Вернутся к фанфику

То, что должно было случиться.

11 марта 2026, 23:30

Настоящее.

Четвёртый подземный уровень Kang Farmacy.

Стерильная тишина подземного этажа нарушалась лишь мерным гулом вентиляции и редкими сигналами аппаратуры. Здесь, глубоко под землёй, где не было окон, не существовало ни дня, ни ночи - только бесконечный искусственный свет, отражающийся от белых кафельных стен, и запах антисептика, въевшийся в каждую пору. Кан Рюсан стоял перед монитором, на котором застыло изображение с камеры наблюдения: чёрная машина, летящая на бешеной скорости прямо в ворота его особняка. На заднем плане - вспышка взрыва, разлетающиеся обломки, фигура, кубарем катящаяся по асфальту. Он смотрел на это уже десятый раз. Молча. Неподвижно. Только пальцы, сжимающие край стола, побелели до синевы, только в запахе хвои, всегда сопровождавшем его, появилась та особая, морозная свежесть, которая бывает перед бурей. Профессор Ли стоял в двух шагах, вжав голову в плечи. Он знал этот взгляд. Знал, что после таких новостей лучше быть невидимым. - Он сгруппировался, - произнёс Рюсан, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, почти задумчиво. - Выпрыгнул за секунду до удара. Рассчитал скорость, траекторию, точку приземления. Мой сын. Ли молчал, не зная, ждут ли от него ответа. - Сколько лет мы за ним наблюдаем? - спросил Рюсан, по-прежнему глядя на экран. - После операции. - И что мы видели всё это время? - Ничего, господин. Нулевые показатели. - А теперь? Рюсан наконец повернулся. В его глазах не было ярости - только холодный, изучающий интерес, от которого у Ли по спине пробежал холодок. И странное удовлетворение. Будто он именно этого и ждал. - Он сорвался, - сказал Рюсан, и в голосе проскользнуло что-то похожее на гордость. - Впервые. Он позволил себе эмоции. Гнев. Отчаяние. Ярость. - Это ... это опасно, господин. - Опасно? - Рюсан усмехнулся - коротко, без тени веселья. - Это прекрасно. Ты понимаешь, Ли? Он очнулся, начал чувствовать. А значит, наш образец активизировался. Он подошёл к столу, где лежала тонкая папка. Пролистал несколько страниц, но Ли заметил - взгляд Рюсана скользил по бумагам рассеянно. Мысли его были далеко. - Он взял машину этого Сон Минги, - продолжил Рюсан, будто размышляя вслух. - Протаранил мои ворота. Чуть не убил себя. И ушёл. Красиво. Глупо. Эффектно. Именно так поступает омега, который не умеет справляться с эмоциями. - Что будем делать, господин? - Ждать. Вы же сами говорили, что нам нужен не только он. Он подошёл к прозрачной перегородке, за которой виднелась операционная. Там, в стерильном свете, лежало тело - очередной объект. Рюсан смотрел на него долго, потом перевёл взгляд на монитор с застывшим кадром взрыва. - Ли. - Да, господин? - Докладывай по основному проекту. Профессор Ли вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Подошёл к другому монитору, вывел на экран графики и отчёты. - Шестьдесят три операции, господин. Сорок семь успешных. Технология отточена до идеала. - Но? - Рюсан даже не обернулся. - Но без главного образца мы не продвинемся дальше. - Ли развёл руками. - Всё, что можно было сделать на промежуточном материале, мы сделали. Чтобы завершить проект, нужен финальный этап. - Когда? - Скоро. - Ли покосился на дополнительный экран, где мелькали кадры наружного наблюдения. - Если наши расчёты верны, в ближайшие месяцы мы получим то, что нужно. И еще год для разработки на постоянную подачу и выход на рынок. Рюсан проследил за его взглядом. На экране мелькнула фигура - та самая, что несколько часов назад выпрыгивала из горящей машины. - Где он сейчас? - голос Рюсана звучал ровно, почти спокойно. - Мы ... мы потеряли его после взрыва. Камеры в том районе вышли из строя, но, судя по маршруту, он направился в сторону кладбища. - Кладбища. - Рюсан усмехнулся. - К матери. Почтил память. Усильте наблюдение. За ним, за его окружением, за всеми, с кем он может контактировать. - А если он попытается скрыться? Рюсан усмехнулся - коротко, без тени веселья. - Он не скроется. Он только начал. Ему нужно время, чтобы осознать, что происходит. А время ... время работает на нас. Наконец-то ты стал живым, - прошептал он. - Жаль, что ненадолго.

***

02:13. Кладбище. XYMPHONY - Xdinary Heroes.

В тот момент, как ты вошел в мою жизнь, Раздался слабый, тихий звук. Незаметный, едва слышный.

Откуда он исходит? Мой мир, наполненный тишиной, Когда-то был просто шумом, А теперь перевернулся в одночасье.

Он замер. Нажать? Не нажать? Палец завис над кнопкой. - Ты с ума сошёл? - прошипел он в трубку, и голос сорвался от боли в рёбрах. - Два часа ночи. - Есан... - голос Сана был пьяным, сбивчивым, незнакомым. Но когда он услышал этот низкий, чуть хриплый со сна голос, в нём что-то дрогнуло. - Какой у тебя красивый голос. Ты знаешь? Всегда знал, но сейчас особенно. - Сан, ты пьян. - Немного. - Сан усмехнулся. - Ладно, много. Но это неважно. Ты даже злишься красиво. Есан попытался сесть ровнее и зашипел - боль в боку прострелила так, что потемнело в глазах. Он зажал рот рукой, чтобы Сан не услышал. - Зачем звонишь? - Скучаю. - Сан говорил с той особенной хрипотцой, от которой у Есана всегда подкашивались колени. - Хочу услышать твой голос. Хочу представить, что ты рядом. - Ты знаешь, сколько времени? - Знаю. И знаю, где я. - Сан замолчал на секунду. - Я у себя. В пентхаусе. Сижу на полу у стены. - У какой стены? - Где наши имена. - Голос Сана дрогнул. - Помнишь? Мы выцарапали их, когда были детьми. « Уен, Сан, Есан ». Я потом велел вырезать этот кусок стены из того старого дома и вмуровать сюда. Чтобы всегда было перед глазами. В трубке было слышно, как он проводит пальцами по чему-то шершавому - по буквам, по камню. - Я сейчас трогаю их, - прошептал Сан. - Твоё имя. Оно такое же твёрдое, как ты. И такое же красивое. Есан зажмурился. Боль в боку пульсировала в такт сердцу. Каждое слово Сана отдавалось где-то глубоко внутри, и это было невыносимо - смешивать эту боль, эту нежность и физическую агонию, которая разрывала его рёбра. - Знаешь, я ведь всегда думал, что буду твоим принцем на белом коне, - продолжил Сан, и голос его задрожал. - Что приеду, спасу тебя, и мы будем жить долго и счастливо. А теперь ... теперь я тот, кто лишает детей их родителей. Я убийца, Есан. Я сталкер, который вырезал кусок стены из чужого дома, чтобы хранить у себя эту херню. Ты понимаешь, какой я больной? Есан слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Этот человек, который сейчас плакал в трубку, был тем самым мальчишкой с крыши. Тем, кто обещал его защищать. И он действительно ждал. Все семнадцать лет. - Сан ... - Дай сказать! - Сан всхлипнул. - Мы виделись уже несколько раз, а ни разу не говорили нормально! Всё время - недосвидания, ни разу про прошлое. А мы? Послышался глухой удар - бутылка об пол. Звук разбитого стекла рассыпался по комнате. - Я так устал, - выдохнул Сан. - Так устал быть сильным. Быть тем, кто всё контролирует. А сейчас я сижу здесь, пьяный в стельку, и не знаю, как жить дальше. Есан слышал его дыхание - тяжёлое, рваное, со всхлипами. И внутри у самого всё дрожало. Хотелось что-то сказать, успокоить, но слова застревали в горле. И ещё эта боль в рёбрах, напоминающая, что он сам - развалина. - И ещё ... - голос Сана сорвался. - Ты знаешь, что я чувствовал твою боль все эти годы? Каждый раз, когда тебе было плохо. Каждый раз, когда ты был в опасности. Я просыпался ночью и знал, что с тобой что-то случилось. А сегодня ... сегодня я чуть с ума не сошёл. Такая резкая боль, будто рёбра ломают. Я думал, ты умираешь. Поэтому и напился. Не мог больше терпеть. Есан замер. Внутри всё похолодело. Он прижал руку к боку, туда, где пульсировала боль от падения. Сан чувствовал это. Прямо сейчас. Всю дорогу. - Ты ... ты всё это время знал? - Не всё. - Сан усмехнулся горько. - Только боль. Только когда тебе было плохо. Я не знал, что именно с тобой, не знал, где ты. Но я знал, что ты страдаешь. И ничего не мог сделать. Он слушал его сбивчивый голос, и вдруг понял - сегодняшняя боль в рёбрах, от которой он еле дышал всю дорогу до кладбища, для Сана была не просто болью. Она была криком. Который тот слышал, даже находясь за много километров. Который привёл его к бутылке. Есан опустил глаза на свои руки. Разбитые костяшки, въевшаяся в кожу чужая кровь, грязь. И где-то глубоко, под слоями всего этого - пульсирующий страх. Не за себя. За него. И снова чувства берут власть. - Я хотел защитить тебя, - прошептал Сан. - А вместо этого пометил, как вещь, и оставил одну страдать. Я чудовище, Есан. Самое настоящее чудовище. - Заткнись. - Что? - Заткнись, - повторил Есан, и голос его дрогнул. Он сам не понимал, что чувствует. Слишком много информации. Слишком много боли. Слишком много всего сразу. - Ты не чудовище. Ты идиот. Сан всхлипнул. - Я ... - Молчи. - Есан провёл рукой по лицу. - Просто молчи. Дыши. Сан дышал. В трубке было слышно, как он пытается выровнять дыхание. - Я не знаю, что с этим делать, - тихо сказал Есан. - Всё, что ты говоришь ... я не знаю, как это принять. - Ты уйдёшь? - Нет. - Есан покачал головой. - Но мне нужно время. - Я понимаю. - Ты понимаешь? - Есан усмехнулся горько. - Ты пьян, Сан. Ты завтра можешь не вспомнить этот разговор. - Вспомню. - Сан говорил твёрже. - Каждое слово вспомню. - Посмотрим. Они молчали. В трубке было слышно только дыхание. Есан прижал руку к боку - боль не отпускала, становилась только сильнее. - Я приеду, - сказал он. - Нет. - Сан покачал головой. - Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. - Я уже вижу. По голосу. - Есан ... - Я приеду. - Не надо. - Сан, угомонись и скажи адрес. Сан назвал. Сквозь всхлипы, сквозь сбитое дыхание. - Жди, - сказал Есан и отключился. Он сидел неподвижно несколько секунд, глядя на погасший экран. Потом попытался встать - и чуть не рухнул обратно. Боль в боку прострелила так, что перед глазами поплыли чёрные пятна. Он замер, пережидая, вцепившись в надгробие матери. - Прости, - прошептал он. - Я скоро вернусь. Дрожащими пальцами он набрал другой номер. - Уен, - выдохнул он в трубку, когда на том конце ответили сонное « алло ». - Мне нужен хороший травматолог. Прямо сейчас. - Ебануться, - Уен мгновенно проснулся. - Что случилось? Ты где? Ты в порядке? - Я в порядке. - Есан скривился от боли. - Почти. Скажи, есть у тебя кто-то? Нормальный, тихий, без лишних вопросов? - Есть один. Старый знакомый. Я ему доверяю. - Уен зашуршал одеждой. - Диктуй адрес, я за тобой приеду. - Нет. Не надо. Я сам доберусь. Просто скинь контакт. - Есан ... - Скинь контакт. - Голос его дрогнул от боли. - Я должен ... я должен привести себя в порядок. Он не должен меня таким видеть. Уен молчал несколько секунд. Потом вздохнул. - Понял. Сейчас скину. Только, Есан ... - Что? - Ты как? По-настоящему. Есан посмотрел на свои разбитые руки, на кровь, на распухшие пальцы. - Жить буду. - Он усмехнулся. - Кажется. - Держись. Я на связи. - Знаю. Он шёл. Потому что знал: где-то там, в пентхаусе, сидит человек, который ждал его, как и разговор, который они откладывали. И он должен прийти к нему не развалиной. А сначала - привести себя в порядок. Чтобы утешал не его, а он сам.

***

Через час. Апартаменты Сана.

Есан толкнул дверь плечом - рука всё ещё плохо слушалась после того, как врач вправлял вывихнутые пальцы, - и шагнул внутрь. В нос ударил тяжёлый запах. Кожа, мускус, апельсины - и поверх всего тошнотворная сладость перегара, металлическая горечь крови, кислый дух отчаяния, въевшийся в каждую складку штор, в каждую портьеру, в сам воздух. В гостиной горел только тусклый свет от панорамных окон - ночной Сеул развернулся за стеклом миллионами огней, равнодушный, чужой, красивый. На полу валялись осколки стекла, лужицы виски поблёскивали в полумраке, пара опрокинутых стульев довершали картину недавнего шторма. Внутри проносится короткая мысль, будто он уже видел подобное. Сан сидел в углу, прижавшись спиной к стене. К обычной белой стене, подальше от всего. Ноги раскинуты, словно он был тряпичным, голова запрокинута, будто он искал звезды. Он не шевелился. У Кана промелькнула мысль, что он уже сталкивался с подобными. Альфа повернул голову. Глаза у него были красные, опухшие, дикие. Рубашка расстёгнута, на груди темнели пятна. Волосы слиплись от пота и слёз. Он смотрел на Есана и, кажется, не верил своим глазам. А потом его взгляд упал на руки. Пальцы правой - два в лубках, торчащих из-под марли, туго замотанных белым бинтом. Левая - вся перехвачена бинтами, скрывающими разбитые костяшки. Из-под широкого рукава мешковатой толстовки выглядывала полоска бинта на запястье. Другой край толстовки скрывал рёбра, но Сан заметил, как Есан при каждом вдохе чуть заметно смещает центр тяжести, стараясь не дышать глубоко. Сан смотрел на это и не мог вымолвить ни слова. - Ты ... - голос сел, пришлось прокашляться. - Ты пришёл. Он рванул с места - так резко, что порезанная нога подломилась, и он едва не рухнул на осколки, но даже не заметил боли, не услышал хруста стекла под босой ступнёй. Кровь брызнула на пол, оставляя за ним тёмный, рваный след - пунктир отчаяния, которым он прочертил путь через всю комнату. Вскочил, пошатываясь, и через секунду уже врезался в Есана, вцепившись в него так, будто за спиной разверзлась бездна и только это тело могло удержать его на краю. Пальцы впились в ткань футболки, сминая её, вжимаясь в спину, в лопатки, в рёбра - он хватался за Есана жадно, слепо, не разбирая, где больно, где нет, потому что внутри него самого всё кричало: держи, не отпускай, иначе упадёшь и не встанешь. Как утопающий, выброшенный волной на берег и вцепившийся в мокрый песок - единственное твёрдое в этом мире, что не даст уйти обратно в темноту. Он ткнулся лицом в плечо Есана, вдохнул - судорожно, со всхлипом - и замер, боясь пошевелиться, боясь, что если отпустит хоть на мгновение, этот миг окажется иллюзией, а наяву останется только пустая квартира и разбитая бутылка на полу. - Ты пришёл, - выдохнул он в плечо, и голос его дрожал, срывался, ломался. - Ты пришёл, ты пришёл, ты пришёл ... Есан замер. Руки Сана сжимали его так, будто от этого зависела жизнь. Всё тело альфы дрожало - мелко, неконтролируемо, отчаянно. От него разило виски, потом, кровью и этим кислым запахом, от которого у Есана самого щипало в носу и сжималось сердце. Сан всхлипнул ему в плечо. Вцепился ещё крепче, зарылся лицом в его шею, вдохнул жадно, глубоко. Есан чувствовал, как ходят ходуном лопатки, как дрожит это сильное тело, и внутри, там, где всегда было холодно и пусто, разрасталось что-то тяжёлое, горячее, почти невыносимое. Он сосредоточился. Вспомнил те вечера на набережной. Успокаивающий. Тёплый. Обволакивающий. Представил, как внутри разливается что-то мягкое, зелёное, свежее - мелисса, та самая, что Сан называл якорем. Представил, что этот запах окутывает их обоих, как одеяло, как та стена, за которой безопасно. Это было трудно, когда он и так был разбитым сосудом, взорвавшимся от ярости, когда ему снова заставлять себя думать об этом. Но видеть свою первую любовь в таком состоянии заставляло сердце пропускать удары из-за яда сожаления. Виноград ушёл на второй план. Есан выдохнул, и его феромоны изменились. Он чувствовал, как они текут от него к Сану, обволакивают, успокаивают дрожь. Пришлось уцепиться за эту тонкую нить желания помочь. Сан вздрогнул. Вдохнул - и замер. Потом ещё глубже. И ещё. Его пальцы, вцепившиеся в футболку Есана, чуть расслабились, но он не отрывался от шеи, продолжал вдыхать, будто наконец-то получил то, чего был лишён все эти годы. Как человек, задыхавшийся в пустоте и вдруг нашедший кислород. А потом из его груди вырвался звук - глухой, сдавленный, страшный. Не всхлип - рыдание. Настоящее, рваное, выворачивающее наизнанку. Оно родилось где-то глубоко, прорвалось сквозь стиснутые зубы и затрясло всё тело - крупно, неконтролируемо, отчаянно. Сан зарыдал в его шею - громко, навзрыд, как ребёнок, который слишком долго держался и наконец сломался. Он не говорил ничего. Только дышал - сквозь слёзы, сквозь этот душащий ком в горле. Только прижимался всё теснее, зарываясь носом в кожу, и мелкая дрожь постепенно сменялась этими судорожными, глубокими сотрясениями. Есан чувствовал, как намокает его шея, как по спине Сана ходят ходуном лопатки, как пальцы то впиваются в футболку, то разжимаются - будто он боялся поверить, что это реальность, и в то же время боялся отпустить. Омега молчал. Гладил его по спине - медленно, осторожно, боясь спугнуть эту хрупкую тишину. Он чувствовал, как с каждым его движением, с каждым вдохом, пропитанным мелиссой, Чхве становится спокойнее, но рыдания не стихали - они просто становились тише, уходили глубже, превращаясь в то, что можно пережить. Во все годы учения ему говорили, что должен защищать альфа, что омега лишь сглаживает углы и подстраивается. Он и так считал это глупостью, но чувство правильности, что он готов заставить мир сотрясаться за каждый сорванный вздох истинного, заставляло сжимать кулаки, а мышцы наливаться свинцом. Но парень поднимает руки, смотря на свои разбитые костяшки. И так подарено слишком много разрушения. Он должен сделать то, что не умеет. Почти слышит хруст разжавшихся пальцев, ладони накрывают спину, обнимает в ответ. Что-то щёлкнуло - физический контакт всегда давался с трудом, особенно подобный. И тогда руки оглаживают плечи, спускаются ниже, под пальцами перекатывались мышцы, которые чуть не вздрагивали от его касаний, будто он приглаживал шерсть вздыбившегося кота. И тогда он позволяет себе также отчаянно вцепиться, кряхтя от своей сдавленной грудной клетки. И эта секунда запечатляется, становясь вечной - оцепенение уходит, и всё становится на свои места. Рыдания Сана постепенно стихали, переходя во всхлипы, во влажное, прерывистое дыхание у его шеи. Есан продолжал гладить его по спине, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце - быстро, но уже не так отчаянно. И в этой тишине, в этом запахе, в этом сплетении тел рождалось что-то новое - то, чего не было никогда. Настоящее. - Я не могу больше, - выдохнул Сан в его шею, и голос был глухой, сдавленный. - Я так устал быть сильным. Быть тем, кто всё контролирует. Я больше не могу, Есан. - У меня такое было. - Ты не знаешь. - Сан замотал головой, не отрываясь от него. - Ты не знаешь, каково это - чувствовать твою боль и ничего не делать. Знать, что ты страдаешь, и быть бессильным. Я каждую ночь просыпался от того, что тебе плохо. Каждую ночь, Есан. - Я здесь. - Сегодня, - выдохнул Сан ему в шею, и слова обжигали влажным, горячим дыханием. - Когда ты упал. Я был здесь, готовил, и вдруг такая боль - думал, тебя сбила машина. В глазах потемнело, ноги подкосились. Я сразу понял - это ты. Ты всегда так приходишь. Резко, внезапно, вышибая дыхание. И сегодня ... сегодня я думал, что ты умираешь. Что я опоздал. Что всё, ради чего я жил, просто исчезнет. Обзвонил всех, узнал о беспорядке у Рюсана. Подумал, что он тебя схватил и ты пытался сбежать. Я был готов ломиться напролом … уже спускался, как позвонили, подтвердив, что ты не там. И ты … опять не отвечал. - Я здесь, - повторил Есан. - Я пришёл. - Я чудовище. - Голос Сана сорвался на хрип. - Я чудовище, Есан. Я пометил тебя и бросил. Я убивал, был готов это сделать снова, не раздумывая, врал, я стал тем, кого ненавижу. А ты ... ты всё это время страдал один. И я ничего не сделал. Внутри поднимается что-то странное. Как можно так сильно любить, когда ненавидишь себя ещё больше? Мысль пришла внезапно и застряла занозой. Есан смотрел на этого человека, который разваливался на части у него в руках, и понимал: чудовище не способно на такое. Чудовищу было бы плевать. Чудовище не рыдало бы в плечо, не признавалось бы в своей слабости, не умоляло бы не уходить. Чудовище не любило бы так, что это разрывает его изнутри. А вот он сам ... - Замолчи. - Нет, ты послушай. - Сан попытался отстраниться, заглянуть ему в глаза, но Есан не позволил - прижал крепче, не давая отодвинуться и принося боль себе, а затем и заставляя содрогнуться Чхве, от чего оба замерли. - Я должен сказать. Я должен, чтобы ты знал, какой я на самом деле. Чтобы ты понял, что ... - Замолчи, - повторил Есан, и в голосе появилась та особенная, ледяная нотка, от которой у людей подгибались колени. - Ты думаешь, ты чудовище? Ты? Сан замер. - А я тогда кто? Чудовище в квадрате? - спросил Есан тихо, но каждое слово падало в тишину, как тяжёлые капли. - Я убил человека в семнадцать лет. Своими руками. Семь ударов. И не почувствовал ничего. Вообще ничего. Лишь спокойствие. - Есан ... - Я смотрел, как люди умирают из-за моей информации. Я приводил их туда, где их убивали. Я научился не чувствовать так хорошо, что забыл, каково это - быть живым. - Голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать. - А ты ... ты чувствовал всё это время. Мою боль. Моё отчаяние. Ты ненавидел себя за то, что не можешь помочь. Ты заботился о семье, защищал своих людей, хотел помочь и мне. Когда я только думал о себе. Ты любил меня, когда я тебя ненавидел. Ты - чудовище? Сан молчал. Смотрел на него расширенными глазами, и в них плескалось что-то - непонимание, надежда, страх. - Меня не отпускал одна мысль, - продолжил Есан, и голос его стал тише, - Сегодня, пока шёл сюда, всё думал. Что хуже? Быть одному, не чувствуя ничего, и смотреть, как мир плывёт мимо? Или чувствовать чужую боль каждую секунду и не мочь ничего с этим сделать? Какая грань хуже? Отсутствие или перебор? - На этого у меня нет ответа, - прошептал Сан. - Я тоже не знаю. Но я знаю другое. - Есан провёл рукой по его спине, успокаивающе, медленно, находя силу в своем касании. - Ты был со мной всё это время. Даже когда я тебя ненавидел. Даже когда проклинал. Ты был рядом. - Я всегда был. - Да, - выдохнул Есан и коснулся губами его виска. Это было невесомо - почти дыхание, почти обещание. Губы задержались на тонкой коже, где пульсировала голубая жилка, и в этом прикосновении не было ничего, кроме чистейшей, первозданной нежности. Так ангел-хранитель касается своего подопечного - когда тот уже не молит о помощи, когда просто лежит, обессиленный, и верит, что его слышат. Целовал его медленно, с тем благоговением, с каким прикасаются к святыне - к той единственной правде, что оказалась важнее всех обид. Через это касание губ к виску он впускал в себя всё: боль, которую Сан носил за них двоих, каждую ночь, каждую каплю отчаяния. И обида - та самая, что въелась в кости, что шептала « он тебя бросил, ты ему не нужен », - вдруг стекла с него, как талый снег. Принятие. Тихое, окончательное, навсегда. Кан прощался с призраком, который сидел у него в сердце и травил, что он не нужен даже тому, кто послан ему судьбой. Он отпускал ту часть себя, что умела только ненавидеть и защищаться. Губы всё ещё касались виска, когда по щеке Есана скатилась слеза - тёплая, живая, очищающая. И в этой слезе растворились все вопросы, все сомнения, все годы, прожитые врозь. Первая слеза после операции. - Теперь я знаю и чувствую это.

Cамая сладкая мелодия, что спасёт меня в этом хаотичном разуме и этом шумном мире, теперь все слова имеют смысл. Несовершенство созданное для идеальной симфонии. Жизнь, которую я проживал от случая к случаю, безнадёжное время, когда я считал себя мёртвым, постепенно я вернулся к жизни, благодаря симфонии, что никогда не исчезнет.

Он взял лицо Сана в ладони. Кожа была мокрой от слёз, горячей, живой. Кровь пахла металлом, отчаяние - горечью, но сквозь всё это пробивалось что-то ещё. Их запахи. Родные. Единственно правильные. Его успокаивающий виноград и мелисса - и мускус с апельсинами Сана, даже сейчас, даже в таком состоянии. - Прошло семнадцать лет, - сказал Есан. - Семнадцать лет, Сан. И если мы продолжим тратить время на сомнения, на разбирательства, на эту боль ... мы просто сдохнем в одиночестве, ты был прав, звоня мне. - Ты ... ты о чём? - О том, что моё сердце колотится, когда ты рядом. - Есан говорил, и слова давались с трудом, он не привык говорить такие вещи. - О том, что я нужен тебе. И ты нужен мне. И это единственное, что имеет значение. Сан смотрел на него расширенными глазами. - Я люблю тебя, Сан, - выдохнул Есан. - Любил тебя всегда. И поцеловал. Губы Сана были солёными от слёз, с привкусом виски и отчаяния. К ним примешивалась та самая кислая горечь, которая пропитала всю комнату - запах сломленного человека. Но сквозь неё пробивалось что-то ещё. Кровь. Её привкус тоже был здесь - металлический, терпкий, напоминающий, что Сан живой. Что он здесь. Что он истекает, но жив. Горечь оседала на языке, смешиваясь с его собственным вкусом, и это было странно, непривычно, больно. Но Есан не останавливался. Он целовал его так, будто это был последний поцелуй в их жизни. Или первый. Сан ответил сразу - жадно, отчаянно, вцепившись в него мёртвой хваткой. Их зубы столкнулись, дыхание смешалось, и в этом поцелуе не было нежности - была дикая, животная потребность быть рядом. Хоть как-то. Хотя бы сейчас. Они хватались друг за друга как за кислород. Руки Сана сжимали плечи Есана с такой силой, что, казалось, кости могли затрещать - но боли не было. Её не было совсем. Есан ждал, что рёбра отзовутся привычным уколом, что перевязанные пальцы напомнят о себе, что тело закричит - но тело молчало. Только жар. Только это бешеное, сладкое давление чужих рук, въедающееся в кожу, стирающее всё, кроме факта: это любовь. Он отвечал тем же - вжимался в Сана всем телом, не оставляя между ними ни миллиметра, ни просвета, ни воздуха. Их грудные клетки давили друг на друга, рёбра скрипели под напором, но никто не ослаблял хватки. Потому что если ослабить - вернешься в кошмары. Руки Есана скользили по одежде, по его спине, по затылку, зарывались в волосы и тянули, прижимая ещё ближе - до хруста позвонков, до невозможности дышать иначе, кроме как лёгкими друг друга. Он чувствовал каждую дрожь, как бьётся сердце - часто, отчаянно, в унисон с его собственным. Футболка на спине Сана пропиталась влагой насквозь - Есан чувствовал это кожей, когда проводил ладонями по лопаткам. Ткань липла, холодила, но сквозь неё пробивался жар живого тела. Чхве вжимался в него, не отпуская, и с каждым мгновением их тела будто прорастали друг в друга. Кожа горела в местах соприкосновения, плавилась, стирала границы между « я » и « ты ». Есан чувствовал, как его собственный запах - обволакивает Сана, проникает в поры, смешивается, создавая что-то новое, единое, неразрывное. То, что уже нельзя разделить. Виноград обнимал апельсины. Мелисса успокаивала мускус. Они становились одним целым. Они целовались долго. Трудно. С перерывами на сбитое дыхание, на всхлипы, на то, чтобы просто посмотреть друг другу в глаза и убедиться - это реальность. В какой-то момент ноги Сана подкосились. Он начал оседать, и Есан, не разрывая поцелуя, опустился вместе с ним на пол. Медленно, бережно, придерживая за спину. Они сползли по стене, и Есан оказался сверху, нависая над Саном, продолжая целовать. Руки Сана теперь гладили его спину, бока, сжимали талию до синяков. Он отреагировал тем же - водил пальцами по груди Сана, по шее, по мокрым от слёз щекам, чувствуя, как подушечки касаются мокрых дорожек, как кожа горит под пальцами. Каждое прикосновение было отчаянной попыткой убедиться, что другой рядом. Что это не сон. Когда лёгкие окончательно сдались, они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Есан прижался лбом ко лбу Сана. Их глаза встретились в полумраке - в них плескалось что-то больше вселенной, самое важное. - Я люблю тебя, - прошептал Сан в его губы. – Ты … Пальцы замерли на резной скуле хозяина квартиры, скользнули выше - к виску, где тонкая кожа собиралась едва заметными лучиками. Есан смотрел на них заворожённо, забывая дышать. Провёл подушечкой по каждой морщинке - осторожно, бережно, будто касался не лица, а самого времени, что оставило на нём свой след. Взгляд поднялся выше - и утонул в его глазах. В этих тёмных, бездонных глазах, в которых отражался он сам - его собственное лицо, его собственное дыхание, его собственная душа. Есан смотрел и не мог насмотреться. Влюблялся заново - в каждую искорку, в каждую тень. Вот здесь, у внешнего уголка - тонкая сеточка, похожая на трещинки на старом фарфоре. Она делала его взгляд глубже, мудрее, роднее. Есан провёл по ней пальцем, чувствуя, как под кожей бьётся живая, горячая кровь. Сколько ночей Сан не спал? Ниже, под глазом - едва заметная складка, которая появлялась, когда Сан щурился, пытаясь разглядеть что-то важное. Кан помнил этот взгляд - прищуренный, внимательный, цепкий. Так мальчик смотрел на него в детстве, когда пытался угадать, что у него на душе. А у губ залегла горькая складка - та, что появляется, когда человек слишком долго сжимает челюсть, сдерживая крик. Есан провёл по ней большим пальцем, и складка разгладилась под его касанием, будто он одним прикосновением стирал всю боль, что её породила. Красивый. Самый красивый из всех, кого он видел. И каждая морщина, каждая линия, каждый след времени делали его только прекраснее - потому что это была цена. Цена, которую они заплатили за эти годы врозь. Цена, которую больше никогда не придётся платить. Глаза Сана смотрели на него - преданно, благодарно, бесконечно любяще. И Есан тонул в этом взгляде, как в самом тёплом океане - Какой бы не был ответ, я бы бегал за тобой до последнего дыхания. - Сан всхлипнул. - Но … - Я пришёл. - Почему? Есан усмехнулся - криво, устало. - Потому что ты идиот, который построил империю из-за своего детского обещания, который терпит мое отвратительное поведение, потому что знаю, что если я совершу даже самые ужасные преступления, ты будешь моим адвокатом дьявола. Потому что ... - Он запнулся. - Потому что без тебя я тоже не могу. Сан смотрел на него, не веря. - Ты правда ... - Правда. - Есан вздохнул. - Нам нужно поговорить еще о многом, но когда ты протрезвеешь. - Но ... - И у тебя нога кровоточит. Сан только сейчас посмотрел вниз. Порезанная ступня вспомнила, что должна посылать нервные импульсы, он поморщился. - Я не заметил. - Ещё бы. - Есан осторожно отстранился, встал ровнее. - Где у тебя аптечка? - В ванной. Наверху. - Сан мотнул головой куда-то в сторону лестницы. Есан поднялся, поморщившись - рёбра отозвались болью. Протянул руку Сану. - Вставай. Сам дойдёшь или тащить? - Сам. - Сан ухватился за его руку, поднялся, пошатнулся. Есан подхватил его за талию, фыркнув. - Тяжёлый. Они пошли к лестнице - медленно, спотыкаясь, но вместе. Раненный опирался на другого раненного, и это было странно - тот, кто всегда был опорой, сейчас висел на нём, и Есан чувствовал, как это правильно. В ванной он усадил Сана на край ванны, сам опустился на колени, взял его ногу. Рана была глубокой, но не смертельной. Кровь всё ещё сочилась. - Больно? - спросил Есан, промывая порез. - Нет. - Врёшь. - Немного. - Сан смотрел, как Есан возится с бинтами, неловко, одной рукой - вторая была перевязана, пальцы почти не слушались. - Дай я сам. - Сиди. - У тебя не получается. - Получится. Сан замолчал. Смотрел, как этот человек, который никогда ни о ком не заботился, сейчас аккуратно, хоть и неумело, перевязывает ему ногу. И внутри разливалось что-то такое тёплое, что почти затмевало боль. - Есан. - М-м-м? - Прости меня. За всё. За то, что не был рядом. За то, что позволил этому случиться. За то, что ... - Ты уже извинялся. - Есан закончил перевязку, поднял глаза. - Хватит. - Но я ... - Сан. - Есан взял его лицо в ладони. - Я не держу на тебя зла. Понял? Ни за что. - Это слишком быстро. - Я уже все сказал. - Есан усмехнулся. - Потому что я люблю тебя, идиот. Сан всхлипнул. Потом улыбнулся - сквозь всё. - Я тоже. Люблю. Они сидели в ванной, и это было почти смешно - два взрослых мужика, один в крови, другой с перевязанными пальцами, смотрят друг на друга и улыбаются. - Знаешь, - тихо сказал Есан, и улыбка сползла с его лица, сменившись чем-то другим - виноватым, почти болезненным. - Я ведь всё это время мог прийти к тебе. Не сегодня, не вчера. Годы назад. Когда узнал, что ты в Сеуле. Когда Уен намекал. Когда ... когда сам чувствовал, что ты где-то рядом. Сан замер. - Но я не пришёл. - Голос Есана дрогнул. - Потому что был слишком гордым. Слишком обиженным. Я думал: « Он меня бросил, пусть теперь сам разбирается ». Я злился на тебя за то, что ты не появился, хотя сам даже не пытался узнать правду. - Есан ... - Дай сказать. - Есан сжал его руки в своих. - Я виноват не меньше. А может, и больше. Ты ждал. Ты чувствовал мою боль. Ты делал всё, что мог. А я ... я просто сидел в своей ледяной клетке и ненавидел тебя за то, что ты не ломишься в дверь. - Я делал всё не так. Ты просто не знал. - Знал. - Есан покачал головой. - В глубине души знал. Знал, что ты не мог просто так исчезнуть. Знал, что за этим что-то стоит. Но мне было удобно ненавидеть. Легче, чем простить. Легче, чем признать, что я сам всё это время отказывался от единственного человека, который … Он не договорил. Сан приблизился к нему - резко, отчаянно, вцепился в плечи, притянул к себе и поцеловал. Жёстко, почти грубо, не давая сказать ни слова больше. Это было не про нежность - это был крик. Крик человека, который не мог больше слушать, как единственный смысл его жизни разрывает себя на куски у него в руках. Есан замер. На секунду - всего на одну бесконечную секунду - он перестал дышать. Потому что такого не было никогда. Сан никогда не перебивал его так. Сан всегда ждал, слушал, терпел. А сейчас - сейчас в этом поцелуе была такая отчаянная, такое хлесткое чувство, что Есан физически ощутил, как его слова режут того, кого он любит. Он понял. Вдруг, ослепительно ясно понял - каждое его слово о своей вине, о своей гордости, о своём удобном гневе - оно било не в пустоту. Оно било в Сана. В человека, который и так уже был уничтожен. Который и так ненавидел себя достаточно за двоих. Есан выдохнул - и ответил. Не так, как в прошлый раз. Не жадно, не требовательно. А отдавая. Вкладывая в этот поцелуй всё, чему его никогда не учили - принятие, прощение, обещание, что больше никакой боли друг другу. Он гладил Сана по щеке, по затылку, прижимал к себе, и чувствовал, как тот дрожит - мелко, неконтролируемо, отчаянно. Хватит. Что они оба наошибались на две жизни вперёд. Что пора начинать заново. Когда они оторвались друг от друга, в глазах у обоих стояли слёзы. Сан смотрел на него с такой благодарностью, будто Есан только что подарил ему вселенную. - Никогда больше, - выдохнул Сан. - Никогда не говори так. Не смей себя казнить при мне. Я не выдержу. - Не буду, - прошептал Есан. Сан прижался лбом к его лбу, не отпуская. Тишина между ними была плотной, тёплой, живой. И в этой тишине Есан вдруг осознал то, что прятал от себя все эти годы. - Я … - тихо сказал он, - я всю жизнь только брал. Всё, что мог - выжимал, забирал, использовал. Даже когда думал, что люблю - я брал. А с тобой ... с тобой я впервые хочу давать. Сан замер. Смотрел на него, задержав дыхание. - Я никогда не ощущал такой сильной жалости, - продолжил Есан, и голос его звучал глухо, но ровно. - Никогда не заботился. Не знал, как это делается. А сейчас ... сейчас я сижу здесь, перевязываю тебе ногу, и чувствую, что это правильно. Что это единственное правильное, что я делал в жизни. - Ты даёшь мне силу, сам не замечая. Ты забираешь мою боль, даже когда тебе самому больно. И я ... я хочу делать то же для тебя. Хочу быть тем, кто успокоит. Тем, кто защитит. Тем, кто будет рядом. Сан всхлипнул. Улыбнулся сквозь слёзы. - Ты уже. - Мало. - Есан покачал головой. - Я хочу больше. Всё. - Всё? - Всё. Потому что нет никого важнее тебя. Никого важнее. Ты - моя необходимость, Сан. Как воздух. Как вода. Как эта чёртова метка, которая всё ещё жжёт под кожей, хотя её давно нет. - Она есть, - прошептал Сан. - Она всегда была. Я чувствовал. Они помолчали. Потом Сан взял его лицо в ладони. - Мы оба знали будущее, - сказал он тихо, произнося клятву. - С самого начала. С той крыши. Знали, что это навсегда. - Знали. - А потом позволили годам всему встать между нами. - Позволили. - Но больше не позволим. - Никогда. - Обещаешь? - Обещаю. - Есан накрыл его ладони своими. - Теперь только вместе. Только так. - И никаких секретов? - Никаких. - Всё, что было, - остаётся в прошлом. - Но мы забираем шрамы. - Они часть нас. - Они сделали нас сильнее. - И мы будем двигаться дальше. - Вместе. Сан улыбнулся - светло, почти счастливо. - Я люблю тебя, Есан. Готов говорить это каждую секунду. Кричать всем. - Я тоже. - Есан усмехнулся, но в глазах стояли слёзы. - Я тоже. Люблю. - Так сильно, что это разрывает на части? - Так сильно, что собирает обратно.

Я нестабилен и неидеален. Нам нужно поддерживать друг друга с поводом и без.

Я слышу тебя всё лучше и лучше, меня больше ничего не беспокоит.

Я обрёл внутренний покой.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё - вся боль, вся нежность, всё будущее, которое они теперь будут строить заново. С чистого листа. Но с багажом, который сделал их теми, кто они есть. - Ёсан. - Что? - Я хочу на крышу. Показать её. - Пошли. - Там холодно. - Я тебя согрею. - Это пьяные уловки альфы? - Клянусь. Всем, что у меня есть. Всей этой болью, всеми шрамами, всей жизнью. Клянусь, что согрею. Что буду рядом. Что никогда не отпущу. - Хватит этой нежноты, мой лимит на сегодня закончен.

***

За три дня до банкета.

Сеул - центр города, бывший жилой квартал.

Два года назад здесь стояла обшарпанная пятиэтажка - одна из многих, забытая временем и людьми. Теперь на её месте высилось современное здание из стекла и бетона, которое никто из прохожих не связывал бы с мафией. Двенадцать этажей. Минималистичная архитектура, тёмные тона, никаких вывесок. Обычный бизнес-центр - если не знать, что внутри. Чонхо впервые видел его законченным. - Ахуеть, - выдохнул он, задрав голову. Сан стоял рядом, засунув руки в карманы. На его лице не было гордости - только спокойная удовлетворённость человека, который сделал то, что должен. - Первый стартовый проект, - сказал он. - Официально - элитный бизнес-центр. Инвесторы, кредиты, все документы в порядке. Никто не придерётся. - Ты серьёзно? - Чоншо обернулся. - Мы теперь законные застройщики? - Мало управлять движением, - Сан пожал плечами. - Клану Ю нужны легальные деньги. Клану Чхве - влияние в городе. А это ... - он кивнул на здание, - это начало. Отсюда пойдут другие проекты. Жилые комплексы, торговые центры, офисы. Мы выходим на новый рынок. - И сколько в это вбухали? - Много. - Сан усмехнулся. - Было много проблем с выкупом квартир. Они подошли ко входу. Никакой вывески, только скромная табличка с номером дома. Дверь - матовое стекло, за которым угадывался холл. Сан провёл ключ-картой, замок щёлкнул. Внутри было прохладно и тихо. Ни охранников, ни консьержа - только стойка из чёрного мрамора и лифты с сенсорными панелями. - Первый этаж - технический, - начал Сан, нажимая кнопку вызова. - Генераторы, серверная, запасы. Если город встанет, мы продержимся полгода. Официально - просто подстанция. Лифт открылся бесшумно. Они вошли. - Второй и третий - тренировочные зоны. Спортзалы, залы для спаррингов, тир. Наши люди занимаются каждый день. По документам - фитнес-клуб для сотрудников. - На сколько человек? - Сейчас - около шестидесяти. Будет больше. Лифт остановился. Двери открылись на четвёртом этаже. - Здесь живут бойцы. Четвёртый, пятый, шестой - жилые блоки. Комнаты на двоих-троих, общие кухни, душевые. Официально - хостел для сотрудников из других городов. Чонхо заглянул в одну из комнат. Маленькая, но чистая. Две кровати, шкафы, стол. На стене - плазма. - Не тюрьма, - заметил он. - Мои люди не рабы. Они здесь, потому что хотят. И потому что верят. - Во что? - В то, что мы строим не просто империю. Мы строим будущее, где у них будет дом. Седьмой и восьмой этажи были отданы под штаб-квартиру клана Ю. Здесь уже чувствовался другой уровень - дорогая мебель, переговорные, кабинеты с панорамными окнами. Люди в деловых костюмах сновали с папками, но Чонхо видел под пиджаками кобуры. - Мой дядя уже оценил, - сказал Сан. - Сказал переведет сюда всех ключевых людей. Говорит, нужно перемещать наш центр. - А девятый? - Девятый и десятый - для клана Чхве. Для твоих людей. Там все также. Они поднялись выше. Одиннадцатый этаж был полностью отдан под технику и связь. Серверные, комнаты для аналитиков, центр мониторинга. Десятки экранов показывали улицы Сеула, порты, вокзалы. - Мы видим всё, - сказал Сан. - Камеры, наши люди, информаторы. Если что-то происходит - мы узнаем первыми. Официально - служба безопасности бизнес-центра. - А двенадцатый? - Пойдём. Лифт открылся на последнем этаже. Здесь было тихо. Только мягкий свет ламп и запах свежего дерева. - Мои апартаменты, - сказал Сан. - И твои, кстати, напротив. Если захочешь остаться. Чонхо огляделся. Просторная гостиная, минимум мебели, панорамные окна на три стороны. Ничего лишнего - только диван, стол, несколько стульев. И стена, на которой висела старая фотография в рамке. - Пойдём, я покажу тебе кое-что. Сан повёл его к лестнице, ведущей на крышу. Она была огромной. Весь этаж, открытый небу. Здесь стояли шезлонги, столики, в углу - небольшая беседка, увитая растениями. Место, где можно было отдыхать. Но Чонхо смотрел не на это. Он смотрел на кусок стены, вмурованный в пол у самого края. Старый, обшарпанный бетон, покрытый трещинами и копотью. И имена. Детские, корявые, выцарапанные чем-то острым. Чонхо подошёл ближе. Опустился на корточки, провёл пальцем по буквам. - Ты сохранил это? - Это единственное, что осталось от того дома. - Сан подошёл к краю крыши, встал у ограждения. - О чём? - О том, ради чего всё это. Сан повернулся к нему. В глазах горел тот самый огонь. - Мы построили крепость, Чонхо. Первый шаг. Отсюда пойдут другие проекты. Официально мы станем застройщиками номер один в стране. А неофициально ... - он кивнул на стены вокруг, - у нас будет всё. Влияние, деньги, власть. И возможность защитить тех, кого мы любим. - Ты правда веришь, что он сюда вернётся? Сан посмотрел на имя Есана. На эти неровные, детские буквы, которые царапал когда-то вместе с ним. - Я сделаю всё, чтобы он вернулся. - Голос его дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо. - Этот дом ждёт его. Я жду его. Все эти годы. - А если ... нормального человека это напугает. Ты типа буквально выгнал всех людей, чтобы вырвать кусок стены и построить огромное здание. Мне самому теперь здесь странно находиться. У меня в стене не будет вмурованного жильца дома, который отказался переселяться? - Не говори « если ». - Сан покачал головой, игнорируя все остальные слова. - Просто не говори. Они стояли на крыше, глядя на ночной Сеул. Внизу горели огни, шумел город, жил своей жизнью миллионный мегаполис. - Ты больной, - тихо сказал Чонхо, - Но ты моя семья. Сан хлопнул его по плечу. - Иди, посмотри на свой дом. - Суёт ключи в грудь, еще приходящему в себя брату. - А ты? - А я ещё постою. Чонхо кивнул и ушёл. Сан остался один и подошёл к вмурованной стене, опустился на корточки. Провёл пальцем по буквам. - Скоро, - прошептал он в холодный камень. - Скоро ты здесь будешь. Я обещаю. Ветер шевелил волосы, где-то внизу шумел город, а мужчина стоял на коленях перед куском старого бетона и верил. Впервые за долгое время - по-настоящему верил.

***

- Твою мать, Сан, - прошипел Есан, ёжась под пледом. - Ты серьезно притащил меня на крышу, чтобы мы тут замёрзли насмерть? У тебя пентхаус, ёбаный особняк, а мы лежим на этом долбаном диване, как два бездомных! Сан улыбнулся в его плечо - довольно, счастливо, совершенно не раскаиваясь. - Тут звёзды. - Какие звёзды в центре Сеула? - Есан ткнул его локтем в бок, но беззлобно, скорее для порядка. - Это твоя романтика нас угробит. - Не угробит, - Сан придвинулся ближе, насколько позволял узкий диван, и уткнулся носом в его шею. - Я тебя грею. - Ты греешь? - Есан фыркнул. - Ты пол этажа кровью залил. Мы тут истечём кровью, замёрзнем, и утром нас найдут два трупа в обнимку. - Зато вместе, - Сан поцеловал его в ключицу. - Заткнись. - Красиво же умрём. - Я не собираюсь умирать, это только начало. - Есан дёрнулся, пытаясь улечься поудобнее, но диван был отчаянно узок для двоих взрослых мужчин. - А диван такой маленький, потому что все деньги на перенос стены ушли? - Это чтобы ты ко мне ближе жался. - Я тебе сейчас так прижмусь, что ты с дивана полетишь. Сан рассмеялся - тихо, счастливо, утыкаясь лицом в его плечо, чтобы заглушить звук. Есан чувствовал, как вибрирует его тело, как тепло разливается от этого смеха, и внутри всё грелось - Дурак, - буркнул он, но руку на спине Сана не убрал. Наоборот, притянул ближе, насколько позволяли рёбра. - Твой дурак, - отозвался Сан, поднимая голову. В темноте его глаза блестели - уже не от слёз, от этого нового, светлого. - И как я с тобой жить буду? - Есан закатил глаза к спрятанным звёздам. - Нам нужно пересмотреть условия. - Зато люблю. - Не думай, что я уже согласился жить с тобой. - Дело времени. Есан-а … - Доброй ночи. - Можно мы всегда будем так? - Сан говорил тихо, почти неслышно. Его глаза уже закрывались - Ну, вместе. Даже если холодно, даже если диван узкий. Просто ... вместе. Есан помолчал. Потом повернул голову, встретился с ним взглядом. - Когда ногу зашьешь. Всё, спи. - Договорились. Холодно? Да плевать.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!