Глава 1. Шëлк и парфюм.

«Я был в Аду, глядя на Рай».

⠀Именно так себя привык описывать парнишка по имени Хван Хëнджин. Ведь он правда глядит на него с самого рождения уже девятнадцать лет. Просыпается в своей комнатушке-спичечном коробке, откидывает тонкий плед, который даже летом не согревает, заваривает горький кофе без сахара. В слух не жалуется. А в мыслях сам себя отпинывает за такую жизнь. И ругается на мать, всё также в мыслях, потому что стыдно. Мать хотя бы деньги в семью приносит, пусть и копейки. Хëнджин же просто учится на третьем курсе колледжа по специальности металлурга и знает, что, выпустившись, точно пойдёт на завод и подохнет там. В их дыре по-другому не бывает. ⠀И Хван уже заведомо питает ярую ненависть к тем, кто живëт не здесь. К тем, у кого есть шанс на будущее, тëплые мягкие одеяла, у кого бегают эти милые пушистые собачки по дому. И кто улыбается искренне просто тому, что живёт. ⠀Хëнджин улыбается просто потому, что жив. — Снова их глазами прожигаешь, Джинни? — мягким, но прокуренным голосом спрашивает мать Соджин и беззвучно останавливается рядом. ⠀Тянется за сигаретой, пока сам Хëнджин рассматривает витиеватые узоры дыма от своей. — Что от этого изменится, сынок? ⠀Правда ведь. Ничего не изменится, если не менять самому. А у Хëнджина, такого юного, потерянного и загнанного в капкан с гравировкой «бедность», нет ни сил, ни знания, что и как менять. Желание, может быть, и есть. Но его утопит уже холодный кофе. И так каждый день. ⠀Там, где желание полыхает пожаром, амбиции хоронятся в глубинах, а возможности ещё не вылезали из утробы вовсе, — там и Ад Хëнджина. Он в нём гниëт, купается в самом слове «Скверна», как и называют его дом. Дом, в котором из домашнего, целое ничего. ⠀Район, собранный из пары сереющих панелек, сливающихся с тучами, украшенный выцветшими вывесками магазинчиков, забитый вонью сигарет и перегара, с забитыми жизнью людьми. «Добро пожаловать в СКВЕРНУ» написано балончиковой краской на одном из столбов какими-то уличными хулиганами. И Хëнджин с ними согласен. Они говорят правду. Только вот здесь правда бесплатна. Её говорят все: от детей до взрослых. И она на них на всех общая: «Мы в дерьме». — Ничего не изменится, мам, — спокойно отвечает Хëнджин и кусает губу. ⠀Всë-таки не хочет её огорчать. Но внутри себя злится за то, что вся материнская любовь — это «сынок» и молчаливая работа. Он злится не потому, что она не любит. А из-за того, что не может от неё ничему научится. Но он и не ненавидит. Ему просто... никак. На всё. Абсолютно никак. Соджин кажется ему лишь предметом интерьера. В сравнении с ней его одногруппники — это трещины на стенах и куски клея на обоях. Почти одно и то же, но от Соджин хотя бы толк есть. Интересно, есть ли он от Хëнджина? ⠀От того, у кого излюбленный ритуал, — это взгляд. Его чëрные глаза с лопнувшими капиллярами вонзаются стилетом в одну-единственную картину. Но он не хочет, чтобы такая висела над его скрипучей кроватью. Он хочет быть её частью. Потому что смотрит за пределы всех девяти колец бедности, несправедливости и мучений. За границу его родной Скверны. На стеклянные высотки и роскошные дома, пугающие своей помпезностью. Презирает каждого, кто может позволить себе жить хорошо, воспринимая это как должное. «Выëбистые чучела,» — оправдывает он себя, стряхивая крошки пепла на головы бродячим котам, каждого из которых бы отпинал за их беспомощность. А потом и сам бы влился в стаю. Затесался бы среди рыжих и тëмных пятнистых шавок, как родной. ⠀Хëнджин со школы палит волосы химозной краской, ходит то ли рыжий, то ли русый, но всегда с сухими и ломкими прядями и отросшими тëмными корнями. В нём все дворовые коты сливаются воедино. Он перенимает у них привычку царапаться, но не мелочное рвение к жизни, несмотря на её безнадëгу; лишь шипит на всех подряд. Но сам он котов терпеть не может. Потому что и на него все вокруг шипят. Не мурлычат. Да и он никогда не выдавит из себя это злосчастное «мр-р-р». В Скверне так не умеют ни коты, ни люди. ⠀Мурлычат те, кто в Элизиуме. Поганый райский уголок, граничащий со стонущими трущобами. Элизиум словно своим нутром так и давит это пафосное и надменное мурчание. А Скверна отвечает озлобленным зверским шипением. Там, где эти звуки сталкиваются, стоит всепоглащающая тишина. И Хван знает, что даже она приятнее презрительного и презираемого «ш-ш-ш!». ⠀Он тоже хочет туда. Ребёнок внутри него всё ещё режет снежинки для школьных окон, покрытых разводами плесени, нализывает обветренные губы и легонько улыбается от одной только мысли об Элизиуме. Улыбается так, чтобы никто из Скверны не увидел. Но знает, что и они улыбаются также. Никто не признает, но любой мечтает. Только вот Хëнджин ещё давно осознал: грëзы ведут к тому, что он однажды проснëтся. Он может жить в Элизиуме, может распивать дорогое шампанское и переминать пальцами белоснежный воротник шëлковой рубашки. Но потом он откроет глаза и вновь увидит обшарпанные пятиэтажки, зелëные бутылки от пива на тротуарах, а на его теле будет висеть футболка с потрескавшимся принтом «Tokio Hotel». Поэтому он учится ненавидеть всё то, чего никогда не сможет достигнуть. ⠀А Хëнджин много чего ненавидит. И шампанское, и шëлк, и эти приторные запахи французских духов, и в конце концов парикмахерские, где волосы не сжигают, а красят ровно и красиво. Но больше всего он ненавидит Элизиум и его жителей. Почти также, как и Скверну с её выкидышами. Почти также, как и себя. ⠀Он выкуривает уже вторую за утро сигарету, проклинает тучи на небе, хочет видеть солнце. Хочет дышать воздухом, а не мусором, пылью и кровью на асфальте. Выбегает из дома. Считает эти багровые лужицы по пути в колледж. Кого-то избили в переулке возле бара «BLEEP», кто-то содрал коленку, потому что столкнули со скейта на дороге, а кого-то даже пырнули. Всё это Хëнджин считывает по бордовым пятнам, сохнущим на бетоне. Насилие ведёт к осквернению. В Скверне это то, что называют «традициями». Хвану по горло насилия над собой, поэтому на других он его выплëскивает лишь словесно. Не дерëтся, хотя знает парочку парней из местных банд. Не таскает нож-бабочку в ботинке, хотя стоило бы для обороны. Его жестокость не ищет выхода. Она находит прибежище в его душе. А наружу вспорхнëт мотыльком с острыми крыльями только тогда, когда на неё обрушат такую же. — Йоу, — почти выплëвывает ему одногруппник Чан и хлопает по плечу. ⠀И если у Хëнджина всё всегда одинаково, идеально паршиво, то вот у Бан Чана пëстро, насколько это реально в их сером лабиринте, куда ни Бог, ни Сатана, ни солнце не приходят. По ночам даже не видно луну и звëзды. Но Чан рыщет и находит. Соджин называет это «приключениями на задницу» и волнуется, как бы её сын не искал таких же. Но Хëнджину не нужно. Его вполне устраивает чëткий распорядок дня из пробуждения, презрения, учëбы и сна. А у Чана по-другому, но не настолько, чтобы жизнь имела смысл. ⠀Хван вяло усаживается рядом и слушает, как Бан Чан всю ночь гулял по пролеску. Он говорит, что даже видел лунный свет меж сосен. Но в это Хëнджин уже не может поверить. Для них по небу ничего не плывëт, кроме туч. Просто цвет переключается со светло-серого на густой чëрный. И всë-таки Хëнджин радуется за него, даже если это были коварные галлюцинации от недосыпа. — Напороться на какого-нибудь маньячеллу не боялся? — прыскает он и усмехается. ⠀Уже сам хочет. Но боится умереть. Не понимает, почему, ведь потеряет всего лишь шаблонную нудную жизнь любого скверняка, которая будет ломать его каждый день. — Это им меня бы побояться, бро, — гордо отвечает Бан Чан. — Хах, ну да. ⠀Хван будто из раза в раз забывает и вспоминает, что его единственный недо-друг и чересчур-знакомый, — дворовая мясорубка, чьи тяжëлые кулаки не попробовали только фарш из лиц детей, женщин и стариков. Пока Хëнджин пропихивает свою агрессию себе же в глотку и ошпаривает кофе, Чан даже не держит её за поводок. Они познакомились в один из тысячи серых дней, когда им было по тринадцать. Тогда Бан Чан учил Хëнджина драться, чтобы привить ему хоть какое-то увлечение. Загнать в вену иглой, как вакцину от пустоты внутри него, в которой живёт лишь один мотылëк. ⠀После этих уроков крылья мотылька стали колоться ещё сильнее. Послевкусие ржавчины на металле порой раздражает горло. Но Хëнджин вовремя вспоминает, что ему просто кажется. Он научился. Но не загорелся. Чан всё ещё зовёт его в свою банду. И на это Хван уже не соглашается, ведь это откормит паразита в нём настолько, что он начнёт блевать своими же кишками. Быть злым весьма болезненно. И Чан не говорит ему, что Хëнджин добрый. Замечает, как тот обжигает сумрачными глазами всё вокруг, утягивает в болото и топчет ногами. Слышит, как огрызается с преподавателями. И уважает за то, что изредка кидает кулак в морды тех, кто пытается «доебаться» до него, если по-Чановски. Он не считает Хëнджина добрым, как считал бы любой другой зевака. Но и не принуждает жить, как он. Поэтому Хëнджин с ним и дружит. Сидит на парах, слушая его гундëж, пьëт с ним пиво у подъезда. И знает, что может доверять, потому что сам Чан доверяет ему. — Вчера в лапшичной потасовка была. Какие-то вошки с моими сцепились, пиздели что-то про свою территорию. Но лапшичная наша, поэтому если к тебе кто докопается, смело говори, что ты под моим покровительством, — улыбается Чан и на эту улыбку ему тоже кивают. — Нет тут ни у кого территорий. Одна сплошная помойка. — Ну ты, кстати, так криво не высирай, — Бан Чан откидывается на стул, делая вид, что пишет лекцию, а сам по-детски наивно рисует в тетради каракули, — у нас же в восточке района кипиш был. ⠀Хëнджин вскипает. Давит на ручку, оставляя жирную каплю на листе. Восточная часть Скверны — граница, что не переступить, даже если захочешь. Черта, за которую они с Чаном и со всеми остальными скверняками не выйдут никогда. Самая близкая точка к Элизиуму. — Менты заинтересовались. Говорят, журналюги понаедут. Будут что-то менять. Но я не прям верю. ⠀В такое здесь никто не поверит. Скверна будто существовала ещё до того, как родилась галактика. Это нечто вечное. То, что всегда будет одинаковым: безликим, серым, грязным и безнадëжным. И если дать хоть одному коту, которых Хëнджин не переносит, эту самую частичку надежды, то всё развалится. Надежда на решение рушит корень проблемы, вгрызается в него клыками, как в медный провод под напряжением, не боится, что сама сгорит, и разрывает. Не остаëтся ни клыка, ни меди. Всё. Разваливается. — Что там произошло вообще? — всё-таки спрашивает Хëнджин, не в силах заставить себя писать конспект дальше. ⠀Чернила посреди строки переливаются под светом ледяных ламп также, как сверкает его ненависть. — Пьяные вандалы границу переступили, изрисовали граффити какой-то домик богачей. — Твои? — Уже отшил, — Чан отвечает так, словно рубит топором, ведь такого греха даже скверные допускать не должны, не по карману, потому что денег нет, не по зубам, потому что выбьют, либо Чан, либо сокамерники, ведь Элизиум такого не простит, — Слушай, я вижу, как ты слюни пускаешь на этот райский уголочек. Чë скрывать, тут все такие, и ты сам это знаешь. Могу прихватить тебя на тëплый приëм этих павлинчиков, если хочешь. Своими краснющими глазками на них посмотришь — обратно съебутся, — Чан смеëтся, пусть и знает, что шутка дерьмовая. ⠀А Хëнджин лишь ухмыляется. Хочет не спать, чтобы белки глаз полностью залились алым. Угрожающим и осуждающим. И желает всем нутром одарить этим алым взглядом незваных гостей.

***

⠀Факты. Что это вообще? Это то, что существует. То, во что всегда веришь. Объективная реальность. И у Ли Феликса она была ни хорошей, ни плохой. Угодной ему. Он безмятежно записывает конспект по теме «Факты» и придумывает их у себя же в голове. У него чудесная жизнь, он по-волшебному красив, а в Скверне по соседству с их Раем обитают люди низкой пробы. Но реальность ли это только потому, что так все говорят? Феликс в это верить не хочет. Поэтому и поступил на журналиста. Пытается различать неподдельную истинную правду от нахально рвущей спину клинком лжи. ⠀Факты для него заканчиваются на том, что у него белые длинные волосы, веснушки на щеках и лбу, золотисто-карие глаза, которые смотрят на всё с солнечной искренностью. Но притворной. Факты Феликса заканчиваются там, где он начинает сам себе лгать. ⠀Со звонком он выходит из аудитории с Джисоном и в столовой они подхватывают Минхо с хореографического. Факт Феликса в том, что по шее Минхо струятся капли пота после занятия по классическому танцу, а Джисон не может оторвать взгляда и пересчитывает каждую. И Феликс вздыхает с каким-то ребяческим умилением. Знает, что Джисон влюбляется всё больше с каждым приходом в эту столовую. И его любовь сидит с ним за одним столом приятного апельсинового цвета, но не догадывается о чувствах. Факт Феликса в том, что Минхо сквозь ресницы видит, как Джисон на него смотрит. Всё же догадывается. С самого первого курса, когда они только встретились втроëм за этим столом. Теперь под ним маркером выведено: «F.M.J.». Ликс пытается найти правду во всëм. Но такую правду он не озвучит. Он не портит им их историю. Пытается жить своей. ⠀Но в чём его история, если её нет? Такую не напечатают ни в одной газетке, даже в той макулатуре, что печатают в Скверне, чтобы поразвлечь старушек-алкоголичек жëлтыми, как токсичный яд гельземиум, новостями. Его родители владеют юридическим агентством, дарят ему на праздники дорогую одежду и украшения, заботятся, как у них получается, и не давят на него своими нереализованными мечтами. А Ликс, который уже заслушался правдой знакомых про то, что брендовые вещи — это статус, а родители-бизнесмены — тираны, завлекающие детей в собственную чëрную дыру, даже смущается своей правды о том, что брюки Louis Vuitton на нём — это просто тряпки, а его семья гордится сыном за его выбор. Но Феликс не любит смущаться. Поэтому ищет факты. И он знает один. ⠀Ту правду, которая по истине горькая, но не для него. А для общества вокруг. Для ядовитых змей, сплетающихся в один клубок под названием Элизиум. Ханбëль, его мать, всегда улыбается, потому что в года Феликса только мечтала о жизни среди этих змей. А отец, востребованный юрист Хаджун, счастлив тому, что его супруга не одна из ползучих тварей. И они оба наполнены чистой радостью, как два свежих простых одуванчика среди смертоносного аконита, ведь могут дать Ликсу то будущее, которое он желает сам. Родители научили быть честным. Журналистика либо будет учить этому дальше, либо научит врать. ⠀Ликс умеет притворяться. Но не для того, чтобы обмануть, а чтобы сделать вид, что он верит. Его кормят жуткими байками о монстрах, живущих за границей Элизиума, как ребёнка страшилками о чудовищах под кроватью. Второе пугает Ли намного больше, ведь он боится темноты. Но не Скверны. Там не монстры. Там всего лишь обречëнные люди. У некоторых есть стремления и желания, а у некоторых ненависть и обиды. Но у всех поголовно вредные привычки, бедность и усталость. Феликс сочувствует. Но оправдывает себя тем, что не может помочь. И он правда не может. Пока. ⠀Зато он может жить свою жизнь, даже если сам только начинает её пробовать. Это не факт, но он представляет её вкус, как что-то сладкое, но не ванильное, с приятной горчинкой. Что-то, что пахнет свободой. И оно не должно быть забито названием какого-то бренда, не должно быть идеальным, чистым и не обязано состоять только из этих проклятых фактов. Пусть в этом вкусе даже будет много лжи, но хотя бы крупица искренности Феликсу нужна. А кому-то просто нужна другая жизнь. — У вас же практика будет в этих трущобах? — кривится Минхо, но сразу натягивает более доброжелательную маску на лицо. ⠀А потом понимает, что в любом случае обижает Феликса, сначала беспричинным презрением к сквернякам, а затем и лживостью. — Это довольно любопытно, — подмечает Джисон, которого не трогают слова Минхо, но трогает сам Минхо своим интересом, — окунуться в самую сердцевину совершенно противоположной жизни. — Как вас двоих вообще разрешили туда потащить? — Довольно любопытно, — повторно тянет Джисон и с улыбкой наклонется чуть ближе, — и родители подсуетились. В последний момент смогли договориться с нашим преподом журналистом, который завтра туда едет. И пока остальные будут мотаться по всяким музеям и достопримечательностям для статей, мы будем писать аж о самой Скверне! — руки воодушевлëнно раскидываются. ⠀Никто к Скверне так не тянется, как Джисон и Феликс. Первому интересно. Второй ищет правду. Они сходятся на одном и том же, но состыковаться всë-таки не могут. — Обидно, что эта статья дальше стола учителя не зайдëт. Но я залью её себе в инсту и пусть подавятся, — Ликс расцветает, а вместе с ним в усмешке и сочные лепестки его губ. — Дальше личного бложика не пойдёт ведь, — в Минхо расцветают только сомнения. — Кто-нибудь всё равно проявит интерес. Мне не нужно пробивать её в агентства. Это будет для людей. — Робин Гуд, — Джисон отбивает ладонь Ликса, но всё ещё смотрит на Минхо. ⠀Их болтовня растекается ручьëм, захватывает в себя капли росинок и дождя. И в конце перемены слова целиком и полностью превращаются в эту воду. Хрустальную, как бабушкины вазочки с высеченными узорами. Это вода, что хочется пить. Жажды нет и подавно. Но и напиться не получается. Поэтому на следующую пару вся троица бесцеремонно опаздывает, но совестью себя не мучает. Они расходятся копить новые темы, чтобы встретиться ещё раз. И ещё-ещë. Встретиться и никогда не напиться. Их дружба — это вода. Но не потому, что она безвкусная. А потому, что без неё жить невозможно. И для Феликса это очередной пригревающий сердце мягким пледом факт. ⠀Он возвращается домой на синем Лексусе RX Минхо и не устаëт смеяться над тем, что это цвет его счастливых трусов для сессий. Джисон тоже заливается хохотом и сравнивает её с Оптимусом Праймом из «Трансформеров», клянëтся перекрасить свою машину в ярко-красный, чтобы закрепить ассоциацию. Минхо на них не ругается и лишь бросает философское: «она цвета моего любимого танца», а заодно и убеждает Феликса в том, что сюда юнец никакого достоверного факта не подберëт, ведь у танцев нет цвета. И как бы Ликс ни ломал голову, он таки сдаëтся, но обещает попробовать себя в написании таких, как он сам выражается «разумо-терзательных» статей. И у него получится, ведь Феликс и сам по себе разумо-терзательный. Чувствует много, сильно. Пытается разделывать на понятные ломтики свои чувства в разуме, но они терзают совсем не там. А глубоко в груди, за рëберной клеткой. Тогда Феликс задумывается писать художественную литературу. ⠀Всë же расставшись с друзьями, он влетает в свою спальню, наполненную цветами, но не бьющую по зрению их излишками. У Феликса белая кровать, но багровое постельное. Чëрный стеллаж, но он забит кучей безделушек, книг, статуэток и фигурок. Пол укрывает пушистый ковëр, а стены обвешаны постерами с музыкантами, персонажами из аниме и дорам. Под потолком сияет подсветка, которую Ликс регулирует по настроению. Сам ломал голову над цветом танцев Минхо, а теперь валится на кровать, обнимает плюшевого шпица и твёрдо решает, что его настроение сегодня тëплого оранжевого цвета. Предвкушение. — Как думаешь, там настолько мерзко, как все говорят? — правда Феликса даёт слабину, когда он обращается к игрушечному щенку. ⠀В голове он придумывает его ответы. И правда полностью растворяется в морском бризе, сотканном из фантазии и расшитом бисеринками сомнений. ⠀Ликс знает, что папа волнуется, но не препятствует рвению ребёнка разведать всё и обо всём. Что Ханбëль испивает за него гордость крупными, оглаживающими горло глотками, но тоже волнуется. Только не из-за того, как его встретят в Скверне. Именно её волнение принуждает Феликса беседовать с игрушкой, а не с семьёй. Пока они волнуются за него, он волнуется за них. Не хочет давить на их страхи, потому боится в одиночестве. — Вдруг там и правда одни бандиты и наркоманы? — сам укалывает свою же веру, но верит в хорошее, как учила мама, — Они не виноваты. ⠀Перед Феликсом были те люди, у которых можно было научиться превращать даже плохую правду в надежду. И он до дрожи на подушечках пальцев хочет поделиться этой надеждой со скверняками. — Их такой делает жизнь, а те, кто сильнее, не позволяют выбраться из мрака и обречëнности... — продолжает рассуждать Феликс и треплет собаку по искусственной шерсти, начинает бояться, что и его истины искуственны, — Баг есть в каждой системе. ⠀Ликс улыбается игрушке и отпускает ленту мыслей развиваться по урагану в душе, ловя её до самой ночи.

***

⠀Синий Лексус тормозит у дома Минхо. И тот поглощает в себе не только своего хозяина, но и Джисона, пытающегося скрыть дрожь в своих коленях. Он слетает с катушек каждый раз, когда танцор предлагает ему забежать на чай. Но чай они не выпили ни разу. Вместо крепкого горячего напитка их горло согревает то виски с колой, то джин-тоник с яблочным соком, который так любит Минхо. Джисон наизусть заучивает всё то, что тот любит, мечтая вписать в этот список своё имя с первого курса, хотя один раз оно там уже мерцает: Минхо любит смеяться с Джисоном и Феликсом. Любит слушать. Любит молчать и говорить на языке тела. Любит яблочный сок и алкогольный жар в гортани. ⠀А Джисон любит Минхо. ⠀Они запивают истории Хана джином. И Минхо слушает весь его бред о том, как он учился играть на гитаре в школе, как писал стихи, а потом сам же писал к ним анализы и как завалил на лопатки своего тренера по боксу, когда они ходили туда с Феликсом в первый год учëбы. Минхо спрашивает подробнее про каждый случай. И по-особенному светится, когда Джисон показывает ему, как точно бил тренера, боксуя с репродукцией «Крика» Эдварда Мунка на стене Ли, целясь ему в разинутый рот. Джисона не получается просто слушать, на него нужно ещё и смотреть. Вытеснять на сетчатке каждый его жест. Минхо ловит себя на мысли, что слушать Джисона ему нравится больше всего. ⠀Запыхавшись от демонстраций, Хан падает на чужое колено и язык под влиянием спирта у него наконец заплетается. У Минхо трещит голова, но он упорно продолжает толкать друга в плечо, добивая новыми вопросами. И только один из них пробивает до трясучки не только в ногах: — Ты влюблялся? ⠀Прозвучало спокойно. Но Джисону совсем неспокойно. Он прикусывает щëку, потому что хочет ответить «да» и утопить Минхо волной клятв, обещаний и признаний в своей влюблëнности к нему. — Да, в школе. В старшеклассницу, — отвечает он и закатывает глаза, делая вид, что вспоминает бурный роман, но такого у него никогда не было, — а ты? ⠀Минхо заражает его тем, что любит сам. И теперь Джисон тоже хочет его слушать. Нежиться на коленке, как синяк после упорного занятия хореографией, который болит сильно, но приятно. И утопать в кошачьих глазах, бегающих по просторной комнате, но не находящих в ней ничего притягательнее Хана. По крайней мере так хочется думать ему самому. Но Минхо тоже отвечает сдержанно: — Не-а. У меня были девчонки и даже парень, с которым я целовался, — Ли молвит без тоски или заинтересованности, но всё равно мысленно бьёт Джисона под дых, — но никаких сильных чувств у меня к ним не было. ⠀«Почему ты вообще спросил про влюблëнность?» — про себя не понимает Джисон. Да, ему хочется, чтобы сейчас рядом оказался Феликс и ткнул его лицом в эти свои факты, но копаться приходится самому. Сколько бы сам Джисон ни подступался к Минхо, бесполезно. И вот они вроде дружат, вроде обнимают друг друга на прощание, вроде могут валяться друг у друга на бëдрах, как на излюбленной подушке из детства, иногда даже намекают, или думают, что их слова звучат как намëки. Всё равно с застуженной мëртвой точки ничего не сдвигается. Когда-нибудь Феликс и правда сорвëтся и ткнëт их обоих. Головой. В унитазы. ⠀Молчание. Оно не утяжеляет плечи, не ковыряет раны, не режет новые поверх белых нитей шрамов. Это приятное молчание. Передышка. И нужна она для того, чтобы Джисон вновь подскочил, глотнул джин-тоника прямо с горла и подал звонкий голос: — Короче! На паре в туалет вывалился. Залетаю. А там сижка в мусорке! — Удивительно, что не абортыш... — выпаливает Минхо, непоколебимо отпивая джина с яблочными нотками. — Да ты дослушай! Она целая была, не окурок. И ведро ещё пустое. Я так покурить хотел, что уже и вытащить думал. Ну вытаскиваю. Там прям на косяке было написано: «Минхо мой краш», — Хан вскидывает ладони, пытаясь не захохотать от такой смелости, но вместе с тем и проклинает себя за то, что мнëтся. — Реально? Фанатки? Может, тот парнишка ещё пососаться хочет? ⠀Остро заточенный штык опять упирается между лëгких. Дыхание срывается на одно мгновение. И за это время Джисон успевает перебрать в голове кучу новых тем, лишь бы увести колючий разговор. А Минхо это видит. Но ничего не делает пока не замечает, что в Джисоне вспыхивает идея. И стоит тому только набрать побольше воздуха в грудь, как он нарочно сбивает его: — Ты выкурил, надеюсь? — хитро улыбается он и плавно приподнимает свой стакан, довольствуясь вызванным румянцем на щеках Хана. ⠀И это точно не из-за алкоголя. — Хах, да я таких хоть десять пачек по всем туалетам распихаю! — Джисон перехватывает инициативу, лязгает по его бокалу своим. — Джи, лучше это под моим окном на лужайке пачками и выкладывай. Тогда я хоть перекурить смогу. — Дурак, ты тогда скуришься, — он со смехом пихает Минхо в бок и садится рядом. ⠀И изображать лишь дружескую любовь перестаёт получаться. — С сигаретами, которые расписываешь ты, я не против. ⠀Минхо дарит ему улыбку. Такую ослепляющую, что Джисон забывает ответить. По-глупому пялится на его рот. На его губы, сложенные в эту самую улыбку. «Это намёк? Это братское восхищение? Это... Что вообще это было, Хо?!» — немо кричит он, зная, что в слух не осмелится даже прошептать. Стаканы издают последний треск. Джисон уходит лишь под вечер. И пытается вытеснить мысли о Минхо завтрашним днём. ⠀Он знает, что Феликс тоже думает, представляет, пытается предугадать. И он в этих мыслях теряется, возвращается к ним по несколько раз на дню и плетëт из их пряжи длиннющий шарф, обвивающий мозг. Джисон тоже так тужится. Заставляет себя думать насильно. Потому что должен думать не об улыбке Ли Минхо. Он должен думать о будущем Хан Джисона — о своём. Даже если в нём нет места влюблëнности и сигаретам с легкомысленными записками. Минхо любит и курить. Джисон это помнит. Но во сколько ему нужно ехать в Скверну он вспомнит, только если откроет чат с Феликсом. ⠀Так ведь быть не должно. Хан должен отучиться, устроиться в крупное издательство, завести семью и оставить детям в наследство такой же путь, как сделали его родители. Гадко. Обидно. Поэтому свою мать он находит в Ханбëль — маме Ликса. Семья Джисона другая. Семья для вида, идеальной картинки. Зависть не пропитывает парнишку тягучей мясистой жижей. Он счастлив за Феликса. И на свою жизнь тоже не жалуется. Пускай давят, пускай выдают идеальный сценарий бытия, пускай даже невесту ему найдут из такой же семьи богачей. Ценность он будет находить только в Минхо и Феликсе. В тех, кто подставляет плечо для слëз и колено для отдыха. В тех, кто слушает, в тех, кто делает с ним домашку. Джисон ждёт, когда Ликс тоже влюбится, и они проболтают об этом несколько ночей напролёт с бутылкой персикового джина. Матери с отцом он ничего не скажет. ⠀Спëртость. Вот, что встречает его дома. Воздух не забит ни сигаретным дымом, ни запахом алкоголя. Но он всё равно дышится так, будто Джисон глотает паутину с песком. Ему вяжет нëбо, першит, пульсирует в яремной впадине. Мать в гостиной не смотрит на него. Отец обыденно торчит в кабинете. — Почему так поздно вернулся? ⠀За спиной этот ледяной голос летит чëтко в лопатку и остаëтся там дробящим кости ударом. Джисон, не дойдя до комнаты всего лишь пять шагов, оборачивается. Она всё также не смотрит, а он не смотрит на неё. — У Минхо был. — Лучше бы с девочками одногруппницами пообщался. Всё с этими двумя водишься. — Не хочу. — Захочешь. ⠀Исчерпывающе. Разговором это называть — себя не уважать. А гордость у Джисона есть. Он лишь фыркает себе под нос, перебирает кучу матов в голове и ныряет к себе в обитель. И спотыкается о сообщение, которое игнорировал всё время у Минхо. Young.Lixx Готов? Волнуешься??

HAN

Пиздец как, родной.

Young.Lixx Я весь инет перерыл. Про этот район нихрена нет. Даже настоящего названия блять, прикинь?

HAN

Скверна — эт не настоящее?..

Young.Lixx Ой ляяя, иди протрезвей, хомка. И подрочи, чтоб соображать получше. Кто ваще будет называть городской район Скверной?

HAN

Ну наш же называют Элизиум...

⠀И ведь правда. Кто разделил их город на Ад и Рай? Кто обладает таким правом? Кто вершит судьбы людей, разделяя их на гниющие помои и надежды государства? Само же государство. Феликс бы устроил революцию, хотя бы в их городе. Джисон бы переехал, сбежав от родителей. Минхо бы напился, но всё равно жил бы так, как хочется ему, прячась в своих укромных углах, каждый из которых Джисон хочет найти и зажать его там же, кидаясь поцелуями на его вкусную улыбку.

***

⠀До будильника ещё час, но сон стягивает с напряжëнных век. «А я спал вообще?» — по своим ощущениям Феликс просто провалялся всю ночь, пытаясь сбежать из чернеющего коридора раздумий о сегодняшнем дне. Он упорно звонит контакту Хомка-Джисонка, а сам всё ещё гонится по извилистым дорожкам, заводящим его в тупики. — Блять, я задушу тебя, как только увижу, скотина, сон не досмотрел, ну ëбаное утро! — и лишь этот крик возвращает Ликса в реальность, окончательно пробуждает и словно окатывает морозной водой. — И тебе ëбаное. ⠀Смело скинув звонок, Феликс поднимается с постели. Факт: Джисон проснулся. За это можно не переживать. ⠀Ноги будто тащат по снегу. Настолько Феликс переживает за всё остальное.

***

⠀ — Чуть что не так — пиздим в мясо, — раздаёт указания Чан, — сами в лоб не прëм. Встретим их без лишней агрессии. Но смотрим так, будто это они не достойны нас, а не мы их. Не дадим почувствовать власть. Да, мы в дерьме, пацаны. Но это наше дерьмо. И рядом с нами здесь ни один павлин из райского садика срать не сядет! ⠀Боевой клич собравшихся парней оглушает улицу. Хëнджин даже сам прислушивается, хоть он и не часть этой кучки ребят, нашедших в Чане своего лидера, что проведёт их сквозь шипованную проволоку и шприцы с наркотой так, что ни царапины не останется. — А ты, Хëн, — голос становится тише, а у Хвана аж сворачивается и пузырится в артериях в ожидании, — если что, в драку не суйся, сразу уходи. Стой спереди, рядом со мной. И смотри своими стекляшками... ты спал вообще? — Похуй, — рычит Хван и прячет кулаки в карманах косухи, облезшей по шее ещё лет пять назад. ⠀Бан Чан награждает улыбкой за храбрый настрой и притворно стукает кулаком его бок, что когда-то давно у самого Чана разорвался от точного удара Хëнджина. Сам научил. Сам лечил цветущий фиолетово-зелëный синяк ещё неделю. Он готовится вымолвить что-то ещё. Но не успевает. Слышит где-то вдалеке двигатели нескольких машин. В скверне, где нет пробок, а все машины кряхтят и надрывно харкают выхлопными газами через каждую кочку, такого звука не существует. ⠀Граница размывается. ⠀Пока Чан выходит вперёд и преграждает путь надвигающимся иномаркам, Хëнджин сплëвывает у тротуара слюну со вкусом кофейной горечи и табака. И ступает за ним. Не тащится, не плетëтся, не идёт. Ступает. Каждый шаг, кажется, оставляет на асфальте новую сквозную рану. Бан Чан пугает внушительными мускулами через чëрную футболку в обтяг, а у Хëнджина есть рокерская куртка и джинсы, рваные не по моде, а потому, что он падал и вставал заново на этих улицах. В момент раскола двух граней одного мира Хëнджин чувствует этот же раскол и в себе: через всё его тело пробивается токовый заряд и оставляет на затылке ожог с посланием о том, что он хочет присоединиться к группировке. ⠀Его глаза всё ещё чëрные, как сама ночь, коя в Скверне не заканчивается даже с восходом, который он никогда не видит. Они всё ещё смотрят с ненавистью и угрозой. Но теперь не со стороны. Они смотрят на две затормозившие машины, которых он тоже никогда бы и не увидел, как рассвет. И что-то внутри него ломается. С грохотом сыпется на осколки и щемит в желудке. «Я могу». ⠀Он может стоять лицом к лицу с жителями Элизиума. Они заявились в его лапы сами и теперь он их расплющит. ⠀Там, где звуки сталкиваются, стоит всепоглащающая тишина. ⠀И в Хëнджине опять что-то трескается. Он всё ещё ненавидит шëлк и запах духов. И только сейчас понимает, почему... — Ну приветик, — басит Чан, оглядывая вышедших к ним мужчину журналиста и двух молодых парней, их ровесников, но им не ровню. ⠀... Потому что у него никогда не будет ни шëлковой рубашки, ни вкусно пахнущих духов. Это всё будет у светловолосого юноши перед ним, которого он травит кровящим надменным взором. Которого он уже ненавидит больше всего в этом блядском ëбаном мире, что никогда не даст ему того, что даст этой богатой суке.