Глава 2. Все свои.

⠀В нос ударяет запах ещё не пролитой крови. Раздражает слизистую, как запах тухлого керосина в детстве на заброшенной заправке. Хëнджин этот смрад хорошо знает и обретает его в каждой веснушке Феликса. А для Феликса пахнет незнамо чем. Его убеждения ломаются в тот же миг, что он напарывается на ядовитые чëрные радужки, в которых давно потонули и блики, и зрачки. Он видит их красноту, чувствует их ненависть у себя под кожей. И она роется под ней, как кучи опарышей. Ползëт к сердцу и забивает там татуировку нового факта: здесь Феликс чужой. ⠀Но он в это не верит. ⠀Пятнадцать юношей, таких же, как и он сам, отрезают путь к правде. И в их перекошенных от гнева лицах Феликс обретает самый мерзкий запах гниения. Это его собственные надежды раскисают и покрываются грибками где-то внутри. Он знает: этот гнев выточен годами притеснения из самой прочной стали. И он упирается в его глотку, когда внушительного телосложения парень подаёт голос: — Добро пожаловать в Скверну, — выплëвывает он буквально, вместе с харчком под ноги журналисту. ⠀Руки покоятся на груди в беззвучной жажде. ⠀Жажде, которая упокоит под этим обплëванным асфальтом и Феликса, и Джисона, и их преподавателя. ⠀Но Ликс не смущается. Помимо шквала новых страхов, он ощущает такую же по силе жажду. Он жаждет выпить до последней капли весь спирт истины скверных. — Значит так, — продолжает парень, явно лидер собравшейся своры бешеных уличных псов, — проебались перед вами, павлинчики, мои. И наказал я их уже сполна так, что ходить не могут. ⠀Ликс напрягается, как натянутая басовая струна, вслушиваясь в чëткий и уверенный голос. Его словно бьют кожаной плетью по лицу самой чистой, обнажëнной и концентрированной жестокостью. Скверна показывает ему свою озлобленную гримасу. — Поэтому, уж будьте так любезны, дайте по съëбам отсюда. Мы до вас жили. И жить будем дальше, — отчаянно заявляет, сам не верит, а про себя думает: «и существовать будем, сколько повезëт». ⠀Хотя «повезëт» здесь — это только умереть так, чтобы было не слишком больно. — Это, конечно, устрашающе, — газетчик, господин Чон, даже не напрягается, — но всë-таки мы бы хотели понаблюдать за тем, как вы тут... живëте, — почти что хохочет он над облизывающей челюсти шайкой. — Я повторю. ⠀Чан, который и до этого каждой вздутой венкой на руках и лбу показывал свою неприязнь, теперь превращает её в пропаганду и надвигается на Чона. Медлительно, с вызовом и без всяких сомнений, которыми всë наполняется тело Феликса. — Жилой отсюда дëрните. ⠀Феликс — тряпичная кукла. Ненависть — вата. ⠀Проклятие Скверны бьëт ему в кадык. Элизиум открыто смеëтся над здешними бедолагами, а они не страшатся отвечать. Шипеть и скалиться. ⠀И там, где граница остаëтся стëртой навсегда, Феликс возбуждается. Не стесняется смотреть на окруживших его уличных отбросов с улыбкой. Но не язвит ей. Проявляет любопытство. Он метается взглядом к Джисону и видит на его лице почти такой же интерес. Только вот Хан не лыбится. Пытается перебрать в распадающихся мозгах все уроки с занятий по журналистике и выбрать из них какой-нибудь один-единственный — спасительный. И убеждается в том, что Феликсу даже перебирать не нужно. — Давайте так, — распарывает тишину и сам себя Ликс, пробираясь к своему преподавателю и закрывая его спиной, подходя к одному из его пятнадцати палачей, — мы не ищем для вас ни наказания, ни унижения. Мы сталкиваем два мира. — Вы сталкиваетесь лбами. И наши крепче. — Мы сталкиваем вас с надеждой, — Феликс уверяет в этом крепкого парня перед собой и не перестаëт улыбаться. ⠀И чувствует, как кто-то в толпе нервно шоркает грязным ботинком. Видит в Феликсе провокацию. А провоцировать надежду — это жестоко. Такую жестокость кто-то отчаянно пытается держать в узде, но она застревает в груди и царапается внутри. ⠀Будь она проклята, эта свободно висящая на теле блузка из режущего глаза белым свечением шëлка. Солнца над головой нет и подавно. Но она всё равно переливается. И так красиво, чëрт бы её побрал. И этот мерзопакостный аромат, который жители Скверны никогда не смогут описать. Всего лишь ноты розового перца, гвоздики и розмарина. Пахнет, как тепло моря и цветочные луга по весне, которые жители Скверны тоже никогда ни опишут, ни увидят. А ещё почему-то отдаёт ромашками. Их Хëнджин уже точно знает и чувствует в том, кто заставляет трещать бетон под его тяжëлыми берцами. ⠀«Сталкиваем с надеждой. Сталкиваем с надеждой? С надеждой блять?!» — пластинка заедает и скручивает кишки своей фальшью. Хëнджин не верит. ⠀Хищная натура плотоядного мотылька сжимает его рвотным спазмом. Но пока он следует правилу Чана и не суëтся в открытое противостояние. А сам для себя понимает: если оно перевоплотится в битву, Хван никогда не убежит. — И на что мы, по-вашему, должны надеяться? Гнилые речи с сахарком оставьте в своëм Элизиуме. Здесь только правда. И каждый омывает её своей кровью, — наступает Чан. ⠀Но Феликс не пятится. — Если вам нужно говорить на языке крови, то не сомневайтесь, я поддержу диалог, — отвечает он и делает шаг навстречу опасности. ⠀Каждый скверный уже хочет урвать от этого свой кусок мяса нахального мальчишки, ведь он сам в капкан и плетëтся. И перед самыми зубьями его окликает старший журналист: — Феликс! ⠀Ненависть Хëнджина обретает имя. — Господин Чон, всё нормально. Все свои, — персиковые сердцевидные губы сейчас не просто улыбаются, они ухмыляются. ⠀Хëнджин ненавидит, пожалуй, очень многое. Бродячих котов, что попрятались, чувствуя угрозу на своих улицах. Несправедливость, что оставила багровеющую пощëчину на всём его существовании. Люксовые шмотки. Детство, которого у него не было. Он даже не может вспомнить, что он любит, настолько ярость заполняет его глаза пеленой. И когда этот Феликс позволяет себе поставить Элизиум и Скверну на одну ступень, Хëнджину хочется столкнуть его с неё и с такой же ухмылкой понаблюдать, как хрупкое тело богатенького сыночка кубырем покатится по лестнице на самое дно. Там они и встретятся. — Чë ты там спизданул?! — дрëт связки Хëнджин. ⠀Сам он своего ора не пугается. Но удивляется. Он молчал всю жизнь, в которой только тихая погибель да крепкий кофе. Молчал и терпел. Тащил на себе ржавый крест своего рождения, который никогда не сравнится с изящными серебряными цепочками на шее Феликса. Не жаловался никому. Просто ждал, когда же смерть всë-таки придёт за ним и настигнет лезвием в брюхо, грыжей или отказом печени. Теперь ему хочется жить. — Позволяешь себе нас приравнивать?! Страх в жопу впихнул, блондиночка?! — Хëнджин встаёт рядом с Чаном и не сутулится. ⠀Его фигура вырастает такой же высокой и ледяной глыбой. Феликс начинает думать, что Хëнджин в этой группке — правая рука Чана. — Щас этим страхом и просрëтесь. ⠀Хван после этой своей угрозы начинает думать, что хочет разбивать костяшки драками вместе с Чаном. Он не ощущает ни стыда, ни боязни. Смотрит, как нервозность скребëтся по лицу Феликса. Власть. — А вы тут типа местных Чикатило и Джека-потрошителя? — хмыкает студент позади Ликса и тоже подходит к приятелю. ⠀Двое на двое они молчат и прожигают друг друга свирепой враждебностью и неподдельным интересом. Хëнджин впервые слышит абсолютную тишину. — Джисон, не провоцируй! — снова указывает мужчина, остающийся позади своих же учеников. ⠀А Бан Чан со своим стоит плечом к плечу. И он не собирается притуплять его пыл. Скользит очами от Феликса к Джисону. Джисон поглядывает на Феликса и Чана. А Хëнджин и Феликс смотрят в упор только перед собой. ⠀И здесь, в полуметре от Ликса, Хëнджин впервые вдыхает дорогой парфюм, убеждает себя в том, что хочет блевать из-за него. Но ему нравится, ведь здесь ничего приятнее ментолового дезодоранта он не чует. Он различает каждое переплетение нитей на чужой одежде; кроме рубашки его ослепляют идеально выглаженные бежевые брюки, а затем зрение полностью отключается, когда в его поле попадают волны длинных волос. Настолько светлых и сияющих, что Хëнджин сказал бы, что в них просто нет цвета. Но цвета не существует только в Скверне. А Феликс, облачëнный во всё светлое, и, кажется, сам источающий свет, ломает и это: он оставляет в памяти Хëнджина самый насыщенный мазок. — Мы пришли не за бойнями, — даже его чëртов голос ползёт в разум и остаëтся там навсегда. ⠀Бархатный, уверенный, приятный на слух. Хëнджин всеми силами его отторгает, но не может забыть. — Вы пришли на скотобойню. И здесь ты в роли скота, блондиночка, — отвечает он, намеренно засаживая собственный голос в низкую хрипотцу. ⠀Подражает, хоть и презирает. ⠀Вкушает своё презрение и превосхождение, заставляя себя думать о том, что контролирует саму Скверну, Элизиум и весь мир. Впервые чувствует, что забрался выше. Наплевал на своё привычное омерзение в никуда. Он не просто палит глазищами достойный недосягаемый район с трещащего по бетонным швам балкона. Хëнджин потихоньку питает доверие к удаче. Ведь если бы не она, если бы не один на миллион шанс впустить к бедным богатых, он бы никогда не нашёл направление для своей ярости. ⠀Стоит только насладиться покорëнной вершиной, как его скидывают оттуда. ⠀Скулу пятнает ноющая боль. И Хëнджин вроде бы слышит хруст своей кости. Он не успел толкнуть Феликса. Но Феликс успевает толкнуть его в привычные дебри увядания. Точным ударом кулака по лицу. ⠀Неясные вздохи прокатываются по всей толпе. Никто не может понять, что произошло. Как какому-то сопляку из Элизиума хватило смелости пойти против одичалой Скверны? Хëнджин не собирается на это отвечать. И пока парни Чана всë ещё пытаются придумать ответ, он подлетает к Ликсу и, вцепившись в его шкирку, волочет к себе. Валит на землю. Давит его тушей так и не успевшие расцвести цветки под бордюром. В его артериях всё чернеет, щека опухает розовым пионом, а удар, некогда усвоенный на уроках Чана, бьëт в чужой бок. Но не встречается со своей целью. ⠀Отразив его, Ликс молниеносно поднимается и метит мощным пинком в колено. Хëнджина же пленом обнимает не боль, а азарт. Он сам отпинывает летящую в него голень и теперь всë-таки попадает кулаком в живот, отчего его противник складывается пополам. Но тут же отвечает взаимным напором. Хëнджин сплëвывает кровь. — А тебе до блондиночки деньжат не хватает, да? — резво смеëтся Феликс, — Кислотой лимонной красишься? ⠀Вслух он этого не скажет, но мысленно считает цвет волос Хëнджина по-своему интересным. Только вот для Феликса интересно всё вокруг, поэтому это можно не считать одолжением. — А ты в мрамор башкой бьёшься, да? — гаркает Хëнджин, не замечая, как позади него в такой же драке сцепляются Чан с Джисоном. ⠀Без приказа своего главаря никто не вступит в схватку. Но все и так знают, что числом давить не придëтся. Знают, что Чан с Хëнджином достаточно припугнут этих напыщенных эгоистов. ⠀Знали. ⠀Пока по бледному хвановому лицу не поползла бордовая нить от носа к губам. ⠀Тогда он и начинает сомневаться. А для Феликса факт в том, что Хëнджин хорошо дерëтся, но он пока всё равно лучше. Нужно будет поблагодарить Джисона за то, что таскал с собой на бокс. ⠀Сам Джисон тоже благодарен боксу. У него получается скинуть с себя массивное тело Бан Чана и, рассевшись на его бëдрах, обрушить град точных чëтких ударов. Но Чан умело их блокирует и вскидывает колено в его пах. Навыки с тренировок не сравнятся с опытом, который этот свирепый волк набил здесь, в переулках, на проезжей части, во дворах и под гаражами, где уже устроил кладбище для выбитых хрящей своих недругов. ⠀И в такое же место захоронения он превратил бы и эту восточную улицу Скверны, если бы не услышал полицейскую сирену. — Менты, Чан-хëн! — кричит один из соратников. ⠀Чан быстро приходит в себя, отшвыривая Джисона в его же машину. А Хëнджина ему приходится оттягивать от Феликса, с которым они уже даже не бьют друг друга, а играют на выносливость из-за равной силы. ⠀«Все свои...» — вспоминает Хван. И пытается всё же урвать ещё одну ссадину на этом нарочито идеальном ангельском лице Феликса. Не успевает. Кто-то цепляется за его косуху и он уже перенаправляет ненависть на этого кого-то, пока не видит Чана, вдалбливающего в голову металлический кол под названием «полицейские близко». — Пхах, зассал мигалок?! — Феликс вновь перетягивает внимание Хëнджина на себя и ему это даже чуть-чуть нравится. — Я убью тебя! Задушу собственными руками, поганая седая сука! Убью! Не суйся сюда, уëбище! ⠀Угрозы, маты и оскорбления заполняют кислород, и без того пропитанный ими. Хëнджин не уходит сам. Его за собой ведёт Бан Чан и они не скрываются за кирпичной стеной пятиэтажки, пробираясь через лужи и мусорные баки в какой-то двор-коробку с поломанными качелями и одной лавкой. ⠀Феликс смотрит в его спину до последнего.

***

⠀Гнев не отступает минут десять. Противно. Хëнджин готов выжирать разжиженную землю, лишь бы заглушить его. — Ты совсем больной что ли?! Остынь! — Чан даёт отрезвляющую лëгкую пощëчину и достаёт из кармана пачку сигарет с зажигалкой. ⠀Делится с Хëнджином, несмотря на недовольства. Бан Чану стоит бы признать, что та секунда, за которую его друг впился в тело Феликса и слился с ним, останется в его памяти навсегда, как расцвет Хван Хëнджина — безнадëжного мальчика, коллекционирующего в себе всю пустоту вселенной и не имеющего планов больше, чем проснуться, и то без желания, и поненавидеть. — Это было тупо, Хëнджин, слишком тупо, — он выдыхает крупную затяжку клубом дыма и отворачивается. ⠀А Хëнджин ещё рычит себе под нос, давясь мокротой и раздражением. — Чан... — Я сказал тебе! Не лезть в драку, если она начнëтся, было? Было! А ты сам её же и начал! — перебивает Бан Чан, наклоняясь сидящему на криво выкрашенной ржавой лавочке. — Я хочу в твоë ОПГ. ⠀Пепел сигареты падает под ноги и даже прожигает их ботинки. Но Чан не обращает внимания. Легче думать о том, что ему просто послышалось, чем воспринимать эту исказившуюся реальность, в которой жители Элизиума сами приезжают в Скверну, а Хëнджин откровенничает перед ним своим внезапным желанием. ⠀На место глухой тишины приходит целая уйма звуков. Хëнджин чувствует себя смертельно больным в ремиссии. Он слышит шорох крыльев ворон, качание веток на ветру, даже слышит, как зима отступает и дарует деревьям почки, из которых наружу полезут листья. Слышит, как облака сворачиваются в тучи. — Ты сам себя слышишь вообще? ⠀И себя тоже слышит. — Внатуре хочешь или тебе этот белобрысый ещё и по голове прописал? — Я его задушу, — как мантру повторяет Хëнджин и затягивается сигаретой, но она не может его усмирить, — даже в Элизиум попрусь и также скажу, что все свои. ⠀Вскрытый с остервенением ящик Пандоры, таящий в себе всё рвение Хвана, которое он пытался укрыть внутри понадëжнее, Бан Чану приходится по вкусу. Как-то ненормально воодушевляет. — Ну ты и долбоëб, — усмехается Чан и тушит сигарету о платформу ботинок, — ты ж потом просто так не съебëшь. — А отсюда я думаешь куда-то съебу? — Хëнджин огрызается так смело, что уже не помнит, как было до этого, — Всё равно подохну тут, как хромая псина. — С нами ты можешь подохнуть чуток побыстрее и помучительнее. — Да насрать. Зато найду место своей злобе. Пока она меня не сожрала. — Выпускать её поприятнее, да? — Чан улыбается и прикуривает вторую сигарету подряд пока Хëнджин разглядывает раны на своих костяшках. — Пизда, — лишь укалывает он и сдирает засохшую кровь ногтями. ⠀Делает себе только больнее. Но он осознаёт, что ему в какой-то особо сумасшедшей мере это нравится. — Бля, Хëнджин, ты просто псих, — Чан смеëтся, его забавляет и одновременно греет столь резвая перемена, — мои пацаны таких любят. — Ты бы подмигнул ещё. Мне любящие пацаны не нужны. — Да. Потому что тебе нужен пацан, с которым у вас взаимная ненависть. Тут ты далеко не ушёл, — всё ещё с улыбкой отвечает Чан. ⠀И Хëнджина опять ломает от того, как безумно, бурно и буйно он хочет избить Феликса до полусмерти. А, может быть, и до смерти. — Кончай колоть и принимай в ОПГ. — Да не ОПГ мы блять, — Чан плюхается рядом, разминая кулаки. — Да какая разница-то нахуй? Мы оба побили павлинчиков из Элизиума. И если я ещë прохожу как маньяк со своими интересами, то ты автоматически и своих пацанов в ту же дырищу утаскиваешь. Так что мы в одной лодке, бро. — Бро? Ебать тебя треснули видимо, — поражается Чан, но снова теряется в звонком хохоте. — Ты принимаешь, нет? — Хëнджин тоже хочет посмеяться и над ситуацией, и над самим собой, и над всем этим миром за его отнюдь не смешные шутки. — Ну, лапками ты месишь нехило, учитель у тебя хороший был, — Чан затягивается и замолкает на добрую минуту, чем заведëнного Хëнджина только злит, — но ты ведь понимаешь, что харчками в сторону Элизиума мы не ограничиваемся. Мы так-то ещё в барчик гоняем, приставучих пьяниц бьëм, алкашку и сигареты деткам толкаем, грабим по мелочи. ⠀Смущает Хëнджина лишь первое: — Нахуя этот барчик? — Развлекалово. А тебя напрягает только это что ли? — Чан смотрит на него, всё ещё не понимая, где тот находится, в реале или за гранью. — У нас тут не итальянская мафия, чтобы меня напрягали драки и воровство. Выживаем, как получается. И так у всех скверных. Насилие, как способ удерживать жизнь в руках, или хотя бы так думать, пока в гроб случайно не споткнëшься. — Да где ты и где насилие? ⠀Вопрос застаёт в расплох и ставит подножку в тот самый гроб. Хëнджин затихает, пытаясь понять, какой винт дал в нём сбой. — Совести и стыда у меня не крошки. Поэтому сойдëмся, — и отвечает правду. — Верю, — и верит, правда. ⠀Стряхивая пепел с бëдер, Бан Чан поднимается и дышит так тяжело, будто впервые встречает своё осознание: он может разрушить Хëнджину будущее. Но потом вспоминает, что здесь и рушить нечего. Он кивает, знаменуя своё одобрение. — Мотылëк ебучий, — а заодно и даёт Хвану его новое погоняло.

***

⠀В огромной, но пустующей спальне, где самое интересное — репродукция «Крика», Минхо подливает всем коньяка. Сегодня без кока-колы и яблочного сока. Он видит кровоточащие ранки на руках Джисона и Феликса, видит пару пунцово-сиреневых пятен на их коже. И знает, что вылазка в Скверну прошла довольно скверно. ⠀Соприкасаясь, две противоположности либо пожрут друг друга, либо сольются воедино. А Минхо, в отличие от Феликса, понимает, что второго никому не надо. — И что вообще произошло? Сколько вы там прошли, что видели, с кем общались? — Да если бы мы вообще туда зашли блять, — кривится Джисон и фыркает от ещё не сошедшего удара меж ног, — только подъехали, как нас сразу остановила местная «полиция». Кучка парней, таких же, как мы. — И они сразу кинулись? ⠀Минхо сам ощущает себя журналистом, в руки которого попала самая жаркая сплетня. И он сделает из неё свою статью. Потому что теперь любопытно и ему. ⠀Пока Джисон злится, а Минхо вытаскивает ответы тисками, Феликс меркнет. Рушится. Тонет в своих ожиданиях, которые обращаются в разочарование. Оно заливается ему в рот, ошпаривает лëгкие и дышать становится тяжело. Настолько, что он молчит. — Может, и не кинулись бы, если б кое-кто молчал, — отрезает Джисон и колко пялится на Феликса и его багровеющую царапину на подбородке, — учитель Чон пытался разрулить, но Ликс решил, что у него получится лучше. — Не получилось, — Минхо трагично вздыхает и вливает в себя стакан алкоголя. — Этот ублюдок назвал меня блондиночкой! Я отстаивал своё достоинство! — Феликс вдруг оживает и вспоминает Хëнджина детально: от его русо-рыжих волос до разбитого носа. ⠀Нет, он не может понять, зачем гробится этими картинками. Но и не пытается хладнокровно их анализировать. Он не журналист, он ëбаный наблюдатель на выставке, вдохновлëнный теми полотнами, что увидел сегодня. Феликс отказывается признавать, врёт себе о том, что ему не хочется ещё понаблюдать за этим долбаным Хëнджином с его безумными бездонными глазами, от которых все органы переворачиваются, с его глубокими вздохами в драке, которые пахнут дешëвым табаком, с его затасканной футболкой «Tokio Hotel», плакат с которыми висит у него комнате прямо над кроватью. — Я ж тебя тоже блондой называю, — Хан сбивает с мыслей. — Неважно, — Феликс не хочет сбиваться, — ты мой друг, а это бедная выскочка из помойки. С нами он и рядом не стоит. ⠀Но Джисон не вслушивается в ложь. Он помнит правду: — Ага. Поэтому ты сказал «все свои»? — Чего блять? — прокашливается Минхо, давясь алкоголем. — Да это было, чтобы успокоить! — И поэтому ты первый ударил того парня? — Блять?! — вновь шокируется Минхо. ⠀Оба, по правде, шокируются. Да и Феликс сам от себя в шоке. Заявился в храм грехов и подлости, растеряв по дороге домой все свои излюбленные истины. И добивает его та, что как на зло из кармана не выпала: «домой». — Ликс, я всё понимаю, ты бесстрашный и искренне хочешь что-то поменять, — начинает Минхо, замечая в Феликсе странную перемену и не радуясь ей, — но зачем ты на рожон полез? ⠀Ликсу кажется, что Минхо опять филосовствует. Потому что не находит такого ответа, который будет правдив полностью и без остатка для вранья. Он крепко сжимает стакан, проглатывает виски и щурится. Замечает красные пятна на рукавах рубашки, содранные колени на замаравшихся брюках. И его всё это раздражает. Бесит. Феликс роется в своих волосах, чувствует сладкий запах лилий от шампуня, бегает глазами по комнате Минхо со светлыми стенами, кожаным диваном и огромной постелью. Всё ведь осталось также. Он по-прежнему в Элизиуме, встречается с друзьями, чтобы выпить, разговаривает с ними. Но что-то изменяется в нëм самом. — Потому что они отвратительны, — он уже теряется в своей лжи, но успевает опустить веки, чтобы Минхо с Джисоном не увидели по вздрагивающим склерам, как бессовестно он лжëт им. ⠀Но они увидели. Джисон переглядывается с Минхо. И плавно приближается, накрывая плечи Феликса. Даёт заботу в небольших долях, чтобы не навязаться на друга петлëй на шею, даже если она из золота. Минхо поступает также, растирает его ладони. И все втроём они сливаются в единое целое. Три части организма, который дышит в унисон, боится терять то, что любит, боится обмана и торчащего из глубоких ножевых ран мяса. Благо, у них таких ещё нет. ⠀Терпение — то, чего нет у Феликса, но предостаточно у Минхо с Джисоном. Он открывает глаза и только ими пытается выразить свою благодарность за то, что они не давят его, как самим Ликсом раздавили ростки ромашек в Скверне. — Мне до последнего казалось, что всё не так плохо, как говорят, — шепчет Феликс и глупо лыбится. ⠀В Хëнджине ненависть только усиливается. А в Феликсе всего лишь зарождается из копоти, обрубков костей и ошмëтков мяса. — Я верил в это. Так сильно верил. Потому что я знаю: было в Скверне и что-то хорошее. — Каким образом ты это знать можешь? — спрашивает Джисон и пытается растрясти Феликса, вдохнуть в него побольше жизни, достать из него солнце и краски, что обычно плещут во все стороны. — Я знаю, Джисон. Я знаю. ⠀Он вновь заставляет друзей обменяться неоднозначными взглядами, а сам упирается своим в стену. Белый чистый лист обоев, с которым он сравнивает себя. Сегодня его, узорную абстрактную картинку, перевернули. И там, на обороте, пустота. Но он не перестаёт себе врать. ⠀Потому что и на прежней стороне разрисован был от силы всего один уголок. ⠀Остальные Ликс хотел заполнить позже. Когда хоть ненадолго прочувствует своё существование. Но его сразу откидывает на послевкусие. ⠀Он думает о чëм-то живописном. Джисон думает о том, что за бредни у того в голове и о том, что у Минхо милая родинка на носу. А сам Минхо незаметно считает ресницы Джисона. В такой идиллии они и проводят весь вечер, пока Феликс не решается покинуть их. Бежать. Жжëт роговицы, тянет мышцы, рыдают гематомы от Хëнджина, на подбородке, на ребре и на ногах. Феликс избит, но чувствует свободу, плещущую на его лицо эфемерную радость. Он добрался до Скверны. Переломал шеи всем своим принципам и взглядам. И теперь на их трупах он будет выстраивать новую правду. Плевать ему, если она не будет для него также терпима, как жизнь до этого дня. ⠀Темнеющее без устали небо не показывает луны или звëзд. Но Феликс придумывает сам себе комету, летящую сквозь тучи. Высекает на своём сердце такую же. Его кроет. Он сходит с ума. Отрывает от себя липкую и склизкую маску. И надевает корону, скрученную из колючей проволоки и украшенную изумрудными осколками бутылок из-под пива. «Спасибо, что поддержали, но одну истину я оставлю при себе!» — усмехается Ликс, оглядываясь на кров Минхо, и бежит от него всё дальше. Ему хватает того, что эта его истина таит в себе противоречия и всё ещё не насыщает его до конца. Но на языке растекается нечто солëное и вместе с тем сахарное. Вкус загадки, которую Ликс разгадает. Он несëтся к себе домой, но хочет в совсем другой дом. Туда, где его проклинают просто за существование и готовятся сжечь заживо, забить бейсбольными битами, воткнуть в шею заточку. ⠀Феликс всё лучше понимает фразу: «счастье не в деньгах, а в том, что ты трезвый в понедельник». Скверна сама зовёт его в свои объятия, которые однажды сомкнуться иглами на пояснице. Феликс вытащит каждую. Ведь этот тошнотворный район отчаяния и погибели его не отторгает. Он не считает его обитателей отвратительными. Всё ещё оправдывает их тягостной судьбой. Даже Хëнджина, опорочившего его тело ранами. Он хочет быть там по-настоящему «своим». Лишь сейчас, запинаясь на травинках, после обиды на хладный приём, Феликс решает, что добьëтся этого, хоть кулаками. Сохранит свой статус в Элизиуме, напишет статью о Скверне и сольëт Ад и Рай в тот цвет, которым и закрасит свой белëсый лист.

***

⠀Ветер старательно тушит сигарету. Но Хëнджин зажигает её из раза в раз. Отсиживается на заднем дворе своей «горячо любимой шараги» и считает каждый вдох Чана, сидящего рядом в окружении нескольких пареньков из его хулиганской компании, которую он так и величает организованной преступной группой. Со вчерашнего дня у него потеют ладони и скрипят зубы. Так сильно хочется облиться чужим муками и умыться кровью. Эта своеобразная тоска по Феликсу душится никотином и лишь сейчас Хëнджин понимает, что курит уже вторую пачку за день. — Обещай, что не развалишься, — Чан тушит свой окурок о спинку скамьи, что сам же сюда и притащил с остальными парнями из смехотворно крошечного забытого всеми парка, ставшего наркоманским приютом примерно лет сто назад. ⠀Хëнджин не отвечает. Свою сигарету он бросает под эту же ледяную серую скамью и втаптывает в талый снег, что есть силы. Он поднимается с неё и кусает губы от мандража. Пять наблюдателей тут же занимают места и без отрыва наблюдают за зрелищем: их главарь Бан Чан, Хëнджин, что прежде не показывал ни капли тяги к ним, засохшая трава, которая даже летом не станет зелëной, мелкие кучки льда и древнейший стадион, на котором можно разве что спиваться. Серость виснет над ними так низко, что проникает через все органы чувств в организмы и отравляет. Учит драться, давать отпор, мстить и вгрызаться в жизнь. Чана уж точно учило небо. Теперь он учит Хëнджина. Вызывает его на бой в качестве импровизированного экзамена. ⠀Ни один экзамен не тревожил его душу. Но этот заседает репейником в желудке. Когда Чан кивает и кидается на него, Хван проглатывает свою же рвоту. Он закрывается от удара, ухватывается за чужие плечи, инициирует свои атаки. И это заводит его всё сильнее и сильнее. Он не может остановиться, не знает меры. Но дерëтся так бешено лишь потому, что представляет перед собой Феликса. В этой блондинистой суке скапливается весь Элизиум. И Хëнджин обыденно заставляет себя ненавидеть. А ещё верить в то, что побив Феликса, плюнет в глотку всему району элиты. ⠀Животное рвение его не спасает. И, вымотавшись, он уже не бьëтся, а лишь защищается. Но Чан всё равно горд. Он стоял рядом с этим парнем вчера, видел его непоколебимую дикость, его неукротимый дух. Вчера Хëнджин сломался. Высвободил из себя то, что копошилось в его недрах с самого первого вдоха. И Чан уверен: теперь этого зверя больше ничто не сломает. Он проезжается кулаком по его лицу. Разбивает губу. И останавливается, схватив за руку. — Наш! — кричит он изо всех сил. ⠀В Хëнджине не остаëтся сил. Он лижет свою плоть и улыбается. «Наш!» — повторяют взбудораженные и такие же сломленные ребята, как он сам. Они налетают на него с братскими объятиями, трясут туда-сюда и всей командой забывают про последнюю пару. Вместо неё они тащат Хëнджина в «BLEEP». ⠀А Хëнджин, что обычно пьёт только с Чаном, и то по одной банке, сейчас хочет напиться до беспамятства. ⠀Так бы и сделал, если бы его не вернуло во вчерашний день дежавю: вой полиции. — А теперь-то чë мусорам понадобилось? — гаркает Чан и встаёт перед дорогой, ловя приближающиеся из тумана машины. ⠀Они паркуются у обочины и дыхание Хëнджина замирает. Он сам прокусывает свою опухшую побитую губу и не обращает внимания на струющиеся по подбородку вишнëвые капли. Стирает их тыльной стороной ладони лишь тогда, когда из полицейской машины выходят выблядки из Элизиума. — На жопе, значит, не сидится, — хмурится Чан, — щас нихуя не сделаем. Против ментов мы не попрëм. ⠀Один раз Хëнджину повезло столкнуться со своими врагами. И как же жаль, что тогда он не забил их до клинической погибели. «Посмели припереться сюда ещё раз, бесстрашные?» — рявкает он в голове, но смирно стоит рядом с Чаном. И сомневается в том, что не сорвëтся, когда смотрит на надвигающуюся фигуру Феликса. Он снова в дорогой светлой одежде, снова улыбается той дугой, за которую любой скверняк наступит ему на глотку. И Хëнджин снова вкушает свою ненависть к нему. Весь трепещет от того, как Ликс раздражает одним видом. А, когда он открывает рот, Хван давится слюной и язвой. — Надо же, как удачно мы встретились с моим ненаглядным рокером.