Вернутся к фанфику
Глава 7
16 октября 2026, 23:04 Больничная палата пахла хлоркой и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как будто кто-то пытался заглушить запах смерти дешёвым освежителем воздуха. Этот запах въедался в нос, в горло, в лёгкие, и я не могла от него избавиться, сколько бы раз ни вдыхала через рот, потому что он был везде — в подушке, в одеяле, в больничной рубашке, которая была мне велика и пахла чужим телом. Я лежала на койке, подтянув колени к груди, и смотрела в окно, за которым медленно умирал серый ноябрьский день — не дождь и не солнце, а что-то среднее, тяжёлое и бесформенное, как будто небо не могло определиться, хочет ли оно плакать или просто давить на меня своей тяжестью. Я не знала, сколько времени здесь нахожусь, потому что время растянулось, как резина, и перестало быть чем-то, что можно измерить часами или минутами. Оно просто текло — медленно, как сироп, — и каждая его капля была настолько же пустой, насколько и тяжёлой.
Я слушала звуки больницы, потому что больше было нечего слушать. Где-то капала вода — ровно, ритмично, как метроном, который отмеряет не время, а что-то другое, чему я не знала названия. В коридоре кто-то ходил — туда-сюда, туда-сюда, — и скрип ботинок по линолеуму раздражал меня больше, чем всё остальное, потому что этот звук был живым, а я чувствовала себя мёртвой. Я слышала, как в соседней палате кто-то плачет — тихо, без всхлипов, просто слёзы, — и я завидовала этому человеку, потому что он мог плакать, а я не могла. Я слышала, как медсёстры переговариваются на посту — шёпотом, но я всё равно различала слова: «пропала», «нашли», «похититель», «клоун». Они говорили обо мне. Они обсуждали меня, как экспонат, как новость, как что-то, что случилось с кем-то другим, и от этого мне хотелось стать ещё меньше, ещё незаметнее, ещё мертвее.
Меня нашли у подъезда. Я сидела на ступеньках и не могла заставить себя подняться в квартиру, потому что не была уверена, что имею на это право. Я даже не знала, имела ли право заговорить хоть с кем-то и попросить помощи. Соседка вызвала скорую сама — миссис Грэм, та самая, что пекла печенье и всегда улыбалась. Она увидела меня в окно, выбежала на улицу, начала что-то говорить, но я не слышала слов. Только звук — громкий, взволнованный, чужой. Потом была полиция, вопросы, вспышки фотоаппарата, чужие руки, которые трогали меня, ощупывали, проверяли, и я не сопротивлялась, потому что у меня не осталось сил даже на то, чтобы сказать «нет». Я старалась выглядеть нормальным человеком, пыталась не доставлять неудобства. Меня привезли в больницу, осмотрели, обработали раны — старые и новые, — и оставили в палате. Одну.
Я лежала и смотрела на свои руки. На левой ладони был шрам — тонкая белая линия, которая заживёт и станет почти незаметной. На правой — след от укуса, синеватый, с чёрными точками в местах, где зубы прорвали кожу. Я провела по нему пальцем, и больно не было — только странно, как будто это была не моя рука, как будто я смотрела на чужое тело со стороны. Может, так и было. Может, я действительно стала кем-то другим. О тех полосах на лобке даже вспоминать не хотелось. Осмотра у гинеколога пока не было, но я была уверена: возьмут мазок, будут вставлять зеркало и еще много неприятных вещей, унизящие меня куда больше, чем издевательства Арта, которые лицезрел только он, и которые остались между нами…
Я лежала и думала о том, как оказалась здесь, и эти мысли текли одна за другой, как вагоны поезда, который я не могла остановить. Я вспоминала, как он высадил меня у подъезда — как остановил машину, как вышел под моросящий дождь, как открыл мне дверь снаружи, как протянул руку, чтобы помочь выбраться. Я вспоминала, как стояла на тротуаре и смотрела, как он садится обратно за руль. Я вспоминала, как он помахал мне рукой — медленно, почти нежно, как машут на прощание кому-то, кого больше не увидят. Я вспоминала, как машина тронулась с места, как красные огни фар поплыли в серой пелене дождя, как звук двигателя становился всё тише и тише, пока совсем не растворился в шуме дождя. Я стояла тогда и не могла понять, что чувствую. Я не знала, радоваться мне или бояться. Я не знала, свободна я или просто отложена. Я не знала ничего. А потом — больничный потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. И тишина. И этот запах…
И тут тело, которое держалось все эти дни, вдруг начало сдаваться. Я почувствовала это не сразу — сначала просто лёгкое неудобство, как будто я спала не на той стороне. А потом боль начала просыпаться — медленно, как зверь, который долго спал и теперь потягивался, разминая лапы. Желудок, который я привыкла не замечать, вдруг отозвался резкой, ноющей болью, как будто кто-то сжал его изнутри и не отпускал. Изжога поднялась к горлу, обжигая пищевод, и я почувствовала, как во рту появляется кислый, металлический привкус. Низ живота заныл — тянуще, глубоко, как будто там что-то надорвалось. Лобок, покрытый шрамами, которые я старалась не трогать, запульсировал тупой, давящей болью, и я почувствовала, как кожа там натягивается, как будто заживает заново. Спина, которая держала меня все эти дни — держала прямо, держала сильно, держала так, как будто от этого зависела моя жизнь, — вдруг обмякла и закричала. Она кричала не громко, а тихо, нудно, как будто кто-то медленно проводил по позвонкам чем-то тупым и холодным. И тошнота — постоянная, липкая, как смола, — подкатывала к горлу каждый раз, когда я делала вдох. Я лежала и думала: почему сейчас? Почему не тогда, в трейлере, когда он резал меня, когда он кусал меня, когда он входил в меня так, что я не могла дышать? Почему тело молчало тогда и кричит сейчас? И я поняла: тогда было нельзя. Тогда тело знало, что если оно позволит себе чувствовать, я умру. Тогда нужно было терпеть, сжиматься, держаться. А сейчас — сейчас, когда я лежу на этой койке, когда за окном серый день, когда рядом нет его, когда я в безопасности, — тело позволило себе расслабиться. И вместе с расслаблением пришла боль. Вся боль. За все дни. За все часы. За каждую секунду. Она набросилась на меня, как голодная собака, и я не могла её отогнать. Я лежала, сжавшись в комок, и чувствовала, как каждая клетка моего тела кричит — громко, надрывно, так, что я слышала этот крик в ушах. Но я не плакала. Я не могла плакать. Слёзы были где-то глубоко внутри, запертые, как в сейфе, и я не знала, где ключ.
Возможно, мне было бы легче заплакать, знай я, кем стала. Арт разрушил всю мою жизнь, забрал близких людей и сломал саму Венди. Да, я все еще здраво оценивала происходящее, могла ровно гвоорить и как будто бы выдержала еще месяцы заключения. В целом, все было неплохо, но внутри я изменилась. Настолько, что без клоуна не могла решить, что имею право делать и говорить.
В дверь постучали. Я не ответила. Стук повторился, и в палату вошла женщина — невысокая, в очках, с папкой в руках. Психолог? Она села на стул рядом с койкой, положила папку на колени и посмотрела на меня. Без улыбки. Просто посмотрела — спокойно, внимательно, как будто ждала, что я заговорю первой. От неё пахло чем-то сухим — бумагой, чернилами, может, старой тканью. Никаких духов, никакого запаха кофе или еды. Только бумага и что-то ещё, едва уловимое, вроде пыли на тёплом радиаторе.
— Венди, — сказала она, и голос у неё был ровный, почти без интонаций, как будто она давно научилась не вкладывать в слова ничего лишнего. — Меня зовут доктор Харрис.
Она замолчала. Я тоже молчала, потому что не знала, что говорить. Я смотрела на неё и ждала, что она скажет дальше — что начнёт задавать вопросы, как все остальные, что спросит, что случилось, как это было, почему я не убежала. Я готовилась к этому, сжималась внутри, как перед ударом, но она не спросила. Она просто сидела и смотрела на меня, и в её взгляде не было ни жалости, ни любопытства — только терпение, которое почему-то пугало меня больше, чем любые вопросы.
Прошла минута. Может, две. Я не выдержала первой. Это начинало выглядеть глупо. Она думала, что я сошла с ума?
— Я в порядке, — сказала я. Голос был хриплым, как будто я давно не говорила, хотя это и было правдой, и слова давались мне с трудом, словно я разучилась их произносить. — Всё хорошо.
Она кивнула. Медленно. Без улыбки.
— Хорошо, — сказала она. — Вы в порядке. Я услышала.
Она снова замолчала, и я ждала, что она скажет дальше. Что она начнёт спорить? Убеждать меня, что я не в порядке? Но она не спорила. Она просто сидела, и я слышала, как в коридоре капает вода, и чувствовала, как простыня подо мной сбилась в комок, и видела, как за окном медленно движется серое облако — тяжёлое, бесформенное, как будто ему всё равно, куда плыть.
— Венди, — сказала она наконец, — я хочу задать вам несколько вопросов. Не о том, что случилось. О вас. Можно?
Я пожала плечами, потому что мне было всё равно. Я не хотела болтать. Я вообще не хотела ни с кем разговаривать. Но я знала, что если я откажусь, это будет выглядеть странно. Подозрительно. Как будто я что-то скрываю. А я не хотела, чтобы меня подозревали. Я и так чувствовала, что все смотрят на меня, как на преступницу.
— Хорошо, — сказала я. — Спрашивайте.
— Какой чай вы любите?
Я моргнула. Это было не то, что я ожидала, и на секунду я растерялась, потому что не знала, как реагировать на такой простой вопрос после всего, что было. Я ждала вопросов о том, что случилось, о нём, о том, что я видела, а она спросила про чай.
— Что? — переспросила я.
— Чай, — повторила она. — Какой вы любите? Чёрный, зелёный, с бергамотом? Может, травяной?
Я смотрела на неё и не понимала, что происходит. Это был какой-то тест? Игра? Она пыталась меня запутать? Или это её метод — начать с чего-то простого, чтобы я расслабилась и начала говорить о том, о чём говорить не хотела? Могла бы спросить прямо: я не прихотлива и не стала бы задерживать, выложила бы все, что ей нужно.
— Чёрный, — сказала я. — С молоком.
Она кивнула. Записала что-то в папку, и я смотрела, как её рука двигается по бумаге — быстро, размашисто. Она не смотрела на меня, когда писала. Она смотрела на лист, и я не могла понять, что она думает, потому что её лицо было непроницаемым.
— А когда вы в последний раз пили чай?
В трейлере был кофе. У костра был зефир. Дома я не помню, когда была в последний раз.
— Не помню, — сказала я.
— Хорошо. А что вы ели в последний раз?
Я вспомнила маршмэллоу — тот самый, который Арт жарил на палке, а потом протянул мне. Он был горячим, липким, слишком сладким. Я съела его, потому что он смотрел. Потому что он ждал.
— Зефир, — сказала я. — Маршмэллоу.
— Вкусно было?
Я замолчала, потому что не знала, что ответить. Вкусно ли было? Нет. Слишком приторно, слишком липко. После острого супа это казалось чем-то лишним, почти тошнотворным, и я ела его только потому, что не могла отказаться. Потому что он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставляло меня делать то, что он хочет, даже если это было что-то мелкое, вроде зефира.
— Нет, — сказала я. — Не очень.
— Почему вы его ели, если было невкусно?
Я смотрела на неё, и она смотрела на меня, и я не знала, что ответить, потому что ответ был слишком сложным, слишком запутанным, слишком стыдным. Потому что боялась? Потому что он бы обиделся? Потому что я делала всё, что он хотел?
— Он хотел, чтобы я поела, — сказала я наконец, и тут же пожалела, потому что это звучало так, как будто я оправдываюсь, как будто я объясняю, почему слушалась его.
— Кто «он»?
Я замолчала, потому что не хотела говорить его имя. Не хотела произносить его вслух, как будто если я скажу «Арт», он появится здесь, в этой палате, за моей спиной. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но воздержалась от проверки. Позади была только стена. Белая, гладкая, без единой трещины.
— Тот мужчина, — сказала я. — Который меня похитил.
— Арт, — сказала она, и я вздрогнула. — Я правильно понимаю? Полиция сказала, что он называет себя Артом.
— Да, — сказала я. — Арт.
— Расскажите мне о нём. Не о том, что он делал. О том, какой он. Как вы его видите.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня всё сжимается, потому что я не знала, как ответить. Не потому, что не понимала, какой он. А потому, что понимала слишком хорошо — и знала, что не могу сказать правду.
Потому что правда была в том, что Арт не был человеком. Я видела, как он застрелился — приставил пистолет к виску и нажал на курок, — и я видела, как он воскрес. Я видела, как его мозги растеклись по стене трейлера, а через несколько часов он сидел на кровати и улыбался мне, как будто ничего не произошло. Я видела, как рана на его голове затянулась, как будто её никогда не было. Я видела, как он смотрел на меня — с любопытством, с интересом, с чем-то, что не было человеческим. Я знала, что он — не человек. Знала, что он — что-то другое. Что-то из ада, из тьмы, из места, у которого нет названия. Что-то, что пришло сюда, чтобы играть. Играть со мной, как с куклой.
Но я не могла сказать это психологу. Не могла сказать, что он воскрес. Не могла сказать, что он — демон или что-то в этом роде. Потому что меня посчитают сумасшедшей. Потому что меня отправят в психиатрическую больницу. Потому что мне не помогут — а я знала, что мне нужна помощь, даже если не хотела её признавать. Если я скажу правду, всё, что я пережила, спишут на бред. Скажут, что я сошла с ума от стресса. Скажут, что никакого воскрешения не было, что мне показалось, что я придумала. И тогда он придёт за мной, а я останусь одна — без защиты, без понимания, без ничего. Так что я должна была молчать. Должна была говорить о нём так, как будто он был человеком. Обычным человеком. Маньяком, психопатом, убийцей — но человеком.
Я глубоко вздохнула и постаралась собрать себя. Я должна была говорить сухо. Отстранённо. Как аналитик, который описывает случай, а не как жертва, которая описывает своего мучителя. Я должна была сделать вид, что всё это — не про меня. Что это — просто факты. Просто данные. Просто информация, которую нужно передать. Не хотелось выглядеть жалко.
— Он… — начала я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Он немой. Он не говорит. Он использует жесты, мимику, иногда пишет записки. Выглядит как клоун — грим, костюм, чёрные зубы. Способ скрыть лицо. Он не хочет, чтобы его узнали.
Я замолчала, ожидая, что она что-то скажет. Но она молчала. Просто смотрела на меня. И я продолжила — так же ровно, так же отстранённо, как будто читала чужой отчёт.
— Я думаю, он относится к типу маньяков, которые воспринимают жертву как питомца. Или как игрушку. Что-то, что можно кормить, мыть, укрывать пледом, но что не имеет собственной воли. Он делал это со мной. Он заботился обо мне — в его понимании. Но это была не забота. Это был контроль. Способ показать, что я принадлежу ему. Что я — его вещь.
Я смотрела на её лицо, пытаясь понять, что она думает, но её лицо было непроницаемым. Она не хмурилась. Не улыбалась. Не отводила взгляд. Она просто смотрела на меня и слушала, и я не могла понять, верит она мне или нет. Мне не понравилась такая психология, теперь мне хотелось увидеть хотя бы каплю сочувствия!
— Как вы себя чувствовали, когда он заботился о вас? — спросила она.
В какой-то момент я почувствовала благодарность за то, что он делал мне завтрак или укрывал ночью, обнимал со спины или гладил по волосам. Это было ужасно.
— Мне было мерзко, — сказала я, и это была не совсем ложь, потому что та часть меня, которая помнила, кто он, действительно чувствовала отвращение. — Мне было противно. Он делал вид, что заботится, но я знала, что это ложь.
Я замолчала, потому что в горле снова начал собираться комок, и я не хотела, чтобы голос дрогнул. Я не хотела, чтобы она увидела, что я вру. Или, хуже, что я говорю правду — и правда в том, что я сама не понимала, что чувствую.
— Он психопат, — сказала я, и голос мой снова стал ровным, почти холодным. — Немой психопат, который играет в куклы.
Доктор Харрис смотрела на меня долго, не записывая, просто смотрела, и я видела, как её глаза сузились, как будто она пыталась что-то разглядеть во мне — что-то, что я сама не видела, что-то, что я не хотела показывать.
— Венди, — сказала она, — не стоит так переживать. Этот разговор останется между нами.
Разве я переживала? Неужели мое лицо изменилось и со стороны оно не выглядело спокойным? Я хотела, чтобы она перестала говорить, чтобы она ушла, чтобы меня оставили в покое…
— Что вас беспокоит сейчас? — спросила она. — Не то, что было. То, что есть.
Я долго молчала. Я бояалась, что он вернется.
— Полиция, — сказала я наконец.
— Что с полицией?
— Они смотрят на меня так, — сказала я, и голос мой стал тише, потому что это было больно, — как будто я что-то сделала. Как будто я виновата. Как будто я должна была умереть, а раз не умерла — значит, я с ним заодно.
— Вы чувствуете, что вас подозревают?
— Да, — сказала я. — Они не говорят это прямо. Но я вижу. В их взглядах. В том, как они задают вопросы. Как будто они ждут, что я признаюсь. Как будто они думают, что я помогала ему. Что я убивала вместе с ним. Или… я даже не знаю, — я невольно хмыкнула, — словно все не рады, что мне удалось выжить…
Доктор Харрис нахмурилась. Записала что-то — быстро, сосредоточенно, — и я смотрела, как её рука двигается по бумаге, и пыталась понять, что она думает, но её лицо было непроницаемым. Она не верила мне. Или верила. Или не знала, верить или нет. Я не могла понять, и это пугало меня больше, чем её вопросы.
— Венди, — сказала она, — я хочу задать вам несколько вопросов о том дне. О дне, когда вы были в кафе. Вы можете не отвечать. Но если сможете — это поможет мне понять, что с вами произошло. И, возможно, поможет полиции понять, что вы не виноваты.
Я молчала, потому что не хотела вспоминать тот день. Не хотела вспоминать кровь на стенах, оторванную руку, тело без головы. Не хотела вспоминать, как Арт нёс меня через всё это, как я прижималась к его плечу, как я пыталась не смотреть. Я чувствовала, как в горле собирается комок, как глаза начинают щипать. Наконец-таки. Мне нестерпимо хотелось разрыдаться во весь голос, но оно так и не шло.
— Хорошо, — сказала я. — Спрашивайте.
— Что вы помните о том утре? До того, как вы увидели то, что увидели.
Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Утро. Я спала на холодильнике в подсобке. Помню, как гудела кофемашина. Помню, как холодильник подо мной был холодным и твёрдым. Помню, как моя спина затекла, и я не могла разогнуться. Помню…
— Я спала, — сказала я. — В подсобке. На холодильнике. Потом проснулась…
— Что вы почувствовали, когда проснулись?
— Я испугалась, — сказала я. — Не сразу. Сначала я подумала, что… — Почему мне так тяжело говорить? — Там была кровь…
— Где?
— Везде, — я сглотнула, и в горле что-то неловко скрипнуло. — На стенах. На полу. На прилавке. Я не сразу поняла, что это кровь. Я думала, что это бутафория или не знаю. Меня вырвало. — Я замолчала, потому что в горле стоял комок, и я чувствовала, как по щеке скатилась слеза. Я вытерла её быстро, зло, как будто стирала кровь.
— Что вы увидели дальше?
— Руку, — сказала я. — Оторванную руку. Она лежала на полу. Рядом со мной. Я чуть не наступила на неё.
— Что вы сделали?
— Я попыталась уйти, — сказала я. — Я хотела убежать. Но он меня остановил.
— Арт?
— Да. Он остановил меня. Он был там. В кафе.
— Что он сделал, когда остановил вас?
— Он… — я замолчала, потому что не хотела вспоминать. — Он отвёл меня в трейлер. Он не дал мне смотреть. Он закрыл мне глаза. Или я сама закрыла. Я не помню. Я вообще уже ничего не помню… — я закрыла глаза руками и сжалась: у меня словно ноги стали от холода подрагивать, тело не подчинялось.
— Он причинил вам боль в тот момент?
— Нет, — сказала я. — Давайте закончим, я все.
Ноги дрожали через каждые секунд двадцать, это происходило безболезненно, пугающе, за ними словно начинала дрожать и челюсть, словно я замерзла. Но мне было тепло.
Доктор Харрис смотрела на меня долго, и я видела, как она думает, как она оценивает мои слова, как она ищет что-то.
— Венди, — сказала она, — вы помните, как Арт убивал этих людей?
Я не сдержала грубую ухмылку, это вышло почти неприязненно. Я ведь попросила оставить меня. Неужлеи даже здесь мне не будет покоя?
— Нет, — сказала я. — Я не помню. Я не видела.
— Вы не видели?
— Я спала, — сказала я. — Я спала на холодильнике. Я не видела, как он это делал. Я увидела только результат! Что еще нужно сказать, чтобы вы ушли отсюда?!
— Результат?
— Кровь, — я сказала спокойнее, заметив, что она даже не дрогнула от моего крика. — Тела. Руку. Я не видела, как он убивал. Я видела только то, что осталось. — Мне стало неловко. Мы словно обсуждали поход в магазин.
Доктор Харрис кивнула. Записала.
— Венди, — сказала она, — вы помните, как вы оказались в трейлере?
— Я уже отвечала на этот вопрос. — Нетерпеливо отозвалась я.
— Он нёс вас?
— Да, — тело начало дрожать еще сильнее, мне уже не удавалось это скрыть: зубы стучали вместе со словами. — Он нёс меня на плече. Как мешок. Я висела вниз головой. Я не видела, куда мы идём.
— Он причинил вам боль?
— Нет, — сказала я. — Не тогда. Тогда — нет.
— А когда?
Я опустила взгляд на свои ноги, уняв попытки остаться одной. Быстрее ответить на вопросы и лечь на бок.
— Потом, — сказала я. — Позже. В трейлере.
— Что он сделал?
— Он насиловал меня. И так далее и тому подобное. Это все? — я не смотрела на нее, пытаясь совладать с дрожью.
Она не сказала «мне жаль». Забавно.
— Венди, — сказала она, — вы сказали, что он заботился о вас. Как это сочеталось с тем, что он делал вам больно?
Никак. И одновременно — как-то. Он резал меня, а потом вылизывал раны. Он душил меня, а потом укрывал пледом. Он насиловал меня, а потом гладил по голове. Я не знала, как это объяснить, как это понять. Еще больше я не понимала, как мне удавалось кончать с ним. Еще меньше мне хотелось, чтобы об этом кто-то узнал. Такой позор, такое унижение…
Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я ела суп. Как он ждал одобрения. Как он улыбался, когда я говорила, что вкусно. Я вспомнила, как он заплетал мне косы — медленно, осторожно, как будто боялся сделать больно. Я вспомнила его руки — холодные, длинные, с тонкими пальцами, и его дыхание — беззвучное, ровное, как будто он не дышал, а просто существовал. И я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чему я не хотела давать название.
— Я не знаю, — сказала я. — Это было как две разные вещи. Как два разных человека. Один — который делал больно. Другой — который заботился.
— А кто настоящий?
— Не знаю, — сказала я. — Может, оба.
Доктор Харрис смотрела на меня долго, и я видела, как она думает, как она пытается понять, как она пытается найти что-то, что я не говорю.
— Венди, — сказала она, — я хочу задать вам один вопрос. И я прошу вас ответить честно. Вы можете не отвечать. Но если ответите — это останется между нами.
Я смотрела на неё и ждала, чувствуя, как моё сердце начинает биться быстрее, как во рту пересохло. Я не хотела, чтобы она видела, что я что-то скрываю. Вот она — кульминация этого допроса.
— Вы помогали ему? — спросила она. — В тот день. В кафе. Вы помогали ему убивать?
Серьезно, доктор Харрис? На моем лице даже улыбка появилась, я ее не скрыла.
В тот день я просто выжила. Но, видимо, это никого не устраивало.
— Нет, — прозвучало совсем блекло. — Я просто была там.
Она встала. Положила папку на стул.
— Я приду завтра, — сказала она. — Если захотите поговорить — поговорим. Если нет — просто посидим. Я не буду вас заставлять. Но я хочу, чтобы вы знали: вы не одна. Даже если вам так кажется.
Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я осталась одна. В тишине. В пустоте.
Я лежала и смотрела в потолок — белый, гладкий, без единой трещины. Я думала о том, что она сказала. «Вы не одна». Но я чувствовала себя одной. Одной в этой палате, одной в этом городе, одной в этом мире. И где-то глубоко внутри, в самой тёмной части меня, я знала, что он вернётся. Рано или поздно. Он найдёт меня. И тогда всё начнётся снова.
Уж лучше не приходи завтра, доктор Харрис, ты все равно мне вряд ли поможешь.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!