Вернутся к фанфику
Превозношение.
9 марта 2026, 18:51Семнадцать лет. WARNING! - DAY6.
За окнами уже сгущались сумерки, когда Есан понял, что задержался. Уроки кончились больше часа назад, остальные разбрелись по спальням, готовясь к ужину, а он всё сидел за партой, водя ручкой по бумаге, хотя строчки давно перестали складываться в слова. Возвращаться не хотелось. В душной комнате, где соседки шарахались от него, как от прокажённого, воздух был тяжелее, чем здесь, среди запаха мела и пыльных книг. Здесь хотя бы можно было притворяться, что он просто ученик, а не бракованный экземпляр, выставленный на продажу. Шаги в коридоре он услышал за минуту до того, как дверь открылась. Учитель Канг - альфа, преподаватель « искусства угождать », предмета, который Есан ненавидел каждой клеткой, потому что само название было оскорблением. Канг всегда находил повод подойти поближе, поправить тетрадь, задержать руку на плече чуть дольше приличного. Его взгляды скользили по ученикам с той особой липкостью, от которой хотелось вымыться с мылом. Сегодня, видимо, тоже решил не упускать момент. Дверь отворилась бесшумно, и Канг вошёл, прикрыв её за собой. От него пахло потом, дешёвым одеколоном и чем-то ещё - тем маслянистым, тяжёлым возбуждением, которое Есан научился распознавать, хотя сам не имел запаха. Этот запах заполнял класс, смешиваясь с пылью и мелом, делая воздух вязким, осязаемым - его можно было трогать руками, и от этого кожа покрывалась мурашками отвращения. - Кан Есан-щи, - голос Канга звучал вкрадчиво, почти ласково. - Вы опять задержались. Такое усердие похвально, но омегам нельзя переутомляться. Идёмте, я провожу вас до спальни. Есан поднялся медленно, стараясь, чтобы движения оставались плавными, не вызывающими подозрений. Он заставил губы сложиться в ту самую кукольную улыбку, которую оттачивал годами, глядя на себя в зеркало. Улыбка, за которой ничего не было. - Спасибо, учитель, я сам дойду. Но Канг уже стоял слишком близко. Его рука легла на плечо - тяжёлая, влажная, с пальцами, унизанными дешёвыми перстнями. Она задержалась, скользнула ниже по спине, и Есан почувствовал, как кожа в том месте начинает гореть, будто к ней прикоснулись раскалённым железом. Отвращение подкатило к горлу кислой волной, но он проглотил его, как глотал всё последние годы. - Ну что вы, я настаиваю. - Канг наклонился ближе, и его дыхание коснулось уха - влажное, пахнущее дешёвым кофе и чем-то гнилостным. - Знаете, я давно хочу с вами поговорить. Вы не такой, как другие. Более зрелый. И несмотря на вашу ... особенность, в вас есть что-то притягательное. Есан позволил себе чуть наклонить голову, открывая шею, глядя на учителя из-под ресниц. Внутри копилась знакомая пустота, но под ней, глубже, что-то начинало закипать. Месяцами он видел, как Канг трогает других. Как Хечжин из параллельного класса выходила после его уроков с красными глазами. Как жалобы стирались, не доходя до директора. Как всё сходило с рук этому старому альфе, потому что у него были связи, потому что он был « ценным кадром », потому что омеги - просто мясо, удобные куклы, которые должны улыбаться и терпеть. - Вы слишком добры ко мне, учитель Канг. - Добр? - Канг усмехнулся, делая ещё полшага. Его рука скользнула с талии ниже, сжалась на ягодице, мягко, собственнически. - Я могу быть очень добр к тем, кто ценит мою заботу. Есан застыл. Отвращение заполнило всё тело, вытесняя воздух из лёгких. Ему хотелось содрать с себя кожу в том месте, где только что были эти пальцы. Хотелось закричать, забиться, вырваться. Но он продолжал стоять, позволяя, потому что знал - если сорвётся сейчас, если покажет, что ему не всё равно, этот ублюдок просто изнасилует его и выбросит, и никто ничего не сделает. Никто никогда ничего не делал. - Здесь? - голос его звучал ровно, с лёгкой ноткой смущения, которую он умел изображать. - Вдруг кто-то войдёт? - Никто не войдёт. - Канг уже тяжело дышал, его зрачки расширились, лицо покрылось испариной. - Я всё устроил. Все знают, что после уроков здесь никого не бывает. А если кто и сунется ... - он плотоядно усмехнулся, - им же хуже. Он прижал Есана к стене, впился поцелуем в шею - влажным, липким, отвратительным. Язык скользнул по коже, оставляя мокрый след, и Есана вывернуло бы, если б в желудке было чем. Он чувствовал, как руки Канга блуждают по его телу - грубо, нетерпеливо, с той особой собственнической жадностью, с какой мясник ощупывает тушу перед разделкой. Ладони сжимали плечи, талию, спускались к бёдрам, забирались под рубашку. Пальцы, холодные и потные, скользили по коже, и каждое прикосновение оставляло след, от которого хотелось отмываться часами, неделями, всей оставшейся жизнью. - Какой же ты сладкий, - прохрипел Канг, расстёгивая брюки. - Даже без запаха ... я чувствую, как ты хочешь ... - Да, учитель, - выдохнул Есан. И в этот момент его пальцы сомкнулись на тяжёлой деревянной линейке, лежавшей на подоконнике. Канг заметил движение. Его глаза расширились - сначала от удивления, потом от злости. - Ах ты сука, в себя поверил? - он рванулся, пытаясь перехватить руку Есана, и на мгновение Есан почувствовал его силу - настоящую, альфью, ту, против которой у обычного омеги не было бы шанса. Канг был тяжелее, сильнее, его хватка могла сломать кости. Он ударил Есана в солнечное сплетение, выбивая воздух из лёгких. Есан согнулся, но не выпустил линейку. Канг занёс кулак для нового удара, целя в лицо.ОСТОРОЖНО! ОСТОРОЖНО! Ты должен остановиться. Ты должен перестать прямо сейчас!
И тогда что-то внутри Есана оборвалось. Сколько можно терпеть? Сколько можно молчать? Годы послушания, годы притворства - всё это взорвалось в один миг. Он видел перед собой не просто Канга. Он видел всех, кто считал, что имеет право. Отца, который продал его. Учителей, которые смотрели сквозь пальцы. Систему, где омеги были лишь мясом. И этого ублюдка, стоящего перед ним, уверенный в своей безнаказанности. Никто не придёт. Никто не спасёт. Никогда не спасали. Ярость хлынула наружу - горячая, разрушительная, неконтролируемая. Она заполнила всё тело, вытесняя пустоту, вытесняя страх, вытесняя саму способность думать. Осталось только одно: желание уничтожить. Уничтожить того, кто посмел прикоснуться. Уничтожить того, кто считал себя выше. Только я сам. Только мои руки. Только эта боль, которую я могу дать. И линейка обрушилась на голову Канга с такой силой, что отдалась болью в запястье. Кровь брызнула на стену, на лицо, на руки. Сколько их было до меня? Канг охнул, пошатнулся. Линейка хрустнула, разлетевшись острыми щепками. Самая большая из них - длинная, заострённая, как нож - осталась в руке. Сколько ещё будет после? Канг зарычал и бросился вперёд, пытаясь схватить Есана за горло. Его пальцы сомкнулись на шее, сдавливая, перекрывая дыхание. Никто не остановит его. Никто не остановит таких, как он. Заострённый осколок вошёл в предплечье Канга. Тот взвыл, ослабив хватку. Потому что они создали всё для себя.« Не переходи эту черту » - Ясно же написано. Но я не могу удержаться,
Когда строго-настрого запрещают.
Я должен перейти черту Этой ночью.
Чем больше говорят « Не делай этого! », Тем больше хочется.
Третий удар - в плечо. Щепка вошла глубоко, застряв в мышцах. Кровь хлестала, заливая рубашку, и вместе с каждым её толчком, с каждым алым выплеском, из Есана уходило что-то тяжёлое, давящее, невыносимое. Безумие, копившееся годами, вытекало вместе с чужой жизнью. С каждым ударом становилось легче дышать. С каждой каплей крови, застывающей на руках, в голове прояснялось. А для таких, как я остается только молчание. Четвёртый удар - в шею. Канг захрипел, зажимая рану, но его глаза всё ещё горели ненавистью. Кровь била ключом, горячая, почти живая, и Есан чувствовал отступающее наваждение. Та самая чёрная жижа, что годами разъедала его изнутри, теперь выплёскивалась наружу, находя выход в этих ударах, в этой агонии, в этом освобождении, она смешивалась с кровью невидимо. Только улыбки, хлопание глазами и послушание. Пятый удар - снова в шею, глубже. Кровь брызнула фонтаном, заливая всё вокруг. Только подставление задницы. Канг закашлялся, захрипел, начал оседать. Его тело обмякало, теряя человеческие очертания, превращаясь просто в мясо, каким он и был на самом деле. Я больше не буду молчать. Шестой удар - в висок. Канг рухнул на колени, его руки бессильно повисли. Тело дёрнулось в предсмертной судороге, и Есан смотрел на это с холодным, отстранённым спокойствием. Всё кончено. Безумие ушло. Осталась только пустота. Я больше не буду удобным. Седьмой удар - в глаз. Канг завалился на бок, его тело дёрнулось в последний раз и затихло. Я больше не буду послушным. Есан стоял над ним, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный обломок. Это странное, пульсирующее тепло, разливающееся от пальцев к запястью, к локтю, к самому сердцу. Линейка стал продолжением его руки, инструментом, через который его безумие нашло выход. Он смотрел на это оружие - такое нелепое, такое случайное, такое совершенное в своей простоте - и не мог понять, как кусок старого дерева смог вместить в себя столько смерти. На острие, там, где скол был самым острым, шла трещина дальше, цифры еле проглядывали сквозь алую массу, въедающуюся в структуру дерева, в его поры, в самую его суть. Это оружие было уродливым. Грубым. Случайным. И в этом его уродстве была какая-то страшная, пугающая красота - красота вещи, которая выполнила своё предназначение, которая стала голосом его немоты, его боли, его освобождения. Он смотрел в остекленевшие глаза. В них застыло то самое выражение, которое так часто видел у себя в зеркале последние годы. Пустота.Я уже переступил её, Конец теперь ясен.
Я погрузился в себя до такой степени, что и не заметил. Потерял голову.
В груди постепенно утихала буря. Ярость отступала, оставляя после себя выжженную землю. И на этой земле не осталось ничего - ни страха, ни ужаса, ни облегчения. Только тишина. Та самая пустота, к которой он так стремился, в которой так долго жил. Спокойствие, которое он вернул. Кровь на руках была тёплой. Она капала на пол, смешиваясь с лужей, расползающейся от головы Канга. Есан смотрел на это и не мог понять, почему его не тошнит. Почему он не кричит. Почему внутри - только эта выстуженная, мёртвая гладь. Он опустился на корточки перед телом. Руки действовали механически, будто не принадлежали ему. Он стянул с Канга брюки - рывком, грубо, так, что ткань затрещала по швам. Разорвал рубашку, обнажая бледное, покрытое сивыми волосами тело. Раскидал одежду по полу - создавая картину, которая будет говорить сама за себя. Запах учителя - всё тот же, сладко-отвратительный - заполнял класс, въедался в стены, в одежду, в кожу. Идеальное доказательство. Идеальная картина: старый извращенец, который получил то, что заслуживал. Разорванная одежда, спутанные штаны, кровь - всё кричало о том, что здесь произошло не просто убийство, а возмездие. Есан смотрел на дело своих рук и не чувствовал ничего, кроме усталости. Годы послушания, годы притворства, годы, когда он был удобным, пустым, безвольным - всё это вело к этому моменту. К этому телу на полу. К этой крови на руках. Он устал быть тем, кем его хотели видеть. Устал от липких взглядов, от рук, которые считали, что имеют право касаться, от системы, где омеги были просто мясом. Отец хотел, чтобы он был послушным инструментом? Школа хотела сделать из него удобную куклу? Канг хотел использовать его как очередную игрушку? Пусть теперь посмотрят. Есан выпрямился. Посмотрел на свои руки - дрожащие, в крови, с застрявшими в ладонях мелкими щепками. На разбитое лицо Канга. На лужу, которая становилась всё шире. Руки дрожали. Только это и выдавало, что он вообще жив. Он был поломан. Не только теми ударами, которыми учил себя в пустых классах, не только тренировками, превратившими тело в инструмент. Поломан морально, надломлен так, что уже никогда не стать целым. И сейчас, глядя на тело, он понял: эта поломанность - его единственная настоящая часть. Всё остальное было притворством.***
Через неделю.
Кабинет директора встречал стерильной прохладой и запахом старой бумаги - тем особенным, сладковатым душком, которым пахнут места, где принимают решения, не глядя в глаза тем, кого эти решения касаются. Есан сидел на стуле напротив массивного дубового стола, сложив руки на коленях, и смотрел в пол сквозь опущенные ресницы. Лицо - заплаканное, глаза - красные, губы - искусанные в кровь. Идеальная маска испуганной омеги, которую ломают допросами. Директор - пожилой альфа с седыми висками и тяжёлым взглядом - сидел молча, перебирая бумаги в раскрытой папке. Рядом топтались двое полицейских, но они были здесь скорее для проформы, чем для дела. Есан знал это. Знал, что настоящий разговор начнётся, когда они уйдут. - Кан Есан-щи, - начал старший полицейский, но директор поднял руку, останавливая его. - Оставьте нас, - сказал он ровно. - Я сам. Полицейские переглянулись, но спорить не стали. Дверь закрылась, и в кабинете повисла тишина - такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Директор смотрел на Есана долго. Очень долго. Потом откинулся на спинку кресла и усмехнулся. - Сын своего отца, - произнёс он. - Умён. Очень умён. Есан поднял глаза - медленно, с той особой осторожностью, с которой поднимают взгляд только те, кто привык ждать удара. - Простите? - голос дрогнул, но это была хорошо поставленная дрожь. - Вы слышали. - Директор подался вперёд, и теперь в его взгляде не было ни капли сочувствия. Только холодный, расчётливый интерес. - Вы умны. Как ваш отец. Тот тоже умеет заметать следы. Есан молчал. Внутри похолодело, но лицо оставалось невинным, испуганным, пустым. - Я не понимаю, о чём вы. - Понимаете. - Директор открыл ящик стола, достал небольшой предмет, положил на стол. Флешка. - Месяц назад мы установили новые камеры в коридорах. Борьба с воровством среди персонала, знаете ли. - Он постучал пальцем по флешке. - Одна из них снимает как раз тот коридор, где находится ваш класс. И время на записи - 19:45. Уроки закончились, все разошлись. А на записи видно приход учителя, а через несколько минут вы выходите из класса и быстро уходите в сторону спален. Учитель Канг так и не появился. А утром его нашли мёртвым. Тишина. Есан смотрел на флешку, и внутри поднималась знакомая пустота. Та самая, что пришла к нему в классе, когда тело перестало дёргаться. Холодная, выстуженная, надёжная. - Я знаю, что это вы, Кан Есан. - Директор говорил спокойно, будто это был обычный случай не противоречащий абсолютно каждому правилу благородных омег. - Я знаю, что вы убили его. И знаю, за что. Есан поднял глаза. Встретил его взгляд. Внутри не было страха - только этот ледяной, ровный расчёт. Он перестал скрываться. - И что вы сделаете? - спросил он. Голос звучал тихо, но в нём не было и следа той испуганной омежки, которую он играл минуту назад. Директор смотрел на него долго. Очень долго. Потом усмехнулся - странно, почти с уважением. - Ничего, - сказал он наконец. Есан моргнул. Впервые за этот разговор - искренне удивился. - Простите? - Я сказал: ничего. - Директор откинулся на спинку кресла. - Вы думаете, мне нужен скандал? Учитель-альфа домогался учеников, а ученик-омега убила его в целях самозащиты? Это уничтожит школу. Родители заберут детей, репутация рухнет, меня вышвырнут с позором. Ещё и Рюсан, это будет хуже остальных поетрь Он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти усталое. - Нет, Кан Есан-щи. Я не буду поднимать шум. Дело уже закрыли. Учитель Канг мёртв, и пусть горит в аду. Вы сделали то, что должны были сделать те, кто обязан был защищать вас, но не сделал. Есан смотрел на него, не веря своим ушам. Внутри что-то шевельнулось - не страх, не облегчение, а странное, холодное любопытство. - Но вы не учли камеру, - продолжил директор. - И теперь я знаю правду. Это знание - мой рычаг. Ваш отец - влиятельный человек. Если вы хотите, чтобы эта запись никогда не всплыла, вы будете вести себя тихо. Окончите школу без скандалов. И подпишете вот это для вашего выпуска. Он выдвинул ящик стола и достал тонкую стопку бумаг. Положил перед Есаном. Сверху крупными буквами значилось: « Предварительное соглашение о браке ». Есан смотрел на эти слова, и внутри что-то оборвалось. Не с грохотом - с тихим, почти неслышным хрустом, с каким ломаются последние надежды. - Что это? - спросил он, хотя уже знал ответ. - Ваше будущее. - Директор говорил ровно, будто обсуждал меню обеда. - При выпуске вы выйдете замуж за того, кого укажет школа. Или, точнее, ваш отец. Мы подготовим всё тихо, без скандалов. Вы будете идеальной невестой, послушной омегой, и никто никогда не узнает, что произошло в том классе. Есан молчал. Смотрел на бумаги, и перед глазами плыло. Годы тренировок, годы попыток стать сильнее, годы надежд, что однажды он вырвется - всё это упиралось в эти несколько листов, покрытых мелким шрифтом. - А если я откажусь? - спросил он тихо. - Тогда завтра утром эта запись попадёт в полицию. И ваш отец, и всё ваше семейство, и вы сами - все узнают, что такое настоящий скандал. Может я сразу пойду к нему. - Директор усмехнулся. - Думаете, ваш отец будет защищать вас? Он первый от вас откажется. Вы станете позором семьи, и тогда вас ждёт не брак, а психушка или тюрьма. Есан смотрел на него долгим взглядом. Внутри бушевала буря, но он заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Пустота. Знакомая, надёжная, спасительная пустота. - Подписывайте. И будьте умницей, пока я не заставил переписывать вас устав. Но судя по вашему виду сначала, вы его прекрасно знаете. Есан взял ручку. Посмотрел на бумаги. На свою подпись, которая сейчас навсегда свяжет его с этим проклятым местом, с этим браком, с этой жизнью, которую он так ненавидел. Он подписал. Ручка скользила по бумаге, оставляя ровные, аккуратные линии. Ни одной дрожи. Ни одной запинки. Даже почерк его заставили отточить здесь, будто кто-то из учеников здесь после выпуска будет отходить дальше кухни. Когда он закончил, директор забрал бумаги, проверил подпись и удовлетворённо кивнул. - Умница, - повторил он. - А теперь идите. И помните: я слежу. Есан поднялся. Направился к двери. У самого порога остановился, не оборачиваясь. - Директор-ним, - сказал он тихо. - Вы правы. Я сын своего отца. И я тоже умею ждать. Он вышел, не дожидаясь ответа. В коридоре было пусто. Только тусклый свет ночников разгонял темноту. Есан шёл медленно, чувствуя, как внутри разгорается тот самый холодный огонь, который он так долго прятал. Он научился убивать. Он научился лгать, скрывать свои намерения. Теперь он научился ждать. Директор думал, что держит его на крючке. Даже не подозревал, что этот крючок однажды вонзится в него самого.***
Девятнадцать лет. Резиденция семьи Пак.
Город, в котором он родился и вырос, теперь казался чужим - или это он сам стал чужим для этого города? Чёрный автомобиль с тонированными стёклами врезался в поток машин, унося его всё дальше от школы, от всего, что он знал. Есан сидел на заднем сиденье между двумя молчаливыми охранниками, сжимая в кармане телефон с последним сообщением от Уена: « Я найду тебя. Обещаю ». Он не ответил. Не мог. Знал, что это обещание разобьётся о стены особняка Паков, как волны разбиваются о пирсы - только здесь не было моря, только камень и стекло. Он бегал от этого мужчины с четырнадцати лет, уже заранее ясно, что он хуже пленника. Особняк встретил его мраморной прохладой и запахами дорогого парфюма - приторными, тяжёлыми, под которыми не чувствовалось ничего живого. Только деньги. Только власть. Только клетка, обитая шёлком. Комната, куда его привели, была красивой. Светлые обои, старинная мебель из тёмного дерева, свежие цветы в вазах на каждом столике и панорамные окна, за которыми раскинулся Сеул - чужой, равнодушный, огромный. Идеальная тюрьма для идеальной жертвы. Есан подошёл к окну, прижался лбом к прохладному стеклу. Внизу, на улицах, сновали люди, спешили по своим делам, жили своей жизнью - чужой, свободной, недоступной. Где-то там, в этом городе, осталась школа. Остался Уен. Осталась та жалкая, раздавленная надежда, которую он когда-то называл будущим. - Кан Есан-щи. Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Омега обернулся. В дверях стояла женщина средних лет - экономка, судя по безупречно сидящему платью и лицу, не выражающему ровным счётом ничего. Пустая кукла в дорогой обёртке. - Завтра в десять утра примерка свадебного костюма, - произнесла она ровно, будто зачитывала меню. - После обеда - урок этикета. Вечером - официальное представление семье. - Я понял. Женщина кивнула и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок. Есан даже не удивился - он знал, что будет заперт. Знал, что каждый его шаг будут контролировать. Знал, что свобода осталась там, за стенами школы, вместе с подписанным контрактом. Месяц. У него есть месяц. События зацикливаются? Он сел на край кровати, такой огромной, что в ней можно было утонуть, и снова уставился на город. Там, за этим окном, была другая жизнь. Но не для него. Никогда не для него. Он позволил себе закрыть глаза всего на минуту - и в этой минуте не было ничего. Ни надежды, ни страха, ни желания. Если получалось выжить до этого момента, то справится и в этот раз. Нет времени страдать, нужно придумывать план. Хотя может у него есть минута? Парень ложится, нет смысла завидовать другим, когда являешься творцом своей судьбы. На лице уродливая ухмылка, метка так и не спасла от этих событий. Хотелось бы назвать это кармой. Но он ни в чем не провинился. Это все ебанный озабоченный альфа, хотящий молодняк и породниться с Кан Рюсаном. Всего лишь трюк для выгоды. И этот тупец не понимает, что это не связи с Канами, а лишь превращение в игрушку, так происходит с каждым, кто приближается к нему. Отец никогда не видит потенциальных партнеров, только инструменты. Глаза прикрываются. Нужно искать получателя выгоды и ответы найдутся. Зачем отцу связи с криминалом? На что он пытается выйти? Теневой бизнес и незаконная деятельность первые приходят на ум. Нужно искать это. Вздох, мягкие покрывала так тянут к себе, хотя забрать в свой плен. Но он думает дальше, стараясь представить примерный план здания. По охране понятно, что шансов сбежать нет. Да и мафию заставлять бегать за собой – глупое действие. Вывод: дальше быть сладкой омежкой, смирившейся с судьбой и копать данные, подстроить всё так, чтобы глава Пак перестал быть полезным инструментом. Ах, всё же как мягко после жесткой постели в интернате.***
Столовая напоминала банкетный зал. Огромное помещение с высокими потолками, расписанными сценами охоты, хрустальными люстрами, отбрасывающими тысячи бликов, и столом, способным вместить не меньше полусотни человек. Сегодня здесь собрались не все - только ближайший круг, старейшины клана и сам глава с наследником, который только недавно вернулся после окончания университета. Есан вошёл под руку с одним из охранников - ритуал, призванный показать, что он не сбежит. Белая рубашка, тёмные брюки, никаких украшений - пусть знают, что он здесь не гость, а товар. Взгляды скользили по нему, как языки пламени - оценивающие, жадные, презрительные. Чжунсок сидел во главе стола, массивный, как скала, с бокалом в руке и тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Справа от него расположился Пак Субин - его сын, наследник, альфа, двадцати трёх лет, с такими же тёмными глазами, но без той тяжести, что давила от отца. Скорее - с холодным, оценивающим любопытством, с каким смотрят на нечто необычное. - Итак, - Чжунсок поднял бокал, и разговоры за столом стихли, - позвольте представить вам Кан Есана. Будущего члена нашей семьи. По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то улыбался, кто-то откровенно разглядывал, кто-то перешёптывался с соседом. Есан стоял, выпрямив спину, и смотрел прямо перед собой. Та самая улыбка, которой его научили в школе - вежливая, пустая, не обещающая ничего, кроме послушания. Субин молчал дольше всех. Его взгляд скользил по фигуре Есана с тем особым выражением, которое бывает у людей, примеряющих на себя чужую жизнь. Потом он усмехнулся - невесело, с каким-то вызовом. - Значит, ты теперь будешь моим ... отчимом? - произнёс он, растягивая слова. - Интересно. Ты ведь младше меня. Или я ошибаюсь? Кто-то из старейшин кашлянул, пряча усмешку. Чжунсок даже бровью не повёл - только взглянул на сына с ленивым интересом. - Тебя что-то смущает? - Смущает? - Субин откинулся на спинку стула, поигрывая бокалом. - Просто забавно. Мой отец берёт в мужья омегу, который годится мне в младшие братья. - Он посмотрел прямо на Есана. - Сколько тебе? Восемнадцать? Девятнадцать? Есан опустил глаза. Уголки губ оставались в том самом положении, которое от него ждали. - Девятнадцать, - ответил он тихо, ровно. - Девятнадцать, - повторил Субин, и в его голосе проскользнуло что-то - не насмешка, скорее удивление. - А мне двадцать три. И что мне теперь? Называть тебя «мамой»? За столом кто-то фыркнул. Чжунсок усмехнулся - довольно, по-хозяйски. - Будешь называть его так, как положено по этикету. Или вообще никак, если язык чешется. Мне всё равно. - Он махнул рукой. - Садись, ешь. И ты тоже, - это уже Есану. Омега сел. Взял вилку. Отрезал кусочек мяса. Прожевал, чувствуя, как еда превращается в пепел во рту. Вокруг продолжался ужин - смеялись, переговаривались, пили за здоровье будущей четы. Чжунсок больше не обращал на него внимания, занятый разговорами со старейшинами. А Есан сидел в центре этого пира, чужой, тихий, незаметный, и делал то, что умел лучше всего - ждал. Только иногда, краем глаза, ловил на себе взгляд Субина. Тяжёлый, изучающий, полный вопросов, на которые тот пока боялся получить ответы. Интересно, - подумал Есан, откладывая вилку. Он позволил себе чуть заметно улыбнуться - не той кукольной улыбкой, а чем-то другим, глубоко внутри, куда никто не мог заглянуть. Если этот мальчишка думает, что его презрение может что-то изменить, он ошибается. Есан видел и не таких.***
Коридоры особняка тянулись бесконечной чередой, освещённые тусклым жёлтым светом бра, отбрасывающим длинные тени на тяжёлые портьеры. Есан шёл медленно, считая шаги - привычка, выработанная за годы, когда нужно было заглушать мысли. Но сегодня он не просто считал - он сканировал. Каждый угол, каждый поворот, каждую дверь. Охранник, сопровождавший его до комнаты, отстал где-то позади - видимо, решил, что на своей территории жертва никуда не денется. Странно. Обычно они доводили до самой двери. Есан прислушался - тишина. Ни шагов, ни дыхания, ни даже привычного шороха форменной куртки. Охраны не было. Вообще. Он остановился на секунду, прислушиваясь к собственным ощущениям. Что-то было не так. Воздух в коридоре казался слишком плотным, слишком напряжённым. За ним следили. Он чувствовал это каждой клеткой - тот особый холодок между лопаток, который не обманывал никогда. Шаги за спиной раздались не сразу - сначала только дыхание, тяжёлое, сбитое, а потом уже звук подошв по мраморному полу. - Стоять. Голос резанул тишину, и Есан замер, не оборачиваясь. Внутри всё сжалось в тугой комок, но лицо осталось спокойным, опущенным долу. Субин обошёл его и встал прямо перед ним, загораживая путь. Руки в карманах, плечи напряжены, взгляд - тяжёлый, прожигающий. От него пахло кедром и озоном - свежо, чисто, но сейчас в этом запахе чувствовалась горечь, как от надвигающейся грозы. - Смотри на меня. Есан поднял глаза ровно настолько, чтобы встретить его взгляд, но не вызвать ещё большего гнева. Субин смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме презрения пополам с чем-то ещё - чем-то тёмным, что Есан умел распознавать с детства. - Значит, ты теперь будешь тут жить, - процедил Субин сквозь зубы. - Будешь улыбаться моему отцу, греть его постель и делать вид, что ты здесь по любви. Есан молчал. Опустил глаза. - Смотри на меня, когда я говорю! - рявкнул Субин, и его рука дёрнулась вперёд - схватить за подбородок, заставить поднять лицо. В этом движении рукав рубашки задрался, и Есан увидел. Тёмные, лиловые следы на запястье - явные отпечатки пальцев, будто кто-то сжимал с чудовищной силой. Выше, почти у локтя, желтел старый синяк, уже сходящий, но всё ещё различимый. Субин перехватил его взгляд. Дёрнулся, отдёрнул руку, спрятал в карман. На скуле, которую Есан раньше не замечал, проступил красноватый след - свежий, может быть, сегодняшний. - Не смей, - прошипел он, но в голосе уже не было прежней уверенности, он понял, что тот понял. - Не смей смотреть на меня с жалостью, находясь в еще более худшем положении. Есан снова опустил глаза. Внутри не было ни страха, ни злости - только спокойное, холодное понимание. Он видел такие следы сотни раз. В школе, когда девочки пытались скрывать синяки под длинными рукавами. В интернате, когда надзиратели « воспитывали » непослушных. На себе, когда отец был особенно недоволен. Этот мальчишка, который сейчас пытался казаться сильным и опасным - он был таким же, как они. Как та Хечжин, что плакала в туалете после уроков Канга. Как он сам. - Я буду следить за тобой, - Субин говорил тихо, но в голосе звенела сталь. - Каждый твой шаг. Каждое движение. Если ты хоть как-то навредишь моему отцу, если попытаешься обмануть его, если сделаешь что-то, что опозорит нашу семью - я лично прослежу, чтобы ты пожалел, что родился на свет. Ты понял? - Да, господин Пак. - Не называй меня так! - взорвался Субин. - Ты мне не слуга! Ты просто ... просто ... Он осёкся, не в силах подобрать слово. Дышал тяжело, сбито, и в этом дыхании слышалась не только злость - что-то ещё. Боль? Отчаяние? Страх? Есан поднял глаза. Посмотрел на него спокойно, ровно, без вызова с частичкой страха, как учили. - Я понял, - тихо сказал он. - Я буду вести себя тихо. Я не доставлю хлопот. Субин смотрел на него долго. Очень долго. Потом его лицо дрогнуло - всего на секунду, но Есан увидел. За этой маской злости и презрения пряталось что-то другое. Что-то очень знакомое. - Иди, - выдохнул Субин, отступая в сторону. - Проваливай. Он послушался и пошел в свою комнату, но остановился за первым же поворотом. Постоял минуту, прислушиваясь к затихающим шагам. Потом медленно выдохнул и пошёл дальше. Он только что угрожал следить за каждым моим шагом. И при этом лично убрал охрану, оставив меня одного в коридоре. Слишком явно. Слишком нарочно. Есан усмехнулся про себя, заходя в комнату. Либо Субин проверял его реакцию, либо хотел, чтобы он попытался сбежать. Ловушка. Слишком прозрачная, чтобы в неё попасться. Но сам факт ... этот мальчишка что-то задумал. Или просто проверял границы. В любом случае, теперь он знал: Младший Пак - не просто надменный наследник. Он игрок. А с игроками можно договариваться. Если знать правила. И он сыграет. В этом нет смысла, но он хочет пощекотать свои и чужие нервные окончания. Этим же вечером сделает вид, что собрал вещи в рюкзак, изучит свободные коридоры, чтобы по камерам стало видно, как мечется из угла в угол. А после пойдет на кухню. Сыграет омежку, которая проголодалась на ночь глядя. Пустой рюкзак понадобится для закусок. Из столовой есть выход во двор. И поест он там, пока все устроят переполох. А там вскроется, кто приказал охране уйти.***
Первые дни в особняке слились в бесконечную череду бессмысленных ритуалов. Примерки, уроки этикета, бессодержательные разговоры с прислугой - Есан играл свою роль идеально, опуская глаза и улыбаясь уголками губ в нужные моменты. Но внутри с каждым часом нарастало глухое раздражение. Время утекало сквозь пальцы. Свадьба приближалась, а он до сих пор не нашёл ничего, что можно было бы использовать. Ни компромата на Чжунсока, ни слабых мест в охране, ни союзников среди прислуги. Только стены, увешанные безвкусными картинами, и бесконечные коридоры, ведущие в никуда. По ночам, когда особняк затихал, Есан выскальзывал из комнаты. Он двигался бесшумно, сливаясь с тенями, запоминая расположение камер, график патрулей, запахи за закрытыми дверями. Но пока это ничего не давало. Чжунсок был осторожен - все важные бумаги хранились в кабинете, куда без кода не войти, а ключи от сейфа отец носил на себе. Времени оставалось всё меньше. На пятую ночь он забрёл в левое крыло, куда редко заходили даже слуги. Здесь пахло пылью и запустением. В конце коридора темнел провал лестницы, уходящей вниз. Есан прислушался. Тишина. Но где-то глубоко, из подземелья, доносился едва уловимый звук - голоса? Он начал спускаться. Лестница привела в старый подвал, оборудованный под личный гараж. Вдоль стен стояли несколько машин, накрытых чехлами, в углу горел тусклый свет. Есан сделал шаг вперёд - и замер, услышав тяжёлое дыхание. Он рванул в сторону, вжался за стеллаж с инструментами. Из-за поворота вышли двое. Вернее, один выходил, а второй наступал на него, прижимая к стене с той особой, отчаянной жадностью, которую трудно с чем-то спутать. Субин. Растрёпанный, в расстёгнутой рубашке, с диким, почти безумным блеском в глазах. Он вжимал в стену второго - молодого парня в серой униформе, с руками, покрытыми машинной смазкой. Водитель. Бета. - Ты с ума сошёл, - прошипел бета, упираясь ладонями в грудь Субина. - Здесь же могут ... - Плевать. - Субин дёрнул его за ворот, притягивая обратно, впиваясь в губы с той голодной яростью, за которой всегда прячется что-то другое. - Я хочу тебя. Сейчас. - Субин ... - Тише. Бета попытался отстраниться, но в его глазах читалось то же, что и у Субина - невозможность остановиться. - Нам нельзя, - выдохнул он, но руки уже сами тянулись к ремню альфы. - Твой отец ... - Мой отец меня насилует, - выплюнул Субин. -А ты ... ты единственный, кто ... просто молчи или стони. Он прижался к нему, уткнулся лицом в шею, и Есан увидел, как ходят ходуном его лопатки. Не от страсти - от того, что сильные альфы никогда не показывают. От боли. Бета обнял его в ответ. Крепко, почти до хруста. - Тише, - выдохнул он. - Я здесь. Есан стоял неподвижно, вжавшись в холодный металл стеллажа. Сукин сын. Этот мальчишка, который угрожал ему в коридоре, который обещал следить за каждым шагом - сейчас стоял здесь, раздавленный, в руках человека, которого вынужден прятать. И синяки на его запястьях, которые Есан заметил в первый же день, обрели своё объяснение. Слова въелись в память, как кислота. Он смотрел на них и чувствовал только раздражение. Ему плевать на драмы этого альфы. Плевать на его боль. У него нет времени на чужие страдания - через три недели свадьба, и если он не найдёт способ выбраться, то сам окажется в такой же клетке. Субин сам попал в свою расставленную ловушку. Омега днем слышал разборки из кабинета якобы будущего мужа. Неужели господин Пак так выразил недовольство на сыне? Вина могла начать бы грызть Кана, но если не тот поступок, то вряд ли увидел бы эту сцену и правду. Он бесшумно отступил в темноту. Поднялся по лестнице, прошёл через коридоры, миновал спящую охрану. И только в своей комнате позволил себе выдохнуть. Прислонился спиной к двери, закрыл глаза. В голове лихорадочно прокручивались варианты. Субин - слабое место клана Пак. Изломанный наследник, который трахается с водителем в подвале и ненавидит отца настолько, что готов говорить об этом вслух. Это можно использовать. Нужно только понять как. Каждая ночь поисков, каждый пустой коридор, каждый бесполезный этаж - всё это бесило, выматывало, заставляло сжимать кулаки до хруста. Есан подошёл к окну, вцепился пальцами в подоконник. Внизу, в гараже, всё ещё горел свет. Он отошёл от окна, но остановился на полпути к кровати. Мысль, ворочавшаяся где-то на задворках сознания, вдруг обрела чёткость. Субин. Этот мальчишка с синяками на запястьях и ненавистью в глазах. Который угрожал ему, но сам дрожал в руках своего любовника. Который ненавидит отца, но вынужден жить под одной крышей. Который прячет свою боль за агрессией, потому что не знает другого способа. Они одинаковые. Есан смотрел на своё отражение в тёмном стекле и видел не только себя. Видел Субина - такого же сломанного, такого же загнанного в угол, такого же отчаянно цепляющегося за единственный островок тепла в этом ледяном доме. Раньше эта мысль вызвала бы только холодное удовлетворение - ещё один рычаг, ещё одна слабость, которую можно использовать. Но сейчас, глядя на свет в гараже, где всё ещё горел огонёк, он чувствовал что-то другое. Не жалость. Жалость была бесполезна. Не сочувствие - оно не приближало к свободе. Что-то более приземлённое, более практичное. Они одинаковые. А значит, Субин - единственный в этом доме, кто может его понять. Единственный, кто не будет смотреть на него как на вещь. Единственный, кто, возможно, захочет помочь, если правильно попросить. Не из благородства - из той самой боли, что делает людей слепыми к последствиям. Есан провёл пальцем по холодному стеклу. Через три недели его жизнь станет чужим именем, чужой постелью, чужим будущим. А этот мальчишка внизу, сжимающий в объятиях своего водителя, будет жить дальше - с теми же синяками, с той же болью, с тем же отчаянием. Им не на кого рассчитывать, кроме себя. Им нужна поддержка, которой никто не даст. Или они могут дать её друг другу. Есан отвернулся от окна. В голове уже складывался новый план. Не просто использовать Субина - сделать его союзником. Не на словах, а на деле. Не из благодарности, а из взаимной выгоды. Значит, вместе у них есть шанс. Шанс, которого поодиночке нет ни у кого.***
Пять дней спустя.
Две с половиной недели до свадьбы.
Первые дни в особняке Есан посвятил не только изучению камер и графиков охраны. Он следил за людьми. За их привычками, маршрутами, слабостями. Субин оказался самым предсказуемым - каждый вечер, ровно в семь, когда отец запирался в кабинете с документами, наследник клана уходил в библиотеку. И сидел там до темноты, прячась от всего мира за стенами старых книг. Есан ждал этого момента пять дней, делал вид, что случайно оказывается в коридорах, по которым ходил Субин. Ловил его взгляды, запоминал интонации, искал подход. Сегодня он решил, что пора после звонка Уёна. Библиотека встретила его запахом старой бумаги и тишиной. Есан выбрал место в самом углу, откуда открывался обзор на вход, и раскрыл первую попавшуюся книгу. Ждать пришлось недолго. Шаги в коридоре - тяжёлые, уверенные, знакомые. Есан опустил глаза ниже, делая вид, что поглощён чтением. Сердце колотилось ровно, спокойно - он давно научился контролировать даже это. Дверь открылась. - Опять ты, - раздалось от порога. Есан поднял глаза. Субин стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с тем же выражением, что и за ужином - смесь любопытства и презрения. Но сегодня в этом взгляде было что-то ещё. Усталость? Или просто привычка? - Здесь много места, - тихо ответил Есан. - Я могу уйти. - Не надо. - Субин дёрнул плечом и, к удивлению омеги, опустился в кресло напротив. - Мне всё равно, кто тут сидит. Просто странно видеть здесь кого-то еще. Обычно вы, омеги, по салонам сидите, сплетничаете. - Я не люблю сплетни. - А что ты любишь? Есан промолчал. Смотреть на Субина в упор было пока рано - слишком много в его глазах того, что лучше не замечать. Он снова уткнулся в книгу, делая вид, что читает. - Ты всегда молчишь? - не унимался Субин. - Или только при чужих? - Я говорю, когда есть что сказать. Или ты хочешь мне подарок сделать, чтобы я от тебя отвязался? Субин усмехнулся - не зло, но прочитать смесь его эмоции было сложно, пусть тот и был читаемой книгой. Еще слишком невинный для мира, в котором крутился его отец. Овальное лицо, щеки с детским жирком, аккуратные черты лица, пухлые губы, прекрасное время юношество еще не отпускало. Первое, что приходит на ум – актер или модель, но точно не мафия. Кан не сомневался, что он мог стать наследником, но это тоже подчеркивало их схожесть. Красота в мире ужаса. - Забавный ты. Отец думает, что получил послушную куклу. А глаза … - Что не так? У всех есть глаза. - Есан поднял взгляд. Спокойный, ровный без маски. Субин смотрел на него долго. Очень долго. Потом отвёл взгляд первым. - В них холод, который ошибочно считают покорностью. - Он встал, делая вид, что уходит, но на полпути обернулся. - Знаешь, а ведь ты мог бы сбежать. В первый же день. Я проверял тебя, стянув охрану во время ужина. Почему не сбежал? Есан молчал несколько секунд, взвешивая каждое слово. Этот разговор мог стать либо концом, либо началом. Риск был огромен, но выбора не оставалось. - Потому что бежать некуда, - ответил он наконец. - У меня нет ни денег, ни связей, ни документов. Меня поймают через час и вернут обратно. А потом будет только хуже. И это была слишком явная ловушка, Субин-а. Хотел переместить злость отца с себя на меня? Субин смотрел на него с каким-то новым выражением - не презрение, не любопытство, а что-то среднее между удивлением, пониманием и злостью за сорванный план. - Ты рассуждаешь, как альфа, - сказал он, хмыкнув. - Холодно. Расчётливо. - А еще для омеги странно - не пахнуть, - Есан усмехнулся уголками губ, а затем поднялся, резко закрывая книгу, чтобы привлечь к себе внимание. Его спина выпрямлена, сплошная грация в каждом движении. Рукой ведет по столу, а затем подходит к одному из книжных шкафов. Наклоняется. - Я уже привык быть странным. Это отвлекает внимание на мои недостатки. Оборачивается, бросая короткий взгляд и понять следят ли за ним. И получает желаемое, он выгибается над нижней полкой, будучи в шортах. А затем делает вид, что не чувствует взгляд на себе. Или же не на себе? А на полке, которая отличалась от всех, что там книги были не порядку авторов. Они все были по одной теме. По теме внутренней боли Субина. Ткань шорт натянулась, теперь пальцы плясали по корешкам книг на нижней полке, он издает мычание, делая вид, что изучает названия. - А знаешь, что мне кажется странным? - спросил он, не оборачиваясь. В голосе не скрывался разыгравшийся интерес. - Все эти книги ... Достоевский, Камю, Макиавелли. - Он выпрямился, взял с полки «Государя», пролистнул несколько страниц. - Набор для того, кто просто прячется от отца в библиотеке, а не выпускника бизнес-направления. Субин молчал. Есан чувствовал его взгляд - теперь уже не на бёдрах, а на затылке, тяжёлый, изучающий. - « Преступление и наказание » - про то, можно ли оправдать убийство, если цель высока, - продолжил Есан, перебирая книги. - « Посторонний » - про человека, которому плевать на правила, и его за это казнят. « Государь» - учебник для тех, кто хочет выжить в мире, где все друг друга предают. - Он обернулся, держа в руках « Портрет Дориана Грея ». - А это ... про то, как красивая оболочка может скрывать самую чёрную душу. Он посмотрел прямо на Субина, и в его взгляде плясали огни, подсчитывающие не сжечь ли все перед раскрытием правды. От каждого слова зависит стать врагом или союзником. - Ты собираешь не просто книги, Субин-а. Ты собираешь инструкцию. Как выжить. Как мстить. Как не сломаться. - Ты ничего не знаешь обо мне. Субин дёрнулся, будто его ударили. Встал, шагнул вперёд - и замер, когда Есан, не отводя взгляда, медленно разогнулся, принимая ту самую царственную осанку, которая делала его почти неуязвимым, будто он выиграл самую сложную партию шахмат. - Я о том, что ты здесь задыхаешься так же, как и я, - сказал Есан тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. - Разница только в том, что у тебя есть имя, а у меня - только тело. Субин смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах больше не было презрения - только это новое, странное выражение, смесь удивления, злости и чего-то ещё, чему Есан пока не мог подобрать названия. - Ты... - начал Субин и осёкся. - Что я? - Ты читал это всё? - Он кивнул на книги. - Я читаю людей. - Есан усмехнулся уголками губ. - Книги - это просто бумага. А ты ... ты живой. И ты хочешь того же, чего и я. - Чего? - Свободы. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, почти осязаемое. Субин сжал кулаки, но не отвёл взгляда. - Ты даже не представляешь, о чём говоришь. - Представляю. - Есан шагнул ближе - ровно на полшага, сокращая расстояние до опасного минимума. - Я вижу это каждое утро в зеркале в своих глазах. Субин молчал. Дышал тяжело, сбито, как загнанный зверь. - Если хочешь, - тихо сказал Есан, - мы можем поговорить. Не сейчас. Потом. Когда будешь готов. Я здесь. Каждый день. В это же время. Линия позвоночника тянулась струной под тканью рубашки - идеально прямая, будто вместо костей у него был стальной стержень, вживлённый годами тренировок и бесконечного контроля. Каждое движение было выверено до миллиметра: шаг, поворот корпуса, наклон головы - ни единого лишнего жеста. Тени от бра скользили по его фигуре, подчёркивая плавные изгибы, скрытую силу и ту особую, хищную грацию, которую не купить и не сыграть - её можно только выносить в огне. Свет падал на плечи, очерчивая линию лопаток, едва заметно двигавшихся под тканью при каждом шаге. Тонкая талия, ширина бёдер, идеальная осанка - всё это читалось даже в полумраке, даже в случайном взгляде. Он шёл не как жертва, идущая на заклание. Он шёл как тот, кто уже знает исход этой партии, и этот исход будет на его условиях. У самой двери остановился, не оборачиваясь. И в этой застывшей фигуре, в этом безупречном силуэте было столько уверенности, что она, казалось, заполняла собой всю библиотеку, вытесняя запах старой бумаги и чужой боли. Ни грамма сомнения. Ни капли страха. Только спокойная, ледяная красота человека, который привык, что его недооценивают - и привык использовать это против тех, кто осмелился смотреть свысока. - И, Субин-а ... - голос его звучал ровно, но в нём проскользнуло что-то новое - тепло? - Твой Дориан Грей ... он хотя бы в конце понял, что скрывать душу - дороже, чем кажется. - Говори, что ты знаешь и что предлагаешь. - Знаю достаточно. - Ухмылка была подарена двери напротив. Вздох. И на лице снова ничего нет. - Знаю, что ты смотришь на своего водителя так, будто он единственный свет в этой темноте. Знаю, что ты боишься, что отец узнает. Знаю, что готов на всё, чтобы защитить его. Субин побелел. - Откуда ... - Я читаю. - Лепечет легко, почти невесомо. - Потому что сам такой же. Только моего света здесь нет. - Ты ... ты про того альфу? Который поставил тебе метку? Есан отдёрнул руку от ручки двери. Внутри всё сжалось, но он заставил себя оставаться спокойным. - Про него. - Что с ним? - Не знаю. - Есан пошел к нему. Ни грамма боли не просвечивало. - Может, мёртв. Может, забыл. Может, ждёт. Я не знаю уже семь лет. Тишина повисла между ними. Тяжёлая, почти осязаемая. - Ты любишь его, - сказал Субин. Это был не вопрос. - Да. - И он тебя? - Говорил, что да. Субин долго молчал. Потом вдруг сказал: - Тэхен тоже говорит, что любит. Есан посмотрел на него. В глазах Субина было что-то, чего он не ожидал увидеть - боль. Настоящая, живая боль. - Ты ему веришь? - Не знаю. - Субин провёл рукой по лицу. - Иногда кажется, что да. А иногда ... иногда я думаю, что он просто пользуется мной. Деньгами, положением, защитой. - А ты проверял? - Как? Есан подался вперёд. - Слушай, Субин. Мы оба здесь в клетке. Ты - в золотой, я - в той, что готовится стать моей могилой. Но у тебя есть то, чего нет у меня - свобода передвижения. Ты можешь выходить, говорить с людьми, узнавать. А у меня есть друг в Сеуле. Мы говорим каждый вечер, когда у меня есть пять минут. Если хочешь, я могу проверить твоего Тэхена. Узнать, чист ли он. Субин смотрел на него с подозрением. - Откуда у тебя друг в Сеуле? - Я не всегда был пленником. - Есан пожал плечами. - И у меня есть человек, который не бросил меня. - Ты доверяешь ему? - Как себе. Субин долго молчал. Потом достал телефон. - Я скину тебе всё. Фото, номера, адреса. - Он посмотрел Есану в глаза. - Если ты меня обманешь ... - Не обману. - Есан встретил его взгляд. - Мы нужны друг другу, Субин. Ты это понимаешь не хуже меня. Через три дня Есан сам нашёл Субина. Зимний сад тонул в оранжевом свете заката. Субин сидел на скамье у окна, глядя на угасающее солнце, и в его профиле читалась та самая усталость, которую Есан уже научился распознавать. - Субин. Тот обернулся. Увидел лицо Есана и побледнел. - Ты что-то узнал. - Да. Есан сел рядом. Протянул телефон. - Твой Тэхен встречается с другим. С обычной омегой-официаентой. Полгода. Я думал, у меня только подозрения, но Уен... мой друг... он нашёл подтверждения. Фото, даты, места. Субин смотрел на экран. На фотографиях Тэхен выходил из гостиницы, сидел в кафе, целовался в машине - всё с другой. Лицо Субина не менялось, только желваки на скулах ходили, только пальцы побелели, сжимая телефон. - Я знал, - выдохнул он наконец. - Знал, но не хотел верить. - Поэтому я и предложил проверить. - Есан убрал телефон. - Лучше знать правду, даже если она больно бьёт. Субин долго молчал. Потом вдруг посмотрел на Есана с каким-то новым выражением - не благодарность, нет, что-то другое. Уважение? - Ты рисковал, - сказал он. - Если бы ошибся ... - Не ошибся. - И что теперь? - Теперь ты знаешь. И можешь решать, что с этим делать. Субин кивнул. Помолчал. Потом сказал: - У меня есть кое-что для тебя. Информация. Про твоего отца и про то, что здесь на самом деле происходит. Есан замер. - Что именно? - Папка. У отца в кабинете. Там всё - сделки с якудза, подставные компании, откаты. Я видел её случайно. Там есть и про твоего отца, и про то, как они собираются тебя использовать после свадьбы. - Откуда ты знаешь про меня? - Я тоже умею читать. - Субин усмехнулся горько. - И теперь мы в расчёте. Ты помог мне - я помогу тебе. Есан смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается холодный огонь. Папка. Доказательства. Оружие против отца. - Где она? - В кабинете. В сейфе за картиной. Код я не знаю, но ... - Субин запнулся. - Но у тебя есть время. Можно подловить момент, когда он её достает и тогда она будет лежать в специальном ящике. Сейчас у них идут переговоры и она часто оказывается нужна. Есан кивнул. Посмотрел на закат, на золотые лучи, умирающие за стеклом. - Спасибо, Субин. - Не за что. - Субин поднялся. - Мы правда в одной лодке, Есан. Не забывай об этом. Он ушёл, а Есан остался сидеть, глядя на угасающее солнце. Внутри было странно - не пусто, как обычно, а ... полно. Чужой болью, чужой правдой, чужой благодарностью. И своим собственным, холодным, расчётливым планом, который начинал обретать очертания.***
Есан не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и считал трещины на лепнине - бесполезное занятие, помогающее заглушить мысли. Где-то за стеной раздался очередной глухой удар. Потом ещё один. Есан сел, прислушиваясь. Тишина - и снова звук, похожий на падение тела. Он поднялся и, не зажигая света, вышел в коридор. Дверь в комнату Субина была приоткрыта. Оттуда пахло алкоголем - дешёвым виски, которым обычно заливают боль, когда не хватает дорогого. И поверх этого запаха - озон. Тот самый, въевшийся, тяжёлый, будто здесь действительно прошёл ураган, оставив после себя выжженную землю и разряженный воздух. Есан толкнул дверь и замер на пороге. Комната напоминала поле боя. Опрокинутый стул, скомканное одеяло на полу, осколки стекла от разбитой бутылки, разбросанные бумаги - всё это тонуло в полумраке, освещённое лишь тусклым ночником. В центре этого хаоса, на полу, прислонившись спиной к кровати, сидел Субин. Рубашка расстёгнута до пояса, волосы растрёпаны, в руке - пустая бутылка. Рядом валялись ещё две - мёртвые свидетели его падения. И в этот разгром, в эту тьму, в эту вонь перегара и отчаяния вошёл Есан. В своей белой пижаме - простой, почти стерильной, с идеально ровными складками ткани, с гладко зачёсанными назад волосами и спокойным, бесстрастным лицом. Он был здесь чужим, инородным телом - кусок льда, вмороженный в раскалённый уголь. Но в этом холоде чувствовалась сила, способная потушить любой пожар. Он шагнул вперёд, перешагивая через осколки, и ни один из них не звякнул под его босыми ногами - так бесшумно и уверенно он двигался. Субин поднял мутные глаза на вошедшего и усмехнулся - криво, пьяно, страшно. - А, моя маленькая невеста-отчим, - прохрипел он. - Пришёл полюбоваться? - В его голосе проскользнуло удивление, будто он не ожидал, что кто-то вообще появится в этом хаосе. Есан молча закрыл дверь, отсекая коридор с его тусклым светом. Подошёл ближе, остановился в шаге. Смотрел сверху вниз на этого сломленного альфу, который ещё недавно угрожал ему, а теперь валялся в луже собственного отчаяния. Контраст был разительным: безупречная, холодная статуя над руинами человека. - Ты пьян, Субин. - Гениальное наблюдение. - Субин попытался поднять бутылку, но она выскользнула и покатилась по полу, звякнув о чей-то осколок. - Прямо Шерлок хренов. - Зачем ты пьёшь? - А зачем ты пришёл? - Субин посмотрел на него с вызовом, но в этом взгляде не было силы - только боль, загнанная глубоко, но прорывающаяся наружу. - Полюбоваться на падение? Порадоваться, что ещё один кусок дерьма в этом доме получил по заслугам? Есан молчал. Смотрел на него и видел не врага, не союзника - просто человека. Таким же сломанным он видел себя в зеркале каждую ночь. Только Субин умел показывать это только так - через агрессию и виски. Но сейчас, в этом хаосе, Есан видел главное - бездну. Ту самую, чёрную, ледяную, в которую сам смотрел годами. Бездну, где нет ни света, ни надежды, ни тепла. Он знал это чувство. Знал, как оно высасывает жизнь по капле. И знал, что в такие моменты нельзя оставлять человека одного. - Я не давал эту информацию, чтобы разрушить тебя. А чтобы ты стал сильнее, не дал нанести себе удар. Ты не кусок дерьма, - тихо сказал Есан. - Ты жертва. Как и я. Субин дёрнулся, будто его ударили. - Не смей меня жалеть. - Я не жалею. Я констатирую факт. Он опустился на колени рядом с Субином. Осторожно взял из его ослабевшей руки пустую бутылку, отставил в сторону. Субин следил за ним мутным взглядом, но не сопротивлялся. - Зачем ты пришёл? - повторил он, но теперь в голосе не было вызова - только усталость. - Потому что ты один. - Есан говорил ровно, спокойно. - Потому что я знаю, каково это - сидеть в темноте и не знать, кому можно верить. Потому что... - он запнулся, подбирая слова, - потому что мы в одной лодке, Субин. Альфа смотрел на него долго. Очень долго. Потом его лицо дрогнуло, и он вдруг рассмеялся - невесело, почти истерично. - В одной лодке, - повторил он. - Красиво звучит. Только моя лодка тонет, Есан. Я тону. А ты ... ты стоишь на берегу и смотришь. - Я не на берегу. - Есан подвинулся ближе, так что их плечи почти соприкасались. - Я здесь. С тобой. Субин повернул голову. В его глазах, даже пьяных, даже мутных, плескалась та самая бездна. Есан смотрел в неё и не отводил взгляда. Он знал, что нужно делать. Знал, потому что сам проходил через это. В такие моменты нельзя давать жалость - она только разъедает. Нужно дать опору. Холодную, твёрдую, нерушимую. Кан протянул руку, обхватил пальцами подбородок Субина - жёстко, властно, заставляя смотреть прямо в глаза. - Слушай меня, - сказал он тихо, но каждое слово падало в тишину, как удар молота. - Ты не один. Ты можешь говорить мне всё. Что угодно. Я не отвернусь. Я не предам. Потому что я делал вещи, Субин. Вещи, после которых в такие ночи некому было прижать к себе. Я знаю эту боль. И я здесь не для того, чтобы жалеть. Ты должен пережить и не давать больше никому сделать подобное с тобой. Субин смотрел на него расширенными глазами. В них плескалось что-то - удивление, недоверие, надежда. А потом бездна в его взгляде дрогнула. Одновременно с этим Есан почувствовал странную, почти осязаемую химию между ними. Не влечение - нет. Что-то более глубокое, более тёмное. Боль, заговорившая на одном языке. Две сломанные души, которые вдруг увидели друг в друге единственное зеркало, способное отразить их собственную тьму. Воздух между ними, и без того пропитанный озоном, будто сгустился ещё сильнее - стал плотным, тяжёлым, напоённым чужим страданием и странным, болезненным пониманием. И тогда Субин сломался. Он всхлипнул - коротко, сдавленно, будто не мог поверить, что вообще способен на это. А потом уткнулся лицом в плечо Есана и разрыдался. Беззвучно, судорожно, всем телом. Есан чувствовал, как его одежда намокает от слёз, как дрожат плечи Субина, как он судорожно хватает ртом воздух. - Он был единственным, - вырывалось сквозь всхлипы. - Единственным, кто ... кто не смотрел на меня как на сына главы ... как на кусок мяса ... как на ... просто человек. Он давал мне тепло. А теперь ... теперь его нет. Он предал. Я никому не нужен. Никому. Есан не отстранялся, замерев. Он не старался подбирать слова. Потому что это бессмысленно, пока он не переварит это сам. - Я здесь. Субин плакал долго. Всхлипы постепенно стихали, дыхание выравнивалось. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Есану в глаза. Красные, опухшие, но уже не такие пустые. - Что ты хочешь? - тихо спросил своим естественно низким голосом Есан. В этом взгляде не было ничего из того, что Есан привык видеть у альф. Ни похоти, ни жадного блеска в глазах, ни той собственнической уверенности, с которой они обычно смотрели на омег. Только чёрная, выжженная тоска - бездонная. Тоска, ищущая выхода. Мольба, которую Субин никогда не позволил бы себе в трезвом состоянии. Крик о помощи, застрявший в горле. И внутри Есана что-то дрогнуло. Странное, почти забытое чувство - удовлетворение. Этот альфа, который был выше его по рождению, по статусу, по праву носить статус, сейчас сидел перед ним на полу, в луже собственного отчаяния, и смотрел так, будто Есан был единственным светом в этой тьме. Тот, кто должен был командовать, кто должен был презирать, кто должен был смотреть свысока - теперь искал утешения у него. У омеги. У « слабого ». У того, кто в этом доме считался просто телом, просто товаром, просто очередной игрушкой для Чжунсока. Всё в его руках. Есан смотрел на Субина и видел не просто сломленного человека. Он видел альфу - красивого в своём разрушении, в этой абсолютной, беззащитной уязвимости. Растрёпанные волосы падали на лоб, влажные от пота и слёз. Глаза, красные, опухшие, но такие глубокие, такие живые в своей боли. Губы, искусанные в кровь, приоткрытые в прерывистом дыхании. Шея, открытая, беззащитная, по которой стекала капля пота. Очертания плеч, которые ещё недавно казались такими широкими, уверенными, а теперь выглядели почти по-детски беззащитно. Он не был в его вкусе. Есан вообще не думал о вкусах - это была роскошь, которую он не мог себе позволить. Но здесь, в этой комнате, пропитанной запахом озона и отчаяния, в этом хаосе из осколков и пустых бутылок, Субин был прекрасен. Страшной, пугающей красотой разрушения. Красотой человека, который сгорает заживо и тянется к единственному источнику холода, способному погасить этот пожар. - Тепла, - прошептал Субин, и это слово упало в тишину, как последняя монета в копилку судьбы. Есан смотрел на него и думал о том, как легко сейчас сделать шаг. Как легко забрать этого альфу целиком, сделать своим, привязать к себе этой болью, этой благодарностью, этой отчаянной потребности. Удовлетворение разлилось по венам холодной, сладкой волной. Он наклонился и поцеловал его. С первым касанием губ он почувствовал, как контроль перетекает к нему. Субин даже не пытался управлять - он просто открылся, позволил, отдался. Его губы были горячими, солёными от слёз, горькими от виски, и эта горечь пьянила сильнее любого алкоголя. Есан целовал его медленно, но властно - не спрашивая, а беря. Он чувствовал, как дрожит Субин, как его пальцы вцепляются в рубашку Есана, и от этой дрожи по телу разливалось тёмное, тягучее наслаждение. Каждое движение губ было актом завоевания. Есан наклонял голову Субина так, как хотел, углублял поцелуй, когда чувствовал, что тот готов принять больше, отстранялся ровно настолько, чтобы заставить Субина тянуться следом. И Субин тянулся. Податливый, отчаянный, готовый на всё ради этого иллюзорного тепла. Есан чувствовал, как тает последнее сопротивление альфы, как он перестаёт быть наследником клана и становится просто сломленным мальчишкой, ищущим спасения. Это пьянило и возбуждало. Внутри разрасталось странное, почти запретное удовольствие - от того, что этот красивый, сломленный альфа сейчас полностью в его власти. От того, что каждое движение, каждый вздох, каждый стон Субина принадлежат ему. От того, что он может делать с ним всё, что захочет, и Субин не посмеет отказать. Есан возбуждался от этого чувства - от контроля, от власти над сильными. Но вместе с контролем пришло что-то ещё. С каждым движением губ, с каждым прикосновением языка он чувствовал, как боль Субина перетекает в него. Тяжёлая, липкая, многолетняя - она вползала под кожу, оседала где-то в груди, смешиваясь с его собственной. Это было невыносимо и в то же время правильно. Есан не отгораживался, не пытался защититься. Он принимал эту боль, вбирал в себя, делал своей. И с каждым глотком чужого страдания его собственная тьма становилась чуточку легче. Пак, кажется, чувствовал это. Чувствовал, как его боль уходит, разделяется, перестаёт быть только его. Именно поэтому он так отчаянно тянулся к омеги - не за теплом, не за иллюзией близости, а за этим. За возможностью перестать быть одному в своей агонии. За тем, чтобы кто-то добровольно взвалил на себя часть его ноши. Их боль сплеталась в поцелуе, становилась единой, неразрывной. Она скрепляла их крепче любых клятв, любых обещаний, любых союзов. Два сломленных человека, нашедших друг в друге единственное зеркало, способное отразить их тьму. Язык скользнул в рот Субина, и тот застонал - тихо, сдавленно, прижимаясь ближе. В этом стоне не было страсти - только благодарность. Благодарность за то, что его услышали. За то, что его боль разделили. За то, что он больше не один. Есан чувствовал, как его собственное тело отзывается на эту близость, но это было не влечение в чистом виде - это было что-то более сложное, более тёмное. Смесь власти, жалости и странной, болезненной нежности. Он целовал Субина и думал о том, что теперь этот человек его. По телу разлилась тягучая, дурманящая истома - та самая, что приходит, когда держишь в руках чужую судьбу и чувствуешь, как она бьётся в такт твоему пульсу. Он целовал его долго, пока не почувствовал, как дыхание Субина выравнивается и снова сбивается, как напряжение уходит из его тела. Когда они оторвались друг от друга, Субин смотрел на него мутными, но уже не такими пустыми глазами. В них появилось что-то новое - не просто благодарность, не просто зависимость. Что-то более глубокое. Связь, скованная из общей боли. - Ты ... - начал Субин и осёкся. - Что? - Ты даришь холод. - Субин усмехнулся - устало, но без горечи. - А я думал, мне нужно тепло. Но я ошибся. Мне нужен именно он. Пока тело горит. - Останься, - прошептал Субин. - Пожалуйста. Есан кивнул. Помог ему подняться, довёл до кровати. Субин рухнул на неё, утягивая Есана за собой. Они лежали рядом, глядя в потолок, и молчали. Тишина была плотной, но не тяжёлой. В ней чувствовалось что-то новое - то, чего не было между ними раньше. Не доверие - слишком громко. Скорее, перемирие. Признание того, что они оба по одну сторону баррикад. - Есан, - позвал Субин. - М-м-м? - Спасибо. - Не за что. Субин повернулся на бок, обнял его, уткнулся носом в плечо. От него пахло виски, потом и этим проклятым озоном - запахом разрушения, который, кажется, навсегда въелся в кожу. - Знаешь, - тихо сказал Субин в темноту, - я ведь правда думал, что он единственный, кто меня понимает. Что с ним я могу быть собой. Есан молчал. Слушал. - А он просто пользовался. Как и все. - Не все, - ответил Есан. Голос звучал ровно, без тени эмоции, но в нём проскользнуло что-то - не обещание, нет. Констатация. Но я тоже пользуюсь тобой. Субин замер. Потом чуть отстранился, чтобы видеть лицо Есана. В полумраке его глаза блестели - то ли от слёз, то ли от отражённого света. Они смотрели друг на друга очень долго. Внутри боролись холодный расчёт и то странное, тёплое, что появилось после поцелуя. Он мог бы соврать. Мог бы сказать то, что нужно. Но почему-то не хотел. Субин дёрнулся, но Есан продолжил, не давая ему отстраниться: - И ты будешь пользоваться мной. Так работает этот мир. Но между нами ... - он запнулся, подбирая слова, - между нами теперь есть что-то ещё. Мы видели друг друга слабыми и поднимемся вместе. И это не даст нам предать друг друга. - Что? - Боль. - Есан коснулся пальцами его щеки. - Она теперь общая. Субин смотрел на него долго. Очень долго. Потом кивнул - едва заметно, почти невесомо. - Ладно, - выдохнул он. - Пусть так. Он снова уткнулся в плечо Есана, прижимаясь ближе. Есан чувствовал, как напряжение уходит из мышц. Через минуту альфа уже спал - ровно, спокойно, без кошмаров. Есан лежал неподвижно, глядя в потолок, как и час назад. *** Тренажёрный зал клана Пак находился в цокольном этаже, но не был похож на мрачный подвал - панорамные окна выходили в зимний сад, заливая помещение мягким естественным светом. Здесь пахло кожей, металлом и чужим потом - тем особенным запахом, который бывает в местах, где люди выжимают из себя всё до последней капли. Есан пришёл сюда на четвёртое утро после той ночи. Хотел тренироваться и просто нужно было куда-то уходить из комнаты, где стены давили, а мысли возвращались к одному и тому же. К плану о расторжении помолвки. К счастью, старый мудила, не беспокоил его всё это время. Он уже успел сделать разминку и взяться за гантели, когда дверь открылась. На пороге стоял Субин. Свет из панорамных окон зимнего сада падал на него сбоку, выхватывая из полумрака фигуру, которую при других обстоятельствах можно было бы назвать образцом стати. Высокий, широкоплечий, с той особой, породистой осанкой, которая выдается в людях с рождения - или вбивается годами тренировок под присмотром лучших наставников. Чёрная спортивная майка обтягивала грудь, под тонкой тканью угадывались очертания мышц - не тех, что накачивают для понтов в дорогих фитнес-клубах, а настоящих, рабочих, тех, что появляются от постоянного, выматывающего труда над собой. Руки, открытые целиком, пересекали тонкие белые шрамы - старые, уже почти зажившие, но всё ещё различимые. На предплечьях, чуть выше запястий, темнели синяки. Они уже желтели по краям, сходя на нет, но всё ещё напоминали о том, что скрывается под этой идеальной оболочкой. Лицо Субина было ... неправильным. Слишком красивым, слишком правильным, словно сошедшим с обложки модного журнала или из каста популярной дорамы. Овальное, с мягкими чертами, которые время ещё не успело заострить до хищной альфьей резкости. Щёки хранили налёт молодости и нерастраченную нежности. Тёмные глаза - огромные, глубокие, сейчас смотрели настороженно. Губы - пухлые, яркие, сейчас сжатые в тонкую линию, но выдающие ту самую чувственность, которую Субин, кажется, сам в себе ненавидел. Он выглядел как актёр, случайно забредший в этот мир боли и насилия. Как модель, которую по ошибке поместили в декорации мафиозного триллера. И только глаза - эти тёмные, глубокие глаза - выдавали, что за красивой обложкой прячется тот же сломленный человек. Тени под глазами, которые не мог скрыть даже мягкий свет зимнего сада, говорили о бессонных ночах. О тех самых ночах, когда после разоблачения Тэхена он, наверное, впервые позволил себе не быть сильным. Запах кедра и озона ворвался в зал вместе с ним - свежий, чистый, но с той особой горьковатой ноткой, которая появляется, когда внутри у человека всё горит. Запах человека, который пытается казаться спокойным, но внутри у него бушует ураган. Он замер на пороге, встретившись взглядом с Есаном, и в этом мгновении было столько всего, что слова были не нужны. Неловкость той ночи. Благодарность, которую он не умел выражать. И что-то новое - то самое, что начало прорастать между ними в темноте. Он стоял, впуская в себя свет, и казалось, что этот свет мог бы очистить его, если бы тьма внутри не была такой же древней и всепоглощающей, как у самого Есана. - Ты тут, - сказал он вместо приветствия. - Как видишь. Субин вошёл, закрыл за собой дверь. Подошёл к стойке с гантелями, взял пару, делая вид, что разминается. Молчание тянулось, плотное, почти осязаемое. - Знаешь, - наконец произнёс он, не глядя на Есана, - не знаю как относиться к тебе. Пришлось избегать. Это глупо, выдает слабость, когда ты говорил мне про другое.. Есан опустил гантель, повернулся к нему. На его лице не было ни насмешки, ни сочувствия - только спокойное, ровное понимание. - Ты не слабый, Субин. Ты живой. Это разные вещи. Субин дёрнул плечом, но ничего не ответил. Взял другую гантель, начал делать жим, словно пытаясь выжать из себя не только вес, но и эти дурацкие мысли. - Хочешь помочь? - вдруг спросил он. - Раз уж ты тут. - Чем? - Научись драться. - Субин усмехнулся - криво, но без прежней горечи. - Если уж мы в одной лодке, то хоть знать будешь, как за себя постоять. Вряд ли тебе нужен защитник в виде меня. Есан посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. - Учи. Субин подошёл ближе. Встал сзади, взял его за запястья, поправляя положение рук. Его дыхание обжигало затылок, пальцы чуть задержались на коже дольше необходимого. - Руки выше. Кулаки сожми. Ты вообще когда-нибудь дрался? - Может быть. Но в школе благородных омег не учат морды бить. - Есан усмехнулся. - Только улыбаться и терпеть. - Этому ты и так хорошо обучен. - А ты проверял? Субин замер. Потом хрипло выдохнул: - Ноги шире. Почти на ширину плеч. Есан развёл ноги. В этом движении его бёдра качнулись назад, задевая пах Субина. Тот зашипел сквозь зубы. - Ты специально? - Догадайся. Субин провёл руками вниз по его рукам - медленно, изучающе. От запястий к локтям, от локтей к плечам. Задержался на них, сжимая пальцами тугие мышцы. - Ты сильный, - выдохнул он. - Для омеги. - А ты слабый для альфы? Субин замер. Пальцы на плечах дрогнули. - Что? - Руки убери. Субин убрал. Есан развернулся к нему лицом. Теперь они стояли друг напротив друга, и расстояние между ними можно было измерить миллиметрами. - Хочешь, чтобы я доказал? - Субин наклонил голову, глядя на него из-под ресниц. В этом жесте вдруг проступило что-то почти кокетливое - неуместное, неправильное, отчего у Есана внутри всё перевернулось. - Хочу. - Тогда стой смирно и делай, что говорят. Субин снова оказался сзади. Его руки легли на талию Есана, поправляя стойку. Задержались на бёдрах чуть дольше, чем нужно. - Ноги шире. Ещё. Вот так. Есан раздвинул ноги до предела. Бёдра напряглись, заныли от растяжки. Он закусил губу, чтобы не застонать. - Больно? - спросил Субин. - Да. - Хорошо. Есан усмехнулся сквозь стиснутые зубы. Хорошо. Именно так. - А теперь удар ногой. С левой. Есан попытался. Вышло неуклюже, медленно. - Нет. Смотри. Субин встал рядом, показал движение. Потом снова оказался сзади, взял его за ногу, помогая поднять выше. - Вот так. Чувствуешь? Есан чувствовал. Чувствовал его руки на своём бедре, его дыхание на своей шее, его тело за спиной. Чувствовал, как от каждого прикосновения по коже бегут мурашки. - Ещё раз. Он повторил. Лучше. - Молодец. - Я не собака, чтобы меня хвалить. Субин усмехнулся, но рук не убрал. - А кто ты? Вопрос повис в воздухе. Есан молчал, глядя на их отражение в зеркальной стене. Субин стоял слишком близко, его дыхание сбивалось, пальцы на бедре сжимались. - Я тот, кто сейчас тебя уложит, - вдруг сказал Есан. Субин не успел даже моргнуть. Есан рванул его за руку, дёрнул корпусом, подсек ногу - и через секунду альфа уже лежал на спине, а омега нависал сверху, прижимая его запястья к мату. - Теперь ты на полу, - сказал Есан, глядя на него сверху вниз. - И что будешь делать? Субин смотрел на него расширенными глазами. Дышал тяжело, сбито. Под ними была только тонкая ткань матов, и Есан чувствовал, как быстро бьётся его сердце. - Ты ... верен своим словам. - А ты думал, я только улыбаться умею? Субин усмехнулся - нервно, почти истерично. Его запястья дёрнулись в хватке Есана, но высвободиться он не пытался. - Пусти. - Не хочу. - Есан ... - Что « Есан »? - Он склонился ниже, так что их лица оказались в сантиметре друг от друга. - Говори. Я слушаю. Субин смотрел на него ошарашенно. - Ты … блять. - Это всё, что ты можешь сказать? - Нет. - А что ещё? Субин молчал. Смотрел на его губы. Потом медленно, очень медленно, приподнял голову, пытаясь дотянуться. Есан отстранился ровно настолько, чтобы поцелуй не состоялся. - Ну уж нет, - усмехнулся он. - Сначала скажи, чего ты хочешь. - Есан ... - Я жду. Субин выдохнул - сдавленно, почти простонал. В его глазах мелькнуло что-то - стыд пополам с отчаянием. - Я хочу тебя, - выдохнул он наконец. - Хочу прижать тебя к полу и ... сделать так, чтобы ты забыл, как тебя зовут. Хочу, чтобы ты кричал. - И давно ты этого хочешь? - С той ночи. Есан усмехнулся. Наклонился к его уху, касаясь губами мочки. - А что ж ты молчал? - Боялся. - Чего? - Тебя не понять. Даже сейчас, подумал, что ты тоже хочешь. Попытался поцеловать. И что? - Заткнись, - перебил Есан. - Слишком много думаешь. Он рванулся вперёд и впился в его губы жёстким, собственническим поцелуем. Это не было нежностью - это был укус, почти звериный. Есан прикусил нижнюю губу Субина до крови, почувствовал металлический привкус на языке и только тогда оторвался, глядя на него тяжёлым, пьяным взглядом. На губе Субина осталась алая полоса, кровь медленно выступала каплями, и вид этого почему-то заводил ещё сильнее. Откинулся на спину, раскинув руки, глядя в потолок. Субин замер на мгновение, потом рывком перевернулся, нависая сверху. Его глаза горели тем самым тёмным огнём, от которого у Есана внутри разливалось холодное удовлетворение. - Не забыл, что хотел? - спросил Есан, не двигаясь. - Да. - Тогда быстрее. Субин рванул с него штаны. Есан даже не шелохнулся - только смотрел, как жадно, почти голодно альфа раздевает его, касается, изучает. Пальцы Субина скользили по ногам, сжимались, оставляя синяки, и от каждого прикосновения по телу разбегались мурашки. - Смазка есть? - выдохнул Субин. - В сумке. Альфа метнулся к сумке, вернулся с тюбиком. Замер на секунду под пристальным взглядом Есана, потом рванул майку через голову одним движением. Штаны полетели следом - даже не потрудился снять аккуратно, просто сбросил, перешагнул. Есан смотрел. Не отрываясь. На этот раз он не прятал оценку - скользил взглядом по широким плечам, по груди, покрытой тонкой сеткой шрамов, по бёдрам, по члену - уже твёрдому, готовому, с пульсирующей жилкой у основания. Крупный, под стать всему его телу - и от этого внутри разливалось странное, тягучее удовлетворение. В полумраке зала тело Пака казалось высеченным из камня - и одновременно живым, горячим, настоящим. - На колени, - выдохнул Субин. Есан перевернулся, встал на четвереньки. Колени встретили жёсткий мат, и он уже знал - завтра здесь будут синяки. Тёмные, глубокие, въевшиеся в кожу. Он хотел этого. Хотел смотреть на них завтра в зеркало и вспоминать каждое движение, каждый толчок, каждую секунду этой боли. Субин опустился сзади на колени. Его пальцы легли на талию Есана, сжались до синяков. - Ты уверен? - Если ты ещё раз спросишь, я встану и уйду. Субин выдохнул. Его пальцы с остатками жидкости скользнули ниже, коснулись, проверяя. Есан сам насадился на них, глухо зарычав от боли. - Смазка, - напомнил он. Субин взял тюбик, выдавил себе на пальцы еще, добавил к уже растёкшейся. Вошёл сразу двумя, резко, без предупреждения. Есан зашипел. Больно. Хорошо. - Ещё. Субин добавил третий палец, растягивая шире. Есан чувствовал, как тело сопротивляется, как мышцы не хотят расслабляться. Именно это было нужно. - Хватит, - выдохнул он. - Входи. Субин убрал пальцы. Приставил член ко входу. Вошёл - медленно, давая прочувствовать каждое движение. Боль взорвалась внутри - острая, рвущая, почти невыносимая. Есан задохнулся, вцепившись пальцами в мат. Тело выгнулось, мышцы напряглись до дрожи, и в этом напряжении родилось что-то другое. Жар. Пульсация. Жизнь. - Есан ... - выдохнул Субин, замирая. - Двигайся, - прошипел он. - Не смей останавливаться. Субин начал двигаться. Медленно, осторожно, словно боясь сделать больно - но было уже поздно, больно было с самого начала. Есан чувствовал, как чужой член движется внутри, как тело отторгает его, сжимается, не пускает. Даже запах кедра с озоном вторгался чужеродно. Сухо, тесно, почти невозможно - естественной смазки не было, только та, что они добавили пальцами, но её не хватало. Каждый толчок отдавался раздирающим ощущением, будто по живому мясу скребут наждаком. Но именно в этой боли, в этом сопротивлении тела, рождалось что-то новое. Есан не искал нежности - он искал этого. Ощущения, что он жив. Что он чувствует. Что он не пустой внутри, не кукла, не вещь. С каждым движением боль не утихала - она трансформировалась. Из острой, режущей превращалась в тупую, тянущую, которая разливалась по телу горячей волной. Мышцы сводило судорогой, по внутренней стороне бёдер текла кровь - и именно это ощущение, собственной крови, собственной боли, собственной уязвимости, заставляло сердце биться быстрее, а член твердеть. - Ты ... - выдохнул Субин, ускоряясь. - Ты такой узкий. Как будто ... как будто я первый. - Можно и так сказать, - прохрипел Есан. - Что? - Неважно. Просто трахай. Субин зарычал, вбиваясь глубже. Его пальцы впивались в бёдра Есана, оставляя синяки поверх тех, что уже были. Он двигался всё быстрее, всё жёстче, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в висках, в каждой клетке тела. А затем выдохнул - сдавленно, почти простонал. Его руки скользнули по бокам Есана вверх, к лопаткам, и он вдруг наклонился, прижимаясь губами к его спине. Мокрыми, горячими, жадными. - Ты не стонешь, - выдохнул Субин ему в затылок. - Почему ты не стонешь? - А ты хочешь, чтобы я стонал? - Хочу слышать тебя. Есан вздрогнул. Не от боли - от неожиданности. Губы Субина касались его позвоночника, выцеловывая каждый позвонок, спускаясь ниже, к пояснице, и снова вверх, к лопаткам. Это было так странно - контраст между жёсткими толчками снизу и этой почти нежной лаской сверху. Альфа выдохнул - сдавленно, почти простонал. Его руки скользнули по груди Есана, сжали соски, дёрнули. Есан зашипел, но не закричал. Пак впился губами в место между лопатками, поцеловал, прикусил кожу, зализал языком. И одновременно с этим толкнулся глубже, жёстче. Есан застонал. Коротко, сдавленно, почти вырвалось помимо воли. Он закусил губу, но Субин уже услышал. - Вот так, - выдохнул он, целуя его в шею сзади. - Не молчи. Есан не отвечал. Он только чувствовал, как член Субина движется внутри, раздвигая тесные стенки, как по спине стекают капли пота и слюны, как губы альфы прокладывают влажную дорожку вдоль позвоночника. И из горла сами рвались звуки - хриплые, низкие, звериные. - Ты невероятный, - прошептал Субин. - Не ломаешься. - Я уже сломан, - выдохнул Есан. - Давно. - Тогда мы оба сломанные. Эти слова упали в тишину, и Есан почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не от ощущений - от чего-то другого. От того, что этот альфа, который сейчас двигался в нём. Боль нарастала, но вместе с ней росло и что-то другое. Тёмное, тягучее, закручивающееся спиралью внизу живота. Есан думал о том, что через несколько недель станет мужем его отца. Будет лежать под этим старым альфой, терпеть его руки, делать вид, что ему хорошо. А сейчас он здесь, с его сыном, на полу тренажёрного зала, и это его выбор. Его. Впервые в жизни у него был выбор - не между плохим и худшим, а между тем, чтобы быть просто вещью, и тем, чтобы самому решать, с кем разделить эту боль. Мысль о том, что их могут застать, что кто-то может войти, увидеть, разрушить всё - эта мысль не пугала, а заводила. Пусть видят. Пусть знают, что он не просто вещь. Что он сам решает, кому отдаваться. Что он разрушает все запреты, все правила, всю эту проклятую систему. - Ещё, - выдохнул он. - Сильнее. Субин зарычал, вбиваясь так глубоко, что у Есана потемнело в глазах. Одновременно с этим его губы накрыли затылок, поцеловали в основание шеи, туда, где билась жилка. Есан закричал. Коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в сложенные руки. И в этом крике не было боли - только освобождение. Каждый толчок отдавался болью, и эта боль поднималась всё выше, закручивалась спиралью где-то внизу живота. Есан чувствовал, как напряжение растёт, как тело само ищет разрядки, хотя разум говорил, что это невозможно - без подготовки, просто от боли. Но боль стала топливом. Она выжигала всё лишнее, оставляя только чистое, животное ощущение жизни. Он сжимался вокруг члена и каждое движение отдавалось вспышками в затылке. Оргазм накрыл волной - грязной, рваной, выжигающей. Он кончил, не касаясь себя, просто от боли, от осознания происходящего. Тело выгнулось, забилось в судорогах, и он закричал - коротко, сдавленно, впиваясь ногтями в мат. Субин кончил следом, изливаясь в него глубоко, и рухнул сверху, тяжело дыша. Они лежали на мате, липкие от пота, разбитые, живые. Альфа приподнялся на локтях, заглянул ему в лицо с благоговением и восхищением. - Ты пахнешь кровью, - прошептал он. - Твоя работа. Субин молчал. Смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг наклонился и поцеловал - не так, как в тот раз, не жёстко и собственнически, а нежно, почти робко. Его губы коснулись уголка губ Есана, задержались, погладили. Есан усмехнулся, чувствуя, как что-то тёплое и влажное вытекает из него - сперма смешивалась с кровью, стекая по внутренней стороне бёдер. Он знал, что завтра будет сидеть с трудом. Что каждый шаг будет напоминать об этом утре.***
Солнце только начинало подниматься над Сеулом, разгоняя предрассветную мглу. За окном особняка золотистые лучи скользили по верхушкам сосен, но в комнату проникали лишь робкими отблесками, ложась на пол длинными тенями. Где-то вдалеке запели птицы - первый признак того, что город просыпается. Тело встретило новый день глухой, разлитой болью. Колени горели, словно под кожу залили свинец. Бёдра саднили там, где пальцы оставили свои следы. Поясница ныла при малейшем движении. Он приподнялся на локтях, замер, давая телу привыкнуть к вертикали. Вчерашняя информация всплыла в памяти сразу, как только сознание окончательно прояснилось. За ужином служанки шептались: господин Чжунсок сегодня с утра встречается с Кан Рюсаном. Весь день будет занят. Есан медленно сел на кровати, спустил ноги на пол. И замер, глядя на свои колени. Синяки расцвели за ночь - тёмные, глубокие, с лиловыми разводами, они покрывали кожу причудливым узором. На бёдрах, чуть выше, виднелись отпечатки пальцев - багровые полумесяцы, оставленные чужой хваткой. Он смотрел на это долго с отстранённым любопытством. Каждый синяк был напоминанием - Вставай, - сказал он себе. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он поднялся. Ноги дрогнули, пришлось схватиться за спинку кровати. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но он заставил себя дышать ровно. Первый шаг дался с трудом. Второй - легче. Третий - почти привычно. Боль никуда не делась, но он научился с ней жить. Научился не показывать. Он подошёл к высокому напольному зеркалу в тяжёлой деревянной раме. Снял тонкую футболку, в которой спал, бросил на пол. В отражении стоял человек, которого он узнавал с трудом. Омега смотрел на своё тело и видел не увечья - он видел карту. Карту собственной силы. Синяки раскинулись по коже, как горные хребты на географической карте - фиолетовые пики, лиловые плато, багровые впадины. На бёдрах отпечатки пальцев Субина напоминали странные цветы - распустившиеся за ночь, ядовитые, прекрасные. Там, где пальцы сжимались сильнее всего, кожа пошла мелкими капиллярными звёздочками - алыми, как маки на снегу. Он повернулся боком, разглядывая полосу на талии. Жёлто-зелёная, с лиловыми краями, она тянулась вдоль рёбер, как река, текущая через пустыню его бледной кожи. Есан провёл по ней пальцем, поморщился от боли и улыбнулся. В этом было что-то неправильное, ненормальное - находить красоту в собственных следах побоев, в этих свидетельствах чужой силы, обращённой против него. Но именно эта ненормальность делала его тем, кем он стал. Он был не жертвой, а - полем битвы, на котором каждое сражение оставляло свои шрамы. И эти шрамы были прекрасны - потому что они доказывали, что он поднялся. Есан провёл ладонью по груди, по животу, по бедру - касаясь каждого синяка, как слепой читает книгу по Брайлю. Боль отзывалась в кончиках пальцев, поднималась выше, заставляла сердце биться чаще. Это была музыка его тела, симфония, которую мог слышать только он. Он одевался медленно, через силу. Каждое движение давалось с трудом, но он не позволял себе останавливаться. Рубашка, брюки, пиджак - всё должно быть идеально. Перед выходом он ещё раз взглянул на себя в зеркало. Идеальная осанка, прямая спина, спокойное лицо. Никто не догадается, что под этой безупречной оболочкой - сплошная боль, превращённая в карту его непокорности.***
Коридоры особняка тонули в утреннем свете. Солнце заливало холл золотом, играло на хрустальных подвесках люстр, отражалось в начищенном паркете. Есан шёл медленно, стараясь ступать ровно, но колени горели, и каждый шаг отдавался в позвоночнике. Он заставил себя выпрямиться, расправить плечи. Идти, как ни в чём не бывало. Впереди показались две служанки. Они несли стопки свежего белья, тихо переговариваясь. Те самые, что вчера шептались о встрече Чжунсока. Есан внутренне собрался. Сердце забилось быстрее, но лицо осталось бесстрастным. Они поравнялись. Поклонились. Прошли мимо. Есан сделал вид, что споткнулся. Коротко, едва заметно - но достаточно, чтобы служанки обернулись. - Кан Есан-щи, - встревожилась одна, - вам плохо? - Нет, - ответил он ровно. - Всё хорошо. Он сделал шаг, и на этот раз нога подкосилась явно. Пришлось опереться о стену. По спине пробежала дрожь - не от холода, от боли. Он закусил губу, но сдержал стон. Служанки переглянулись. В их взглядах мелькнуло что-то - не сочувствие, скорее понимание пополам с испугом. - Вы ... вы бледный, - заметила вторая. - Может, позвать врача? - Не надо. - Есан выпрямился, с видимым усилием отлепляясь от стены. Голос звучал ровно, холодно, но под ним чувствовалась усталость. - Просто не выспался. Идите. Никому не говорите. Они поклонились и пошли дальше, но он слышал их шёпот, разносившийся по пустому коридору. - Видела? Он еле стоит. Будто его ... ну, ты понимаешь. - И синяки под глазами ... Не спал, видно. А как двигается - каждое движение через силу. Я таких омег уже видела. - Думаешь, господин Субин? - Тише, дура. - Шёпот стал почти неслышным. - Но кто ж ещё? Господин Чжунсок вчера весь день был на встречах, а Субин ... сам знаешь, какой он. - Говорят, он взгляда не отрывал весь ужин. - Всё понятно. - И что теперь будет? - Не наше дело. Наше дело - молчать. Есан усмехнулся, провожая их взглядом. Идеально. Теперь они разнесут слух по всему особняку. К обеду каждая служанка будет знать, что будущий супруг их господина еле стоит на ногах после ночи с его сыном. А когда Чжунсок вернётся, ему доложат. Нужно лишь попасть в кабинет. В любом случае - сегодня его день. Нужно лишь подумать о части, как избежать наказания. Есан развернулся и медленно, через боль, пошёл в сторону левого крыла. Просто прогуляться. Просто проверить обстановку. Просто быть на виду. Каждый шаг отдавался в теле, но он не останавливался. Впереди была свобода. Он чувствовал её запах - запах риска, опасности, жизни.***
- Отец вызвал тебя? - спросил Субин, входя без стука. - Нет. - Есан поднялся с кровати. Каждое движение давалось с трудом - колени ныли, бёдра саднили, но лицо оставалось спокойным. - А что? - Он пьян. Опять. И рвёт и мечет. Говорит, что ты должен был прийти к нему сам. - Субин понизил голос. - Я не знаю, что у него на уме, но лучше тебе сегодня не попадаться ему на глаза. Есан усмехнулся уголками губ. - Спасибо за предупреждение. Но у меня есть одна просьба.***
Охранник втолкнул Есана в кабинет, и дверь за ним захлопнулась. В нос ударил тяжёлый запах перегара, пота и злости - густой, удушливый, въедающийся в поры. Чжунсок стоял посреди комнаты, пошатываясь, с бутылкой виски в руке. Глаза налиты кровью, рубашка расстёгнута до пояса, на лбу выступила испарина. Он был похож на разъярённого зверя, загнанного в угол собственной яростью. - На колени, - рявкнул он. Есан медленно опустился на паркет. Холод пробрал сквозь тонкие штаны, но лицо осталось спокойным. Колени взорвались болью от соприкосновения с жёсткой поверхностью - синяки, оставшиеся после утренней тренировки, заявили о себе яркой вспышкой. Он закусил губу изнутри, но не подал виду. Чжунсок подошёл, нависая над ним. Схватил за подбородок, сжал пальцы так, что челюсть, казалось, вот-вот треснет. Задрал голову вверх, рассматривая, будто лошадь на ярмарке. - Красивый, - выдохнул он перегаром в лицо. - Очень красивый. Жаль, что бракованный. Пальцы скользнули по щеке, по шее, рванули ворот рубашки. Ткань затрещала, обнажая плечо и ключицу. Чжунсок уставился на шрам - белую полосу там, где когда-то горела метка. - Я так и знал, - прошипел он. - Использованный. Меня предупреждали, но ты перешел еще и другую грань. - Мне было четырнадцать, - тихо сказал Есан. - Я не выбирал. - Четырнадцать? - Чжунсок захохотал - пьяно, страшно. - Какая разница!? Он отшвырнул Есана, тот ударился спиной о ножку тяжёлого дубового стола. Поясница отозвалась острой болью, смешиваясь с ноющей пульсацией от отметин. Не успел опомниться, как Чжунсок схватил его за волосы, рванул вверх и с силой швырнул животом на столешницу. Есан охнул, грудью врезавшись в холодное дерево. Чжунсок навалился сверху, прижимая его к столу, одной рукой заломив руку за спину. В этом движении край рубашки задрался, обнажая поясницу, и мужчина замер. Его пальцы впились в кожу прямо поверх синяков, оставленных Субином. Там, где ещё утром Есан рассматривал в зеркале лиловые разводы, теперь чужие, грубые руки сжимались с такой силой, что боль пробила даже привычную броню. - А это что? - прохрипел Чжунсок, проведя пальцем по самому свежему следу. - Это откуда, сука? - Тренировался, - выдохнул Есан. - Упал. - Врёшь. - Голос Чжунсока стал тихим, страшным. - Такие синяки не от падений. Тренировался член принимать? КТО? Он рванул штаны Есана, обнажая бёдра. Там, где ещё утром красовались багровые отпечатки пальцев Субина, теперь зияли тёмные, глубокие пятна. Чжунсок смотрел на них, и его лицо наливалось кровью. - Шлюха, - прошипел он. - Говори! Есан молчал. Внутри всё кипело, но он заставил себя не двигаться. Сейчас главное - продержаться. Ещё немного. - Субин? - Чжунсок дёрнул его за волосы, заставляя выгнуть шею. - Это он? Больше здесь никто бы не позволил сблизиться с тобой. - Нет, - выдохнул Есан. - Я не знаю, о чём вы. - Врёшь! - Чжунсок ударил его по лицу - хлёстко, со всей силы. Голова мотнулась, на губе выступила кровь. - Я чую его запах. Считаешь меня тупым. Он занёс руку для нового удара, и в этот момент завыла сирена. Пожарная сигнализация взорвала тишину пронзительным воем. Где-то в коридоре закричали, захлопали двери, затопали десятки ног. Свет замигал, потом переключился на аварийный. - Какого чёрта?! - Чжунсок выпрямился, оглядываясь. - Господин, там пожар! - донёсся крик из коридора. - Весь восточный коридор! Надо эвакуироваться! Чжунсок выругался сквозь зубы, отпустил Есана и рванул к двери, на ходу застёгивая штаны. Выскочил, даже не оглянувшись. Есан остался один, распластанный на столе, тяжело дыша. Несколько секунд он просто лежал, чувствуя, как пульсирует боль в разбитой губе, в синяках, в каждой клетке измученного тела. Потом медленно поднялся, дрожащими руками запахивая разорванную рубашку. И тут его взгляд упал на стол. Тайник, встроенный в столешницу, был открыт. Видимо, пьяница в спешке, когда доставал выпивку, забыл его закрыть. Внутри, в бархатном обрамлении, лежали папки, флешки, какие-то диски. А сверху, на самом видном месте - документы со знакомой эмблемой. « Kang Pharmacy ». Контракты. Подпись его отца. Сердце Есана пропустило удар. Он оглянулся на дверь - оттуда доносился шум паники, крики, топот. Сирена выла не переставая. Несколько секунд у него есть. Руки сами потянулись к документам. Он пролистал их, вглядываясь в строки. Даты, суммы, имена. Связь его отца с якудза через Чжунсока. Контрабанда, откаты, нелегальные поставки. Всё, что нужно, чтобы уничтожить и клан Пак, и клан Кан. Есан достал телефон, который чудом остался в кармане, и начал фотографировать. Страница за страницей, лист за листом. Пальцы дрожали, но он не останавливался. Он аккуратно закрыл тайник, поправил бумаги на столе, чтобы не было заметно следов. Проверил, что телефон надёжно спрятан во внутреннем кармане разорванной рубашки. Сирена всё выла. Есан выскользнул в коридор. Там царил настоящий хаос - слуги бегали, охранники метались, кто-то кричал, что пожар в восточном крыле ложный, кто-то - что настоящий. В суматохе на него никто не обращал внимания. Он быстро, стараясь не привлекать внимания, добрался до своей комнаты. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. Достал телефон, посмотрел на фотографии. Доказательства были у него. Оружие против отца, против Чжунсока, против всего мира. В коридоре шум постепенно стихал. Сигнализацию отключили. Кто-то кричал, что это ложная тревога.***
Пар поднимался от глади воды, заволакивая помещение молочно-белой дымкой. Сквозь высокие окна лился мягкий утренний свет, отражаясь в мозаике, выложенной на дне источника. Есан сидел на каменном уступе, погружённый в горячую воду по грудь, и чувствовал, как жар размягчает мышцы, вытягивает боль из затёкшего тела. Вчерашний день выдался долгим. Синяки на бёдрах и коленях уже меняли цвет, но каждое движение всё ещё отзывалось тупой, ноющей болью. Он откинул голову назад, закрыл глаза. Пар ласкал кожу, вода обволакивала, и впервые за долгое время он позволил себе просто быть. Дверь распахнулась с грохотом, разрывая тишину. - Дрянь! Голос Чжунсока эхом разнёсся под высокими сводами. Есан даже не открыл глаза - только усмехнулся уголками губ. Тяжёлые шаги застучали по каменному полу, приближаясь к источнику. Чжунсок стоял на краю бассейна - растрёпанный, в дорогом халате, наброшенном на голое тело, с бешеными глазами. От него разило перегаром и бессонной ночью. В руке он сжимал ремень. - Шлюха, - прошипел он, глядя на Есана с такой ненавистью, что, казалось, вода могла закипеть. - Мало того, что бракованный, так ещё и подстилка для моего сына? Светишь тощей задницей перед всеми. Есан медленно открыл глаза. Спокойно. Без страха. - Я не понимаю, о чём вы, господин. - Не понимаешь?! - Чжунсок шагнул в воду, даже не сняв халат. Ткань намокла, потяжелела, облепила тело. Он подошёл вплотную, нависая над Есаном. - Ты еле на ногах держался. Он схватил Есана за подбородок, сжал пальцы, заставляя поднять голову. В его глазах плескалась ярость. - Ты - моя вещь. Моя личная дырка, которую я буду иметь, когда захочу. И если мой щенок посмел тебя тронуть, я выбью из тебя эту дурь так, что ты будешь просить смерти, став моим личным инкубатором. - Вы уже пробовали, - тихо сказал Есан. - Вчера. Помните? Чжунсок замер. Его лицо дёрнулось. - Ты мне угрожаешь? - Я напоминаю. - Есан говорил ровно, будто о погоде. - Вы можете меня избить. Можете запереть. Можете даже убить. Но мой отец такого не простит. Он не любит, когда его игрушки портят. Чжунсок занёс ремень. - Думаешь, я боюсь твоего папашу? - Нет. - Есан усмехнулся. - Но есть кое-кто пострашнее. - Это кто же? - Якудза. Чжунсок замер. Ремень дрогнул в воздухе. - Что ты несёшь? - Я просто думаю, - Есан лениво повёл плечом, разгоняя воду, - кто страшнее: мой отец или они? И перед кем лучше выставить вас предателем? У вас ведь столько тёмных дел, господин Пак. Контракты, откаты, двойные игры ... Если якудза узнают, что вы собирались их кинуть, они ведь не посмотрят на ваш статус. А может выбрать сразу всех. Сеул погрязнет в крови. Чжунсок побелел. - Ты ... это сделал вчера? Пожар твоих рук дело? - Я знаю достаточно. - Есан посмотрел на него в упор. - И знаю людей, которые умеют узнавать ещё больше. А ещё, господин Пак, хочу вам кое-что сказать. Если со мной что-то случится - если я не выйду на связь в течение часа, - все собранные материалы уйдут по нужным адресам. Так что, если вы решите меня убить или запереть, подумайте, успеете ли вы до того, как информация уйдёт. Ремень медленно опустился. Чжунсок дышал тяжело, сбито, глядя на этого омегу с новым выражением - не ярость, а страх пополам с недоверием. - Чего ты хочешь? - Сделки. - Есан откинулся на каменный бортик, принимая расслабленную позу. - Я выйду за вас замуж. Но на моих условиях. - Каких? - Неприкосновенность. В этом доме ко мне никто не прикоснётся без моего согласия. Ни вы. Ни ваши люди. Никто. Чжунсок скривился. - Ты хочешь, чтобы я сделал тебя неприкосновенным? - Да. И ещё: деньги и власть. Взамен я помогу вам получить от этого брака максимум выгоды. - Ты? - Чжунсок усмехнулся. - Омега? - Я, - спокойно ответил Есан. - Который сейчас держит вас за яйца. И который исчезнет через час, если не даст знать своим людям, что всё в порядке. Так что выбирайте: или вы принимаете мои условия, или завтра утром получат очень интересное досье. Чжунсок молчал. В его глазах металась буря. - Допустим, я соглашусь, - процедил он. - Но это не значит, что я буду тебе прислуживать. - О, нет. - Есан усмехнулся. - Прислуживать вы будете прямо сейчас. - Что? - Помойте мне ноги. Для закрепления ваших намерений. На секунду воцарилась мёртвая тишина. Чжунсок смотрел на него так, будто у того выросла вторая голова. Потом его лицо исказилось гримасой отвращения. - Ты ... ты с ума сошёл? - Нисколько. - Есан лениво вытянул из воды ступню. Вода стекала по бледной коже, собираясь каплями на пальцах. - Я хочу проверить, готовы ли вы к семейной жизни. Готовы ли вы слушать своего мужа. Или вы думали, что после свадьбы всё будет по-вашему? - Я не буду мыть ноги какому-то ... - Час, господин Пак. - Есан посмотрел на часы на стене. - У вас осталось пятьдесят минут. Чжунсок замер. Посмотрел на часы, потом на Есана, потом снова на часы. В его глазах бушевала ярость, унижение, страх. Он смотрел на этого омегу, который ещё вчера был просто вещью, игрушкой, товаром, а сегодня сидел в горячем источнике и смотрел на него с таким спокойным превосходством, что хотелось провалиться сквозь землю. - Хорошо, - выдохнул он сквозь зубы. - Хорошо, чёрт с тобой. Он опустился на колени. Край каменного бассейна впился в колени, халат намок окончательно, но он даже не заметил боли. Протянул руку к ноге Есана. - Не так, - остановил его Есан. - Сначала снимите халат. Негоже в одежде воду мутить. Чжунсок замер. Потом, дрожа от ярости, скинул халат. Остался голым, стоя на коленях у края воды. - Теперь мойте. Он взял ногу Есана в руки. Кожа была горячей, скользкой от воды. Чжунсок провёл пальцами по ступне, смывая несуществующую грязь. Каждое движение давалось с трудом - руки тряслись, дыхание сбивалось. - Хорошо, - сказал Есан, откидываясь на каменный бортик. - Продолжайте. Чжунсок мыл его ноги. Молча, тяжело дыша, сжигаемый унижением. А Есан лежал в горячей воде, чувствуя, как напряжение уходит из тела, и думал о том, что это только начало. Когда Пак закончил, он поднял на него глаза. В них плескалась такая ненависть, что, казалось, вода могла закипеть. Руки его дрожали - то ли от холода, то ли от едва сдерживаемой ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел на Есана взглядом, которым смотрят на врага, которого поклялись уничтожить. - Ты ... ты заплатишь за это, - прохрипел он. - Обязательно. - Есан усмехнулся. - Но не сейчас. Чжунсок встал, накинул халат. Уже у двери обернулся. - Запомни, - процедил он. - В этом доме ты будешь неприкосновенным. Никто не тронет тебя без твоего согласия. Я даю тебе слово. - Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, страшное. - Но если ты попытаешься меня обмануть ... если я узнаю, что ты играешь со мной в свои игры ... я запру тебя в подвале так, что ты света белого не увидишь. Ты станешь моим личным узником, и никто - слышишь? - НИКТО не посмеет вмешаться. Ты будешь моей вещью. Даже у мокрицы судьба будет лучше твоей. И никто не узнает, где ты. Никакой связи с внешним миром. Никаких часов. Никаких " если я не выйду на связь ". Ты просто исчезнешь для всех. И если меня убьют, то ты умрешь от голода во тьме. Есан смотрел на него спокойно. - Я понял, господин Пак. Чжунсок вылетел из источника, даже не оглянувшись. Кан остался один. Смотрел на воду, на своё отражение, на лёгкую рябь от движений. Потом провёл пальцем по синяку на бедре, поморщился от боли и улыбнулся. Есан медленно поднялся из воды с трудом, но уже было гораздо легче. Обернулся полотенцем, прошёл к скамье, где оставил телефон. Пальцы, ещё влажные, скользили по экрану. Он набрал короткое сообщение Уену: « Я в порядке. Договор подтверждаю. Выходи на связь с Субином самостоятельно. Дальше по плану ». Отправил. Стер историю. Ровно в этот момент дверь распахнулась. Четверо охранников в чёрном вошли в помещение, даже не потрудившись постучать. И в тот же миг его пальцы разжались. Телефон с тихим плеском ушёл под воду, исчезая в мутной глубине источника. Есан даже не посмотрел, куда он упал - просто развернулся и шагнул навстречу охранникам с полотенцем в руках. - Кан Есан-щи, - произнёс управляющий, выходя вперёд, - по распоряжению господина Пака вы отныне находитесь под домашним арестом. Ваши личные вещи будут изъяты. Средства связи - тоже. Пройдёмте. Есан усмехнулся. Медленно, очень медленно, он промокнул лицо полотенцем, встречая взгляд управляющего с тем спокойным превосходством, которое так бесило Чжунсока. - А полотенце оставят? Или мне так и ходить? Управляющий дёрнул щекой. - Ваши вещи доставят в комнату. Следуйте за нами. Охранники взяли его под руки - не грубо, но достаточно жёстко, чтобы стало ясно: сопротивление бесполезно. Есан позволил себя вести. На пороге обернулся, бросил взгляд на источник, где под водой уже не было видно утонувшего телефона. - Красивое место, - заметил он будто бы между прочим. - Жаль, что больше не удастся тут побыть. - Это зависит только от вас, - процедил управляющий. - Нет. - Есан улыбнулся - той самой холодной, спокойной улыбкой. - Это зависит от того, кто выиграет. Его повели по коридорам особняка. Слуги шарахались в стороны, провожая взглядами - любопытными, испуганными, злорадными. Есан шёл с высоко поднятой головой, не глядя по сторонам. Каждый шаг отдавался болью в синяках, но он нёс эту боль как трофей. В его комнате уже хозяйничали. Вещи выносили, перетряхивали, проверяли. Есан смотрел на это с отстранённым любопытством. - Где телефон? - спросил охранник, протягивая руку. - В источнике, - пожал плечами Есан. - Утонул. Не уследил. Охранник нахмурился, но спорить не стал. - Вы понимаете, что это значит? - спросил управляющий, подходя ближе. - Меня запирают, - пожал плечами Есан. - Ничего нового. - Вас никто не увидит. Никто не услышит. Вы исчезнете для мира. - Для мира? - Есан усмехнулся. - Для мира я всегда был никем. Его завели в комнату, которая оказалась даже меньше предыдущей. Окно забрали решёткой. Дверь - массивная, с электронным замком. Никаких острых предметов. Никакой связи. - Располагайтесь, - бросил управляющий и вышел. - Мы еще вернемся. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Есан остался один. Прошёл к кровати, сел на край. И улыбнулся. - Игра продолжается, - прошептал он. - Посмотрим, кто кого перехитрит.***
Дверь подвала не открывали трое суток. Субин влетел внутрь, едва не сбив с петель останки замка - тяжёлая стальная створка подалась под напором тех, кто шёл за ним. Сзади уже слышались шаги его людей, топот ног по бетонной лестнице, но он не оборачивался. Всё, что он видел - это фигуру, скорчившуюся в углу на грязном матрасе. - Есан ... Голос сорвался. Он рванул вперёд, упал на колени рядом, и руки сами потянулись к этому изломанному телу. Есан не реагировал. Он сидел, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел куда-то в пустоту. Лицо было залито кровью - рассечённая бровь, разбитая губа, на скуле багровел огромный синяк. Глаза - открытые, но пустые, невидящие. Одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проглядывала кожа, покрытая синяками, ссадинами, следами от верёвок и чьих-то следов. Пальцы на ногах были вывернуты под неестественными углами - переломаны методично, с особой жестокостью, чтобы он не мог не то что ходить - даже пошевелиться без дикой боли. Некоторые фаланги распухли до размеров сливы, кожа на них лопнула, запёкшаяся кровь чернела в складках. Субин замер, не в силах поверить своим глазам. Перед ним был не тот холодный, несгибаемый омега, который укладывал всех на колени. Перед ним была останки личности. - Есан, - прошептал он снова, касаясь его щеки. Кожа была холодной, слишком холодной. - Есан, посмотри на меня. Взгляд Есана медленно, очень медленно, сфокусировался. В нём мелькнуло что-то - узнавание? Или только отражение? - Су ... бин, - выдохнул он. Голос был хриплым, сбитым, почти неразборчивым. - Ты ... тут. - Я жив. - Субин сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. - Я здесь. Всё кончено. Отец мёртв. Я пришёл за тобой. - Уен ... - Есан дёрнулся, пытаясь приподняться, и застонал от боли. - Уен ... он ... - Всё хорошо, - перебил Субин, хотя сам не знал, хорошо ли. - Он в безопасности. Он всё передал. Якудза с нами. Мы пришли. - Я знал, - прошептал Есан, и на его разбитых губах мелькнуло подобие улыбки. - Я знал ... что он не бросит. Субин смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри всё разрывается. Этот человек, который лежал здесь трое суток, которого насиловали, избивали, пытали - он всё ещё верил. Верил в друзей. Верил в план. Верил, что всё будет хорошо. - Есан, - выдохнул он, прижимая его к себе, - Есан, прости меня. Прости, что я не пришёл раньше. Прости, что позволил этому случиться. Это всё снова устроил ты, от меня нужно было лишь согласие. Я ... я всё сделаю. Всё, что ты захочешь. Только ... только не уходи. Пожалуйста. Есан вздрогнул в его руках. Медленно, с огромным трудом, он поднял руку и коснулся щеки Субина. Пальцы были холодными, дрожащими, в кровоподтёках. - Не надо ... плакать, - выдохнул он. - Всё ... позади, план выполнен. - К чёрту план! - выкрикнул Субин. - К чёрту всё! Я уже убил отца. Я уничтожу всех, кто это сделал. Только скажи мне, что тебе нужно. Скажи, что я могу сделать. Есан смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах, залитых кровью, пустых и одновременно полных, мелькнуло что-то - та самая искра, которую Субин успел полюбить. - Я ... хочу ... - Есан закашлялся, выплёвывая кровь. - Хочу поступить ... в университет. Субин замер. - Что? - Университет, - повторил Есан, и на его разбитых губах снова появилась улыбка. - Простой ... человеческий ... университет. Просто ... учиться. Субин смотрел на него, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Этот человек - мечтал о самом обычном, самом нормальном, самом человеческом желании. - Хорошо, - выдохнул Субин. - Хорошо. Я сделаю. Я всё сделаю. Ты поступишь. Ты будешь учиться. Ты будешь жить нормальной жизнью. Только ... буль целым, - прошептал Субин, прижимая его крепче. - Пожалуйста. Есан усмехнулся - тихо, почти беззвучно. Его веки дрогнули, начали закрываться. - Уен ... передай ... что я ... - Сам передашь, - перебил Субин. - Слышишь? Сам. Ты не сдашься. Ты сильный. Ты всегда был сильным. - Устал, - выдохнул Есан. - Просто ... устал. Я отдохну? И отключился, обмякнув в его руках. Субин замер на секунду, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в бездну. Потом прижал ухо к груди Есана. Сердце билось. Слабо, едва слышно, но билось.***
Свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на пол длинными золотистыми полосами. В комнате пахло лекарствами, чистым бельём и тем особенным, уютным запахом, который бывает только в местах, где за ранеными ухаживают с любовью, легкий флер клубники с корицей завершал это произведение. Есан сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Ноги, закованные в гипс до самых колен, покоились на специальной подставке - переломанные пальцы срастались медленно, болезненно, каждую ночь напоминая о себе тупой, ноющей пульсацией. На лице ещё держались жёлто-зелёные следы от синяков, ссадины затянулись тонкой розовой кожей, но в глазах уже появилась та ясность. В дверь постучали - коротко, неуверенно. - Войдите. Субин появился на пороге. В руках - пакет с фруктами и какой-то свёрток. Одет просто, по-домашнему, без обычной своей альфьей брони. Под глазами - тени, на лице - виноватое выражение, которое он даже не пытался скрыть. - Пришёл, - сказал он вместо приветствия. - Вижу. Субин прошёл в комнату, поставил пакет на тумбочку. Помялся, не зная, куда себя деть. Из кухни донесся крик младшего омеги, что пусть идет к больному, он пока занят едой. - Уен сказал, тебе лучше. Что уже ... разговариваешь. - Я всегда разговаривал. Просто не с тобой. Субин дёрнулся, но промолчал. Опустился на стул у кровати, всё ещё не решаясь поднять глаза. - Субин. - Что? - Вывези меня на балкон. Тот поднял голову. В глазах мелькнуло удивление. - Там ветер. Холодно. - Я устал вечно в четырех стенах. Хочу подышать. Субин смотрел на него долго. Потом кивнул, подошёл к кровати. Осторожно, очень осторожно, подхватил Есана на руки - стараясь не задеть гипс, не причинить лишней боли. Тот даже не поморщился - только обхватил его за шею здоровой рукой и прикрыл глаза. - Ты лёгкий, - выдохнул Субин, вынося его в коридор. - Это потому что меня три недели кормили только бульоном и угрызениями совести. Альфе не нашлось, что ответить. Балкон оказался маленьким, зато с видом на заходящее солнце. Субин аккуратно опустил Есана в плетёное кресло, подоткнул плед, укутал ноги. Сам сел прямо на холодный пол, прислонившись спиной к перилам, у самых ног Есана. - Зачем ты так? - спросил Есан. - Пол холодный. - Мне не привыкать. Они помолчали. Ветер шевелил волосы, приносил запах вечернего города - выхлопные газы, цветы с чьего-то балкона, далёкую музыку. - Я всё думал, - начал Субин, глядя куда-то в сторону, - что ты захочешь. Что тебе нужно. И понял, что не знаю. - О чём ты? - О том, что дальше. Ты можешь выбрать любой университет. Любой город. Я всё устрою. Деньги, связи, документы - всё что хочешь. Есан усмехнулся. - Ты думаешь, я хочу, чтобы мне всё подали на блюдечке? - Я думаю, ты заслужил право выбирать. - Вот именно - выбирать. - Есан посмотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было злости, только усталое, спокойное понимание. - Я буду сдавать экзамены сам. Сунын. Как все нормальные люди. Субин поднял голову. - Но ты же ... в интернате омег их не сдают. У тебя нет подготовки. - Значит, буду готовиться. Уен поможет. - Есан усмехнулся. - Я поступлю туда, куда смогу поступить. Без твоих связей, без имени. Просто поступлю. Мне лишь нужны будут деньги, чтобы сконцентрироваться на учебе. Субин смотрел на него долго. В его глазах плескалось что-то - восхищение? Неверие? Тоска? - А потом? - А потом - буду учиться. Жить. Дышать. - Есан провёл рукой по гипсу. - Когда эти штуки снимут, конечно. - Я не о том. - А о чём? Субин молчал. Смотрел на свои руки, на шрамы, на въевшуюся в кожу грязь, которой давно уже не было. - О нас, - выдохнул он наконец. - О том, что будет с нами. - Субин. - Голос Есана стал тише, но твёрже. - Ты теперь глава клана Пак. У тебя куча дел, обязательств, врагов. А я ... я буду учиться. Мы будем видеться. Помогать друг другу. Я ведь всё это заварил - значит, буду помогать и дальше. Но не для того я столько вытерпел, чтобы снова стать чьей-то вещью. Даже твоей. - Ты не вещь. - Знаю. Поэтому и говорю. Субин опустил голову ему на колени - туда, где под пледом угадывались очертания гипса. Есан не отдёрнул ногу. Даже через ткань и гипс чувствовалось тепло. - Я буду ждать, - прошептал Субин. - Сколько скажешь. - Субин. - М-м-м? - Спасибо. - За что? - За то, что сидишь сейчас здесь, как побитая собака, и слушаешь мой бред. Субин поднял голову. В его глазах блестело что-то - то ли слёзы, то ли отражение заката. - Ты не бред. Ты самое правильное, что было в моей жизни. - Пафосно. - Правдиво. Дверь на балкон распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель. - Вы с ума сошли?! - Уен влетел наружу, размахивая полотенцем. - Больной на сквозняке! Три недели из могилы вытаскивали, а теперь хотите, чтобы он ещё и воспаление лёгких схватил?! Он накинул на Есана ещё одно одеяло, глядя на Субина с таким возмущением, будто тот лично притащил сюда ураган. - А ты чего на полу сидишь? Встань давай, простудишься - кто мне помогать с ним будет? Субин послушно поднялся, пряча улыбку. - Уен ... - Никаких « Уен »! В комнату оба! Живо! Есан усмехнулся, глядя на эту картину. Субин с виноватым видом, Уен с полотенцем наперевес, закат, догорающий за перилами. - Идём, - сказал он, протягивая руку Субину. - А то этот тиран нас тут переломает. Субин взял его снова на руки, остановившись в дверях. - Ты чего улыбаешься? - спросил Субин, заметив его выражение. - Так. - Есан покачал головой. - Думаю, что, наверное, у меня есть шанс. - На что? - На нормальную жизнь. Они вошли в комнату. Уен уже хозяйничал, закрывая балконную дверь и бормоча что-то про безответственных альф, которым лишь бы романтику на холоде разводить. - Ужин через полчаса! - крикнул он из кухни. - И чтоб оба были как штык! Пак уложил Есана обратно на кровать, поправил подушки. Есан поймал его руку, задержал. - Субин. - Что? - Ты правда будешь ждать? - Сколько скажешь. Есан посмотрел на него мученическим взглядом. Потом кивнул. Теперь ждет не только он сам. - Тогда жди, Дориан.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!