – В том самом. Как пара. Дань Хэн шумно выдохнул, нервно комкая руки – они отчего-то дрожали и никак не хотели униматься. Каллиграфия забылась, тонкая рисовая бумага, на которой подсыхали незаконченные иероглифы, смялась из-за того, как небрежно, забывшись, он поставил локоть, не особо думая о том, что запачкается: – Зачем? Цзин Юань усмехнулся, лукавый прищур скрасил его озабоченность, которая, несмотря на усилия, всё равно легко считывалась. – У нас, стариков, тоже есть забавы. Спор в каком-то смысле является делом чести, а уж генералу проигрывать пари – не к лицу. Дань Хэн поджал губы. Не то чтобы он не понимал этих рассуждений – жизнь на экспрессе с Март и Келусом многому его научила. Человеком азартным он не был, да и генерал, если честно, не создавал такого впечатления. Но, справедливости ради, Дань Хэн никогда – или слишком давно – не видел, как ведёт себя Цзин Юань в обществе близких ему людей. В основном они встречались наедине – ради комфорта Дань Хэна в первую очередь, но и сам генерал не настаивал на публичности. Стесняться было нечего – в конце концов, они были всего лишь хорошими знакомыми… если так вообще можно было охарактеризовать их отношения. Поэтому Дань Хэн спросил, безвозвратно портя рисовую бумагу нервным жестом: – Почему я? Цзин Юань ненавязчиво вытянул из-под него рукопись и, пока Дань Хэн отходил от замешательства, накрыл его безвольную ладонь своей. Большая и почему-то прохладная, хотя жара стояла уже как пару дней – Дань Хэн чувствовал шершавость мозолей и замявшуюся впадинку от пера, которым периодически генерал делал заметки в документации. – Мне больше не к кому обратиться. Как уроженец Лофу, ты понимаешь особенности местного менталитета. Благодаря начитанности и широкому кругозору сможешь поддержать беседу практически на любую тему. И… – выдержав паузу, он слегка сжал пальцы и убрал руку, оставляя после себя странную пустоту, – … все знают, что, если бы я приглашал кого-то в качестве своей пары, это был бы ты. – Мы не так уж и близки, – замявшись, пробормотал Дань Хэн. – Я имею в виду, не так близки. – И тем не менее каждую неделю нас видят вместе в этом павильоне. Люди любопытны, так что слухи, увы, неизбежны, – Цзин Юань рассмеялся грудным смехом, а потом как-то хитро, озорно улыбнулся, что-то сбивая в груди Дань Хэна: – Возможно, кое-кто поспособствовал тому, чтобы этот интерес не утих в ближайшее время. Дань Хэн редко задыхался от возмущения, но сейчас не смог бы отреагировать как-то иначе. Он в негодовании пару раз постучал ногтем по столу, бросил недовольный, практически гневный взгляд: – И что, если я откажусь? После таких заявлений любой нормальный человек без колебания отказался бы. Цзин Юань стыдливо отвернулся – Дань Хэн бы поверил ему, если бы они виделись реже и если бы он не знал, каков характер генерала на самом деле: – Мне не хотелось давить на тебя, извини. Я приму любое твоё решение – ни одно из них не обидит меня. “Но расстроит”, – подумал про себя Дань Хэн обречённо. Он задумчиво перевел взгляд на пиалу, которую Цзин Юань поставил рядом с собой, но не выпустил, сжимая изысканный фарфор, – чай в нём волновался, хаотично поднимая мелкие кусочки трав и чайных листов со дна. Одно это – небрежно заваренный чай – указывало: генерал нервничал, пытаясь скрыть эту нервозность за смешливым прищуром и игривым, извиняющимся тоном. Дань Хэн не хотел соглашаться. Он знал, к чему приводят споры – всегда приводили, если уж на то пошло, и нынешний раз не должен был стать исключением. Все доводы, высказанные генералом, разбивались в пух и прах одним лишь тем, что Дань Хэн не был так уж знаком с традициями и этикетом Лофу. Воспоминания, хранящиеся в памяти рваными обрывками, больше напоминали неразборчивое, вязкое марево, в котором мешались поклоны, позы, прикосновения и взгляды… не всегда связанные с приёмами и торжествами, что только больше сбивало с толку. Вдобавок к этому, Дань Хэн был уверен, что генералом руководит личный интерес – или, скорее, личная заинтересованность. Сам он не знал, как к этому относиться: с одной стороны, подобное внимание напрягало – Дань Хэн не любил ситуации, в которых не мог дать чёткого ответа. С другой стороны, Цзин Юань умело балансировал между дружеским общением и лёгким, ни к чему не обязывающем флиртом. Дань Хэну это, пожалуй, нравилось: он всегда ценил острый ум и умелое обращение со словами. Однако его не могла не тяготить мысль о том, что расположение генерала вызвано лишь отголосками прошлого – былой ли дружбой, которая связывала юного Цзин Юаня и Дань Фэна, или куда более глубокими чувствами. Спросить прямо он не решался – у него самого не нашлось бы искреннего ответа, расставившего точки над и, – а генерал, намеренно или случайно, обходил острую тему стороной. Всё указывало на то, чтобы отказать. И он должен был отказать, должен был без всяких “но” и “если” обозначить свою позицию, высказав тревожащие мысли. Вместо твёрдого “нет” Дань Хэн устало вздохнул и придвинул к себе лист бумаги, уже безвозвратно испорченный. С упрямством, достойным Верховного Старейшины, схватился за перо, что-то неразборчиво начеркал и только потом сдался, не желая больше тянуть. – Ладно. Глаза Цзин Юаня засияли внутренним, ярким светом. Они напоминали звёзды в ночь, когда небо усеивали плеяды, прячущиеся за тонкими занавесями облаков. Дань Хэн с силой сжал перо и прикусил нижнюю губу, но всё равно сдержанно выругался про себя. В очередной раз всё шло не так, как то было нужно.