Вернутся к фанфику
Глава 6
24 сентября 2026, 14:17 Чернеющее пламя колыхалось из стороны в сторону. Языки облизывали пухлые зефирки, окрашивая их в запечённый коричневый цвет. Однако до меня так и не доходил запах жжёного сахара, потому что на улице к ночи стало ветрено: до неприятного сильно. Носки замшевых кроссовок спрятались в куче сухих листьев под ногами. Единственное, что мне оставалось — слушать, как они шуршат под моей подошвой, когда я наклоняю стопу вперёд. Листья хрустели под ногами, под ладонями, когда я опиралась на них, чтобы пересесть. Они пахли осенью — сыростью, грибами, чем-то увядшим, но ещё не сгнившим. Я помнила этот запах из детства. В Джорджии у нас был большой двор, и каждую осень папа сгребал листья в огромные кучи, а я прыгала в них, пока мама не начинала ругаться, что я вся в грязи. Тогда это казалось мне самым большим счастьем. Когда родилась младшая сестра, я думала, что все потеряла. Теперь лишилась на самом деле. Сейчас — это всего лишь далекое воспоминание, которое я боялась трогать, чтобы не разбудить тоску.
За последние три дня я, наверное, не произнесла ни слова, и мой низкий голос, спрятанный внутри, стал куда более привычным, нежели тот, который я слышала при разговоре вслух. Никогда не отличалась излишней болтливостью, но теперь мне не хотелось разговаривать вообще. Книги лишь отчасти помогали мне спрятаться в другом мире. Лёжа в постели, спиной к высокому и худощавому убийце, я убегала в воображаемый мир, как могла. А в течение дня прикрывала глаза, сидя в углу трейлера, чтобы легче перемещаться в другое место. Я выбрала одно неплохое, в меру осеннее и даже вполне напоминающее то, в котором я была сейчас.
В своей голове я уже третий день жила на окраине нашего мира посреди леса. Там, где начиналась реальность, полная чудес. Феи, колдуны — я была частью их мира и представляла, как правитель королевства фей приходит на границу, чтобы встретиться со мной. В фантазиях у меня были розовые волосы, а ещё я успела стать популярным кондитером. И мне нравилось в этой моей новой выдуманной реальности намного больше, чем здесь, у костра, когда вокруг хрустят ветки, а маршмэллоу стекает растопленными сгустками прямо в огонь.
Он жарил их без смысла: просто смотрел, как кусочки срываются с палки и падают каплями или чёрными кусками в пламя. И хотя я давно не бывала на улице, всё это всё равно не вызывало у меня никаких ощущений или чувств. Лес вокруг трейлера стоял стеной — тёмной, плотной, почти осязаемой. Днём он казался бурым и влажным, а к ночи становился чёрным, как разлитая смола. Ветра не было слышно, но он постоянно присутствовал: то шёл по верхушкам, заставляя их качаться и скрипеть, то спускался ниже, шаря в кустах, шурша листвой. Светодиодные гирлянды, которые Арт развесил по периметру трейлера, горели тёплым жёлтым светом, но их было мало, чтобы осветить хоть что-то, кроме самого фургона. Они висели неровно, одна даже мигала — видимо, контакт барахлил. От этого мигания по стволам деревьев метались бледные пятна, и мне казалось, что кто-то ходит вокруг. Я следила за этими пятнами краем глаза, не поворачивая головы, — так, на всякий случай. В детстве я боялась темноты. Мама оставляла мне включённый ночник в форме медвежонка, и его мягкий свет был для меня защитой от всех чудовищ. Здесь ночники были другие — мигающие, чужие, и от них не было никакой защиты. Мне даже не удавалось прочувствовать хотя бы каплю уюта, которые должны были подарить эти гирлянды.
Арт сидел на корточках перед костром, и его фигура в этом свете выглядела почти нереальной. В пляшущем оранжевом свете его фигура казалась вырезанной из чёрного картона — слишком плоской, слишком неподвижной для живого человека. Он ловко орудовал длинной палкой, насаживая на неё белую, приторно-сладкую массу. Маршмэллоу. Он достал их из своего бесконечного чёрного мешка — вместе с шоколадом и крекерами, как будто мы были скаутами на пикнике, а не палачом и его жертвой. Эта мысль вызвала у меня горькую усмешку, которая так и не сорвалась с губ.
За три дня он ни разу не смыл грим, и теперь он покрылся трещинами — на лбу, у глаз, на щеках. Белая краска потемнела, стала серой, впитала пыль и пот. Чёрные полосы расплылись, превратившись в разводы, которые придавали его лицу выражение усталой, почти человеческой тоски. Он не улыбался, не строил рожи, не играл. Просто сидел и смотрел в огонь, как будто тоже ушёл куда-то в себя.
Я украдкой разглядывала его. За эти дни я привыкла к его присутствию настолько, что перестала вздрагивать от каждого шороха его одежды. Он был для меня чем-то вроде мебели — опасной, непредсказуемой, но уже знакомой. Я знала, как он дышит, как ходит, как поворачивает голову. Я знала, что он никогда не спит больше меня и всегда просыпается, если я встаю. Я знала, что он не убивает меня — пока. И это «пока» было единственным, что держало меня в реальности.
Сегодня днём он сварил суп. Не из пакетика — настоящий, с мясом, картошкой, морковью и какими-то травами, которые он собрал в лесу. Я не спрашивала, что это за травы. Я просто ела, потому что была голодна, а суп пах так, что у меня закружилась голова. Он был острым — перец обжигал язык, но при этом сытным, густым, с кусками мягкого мяса, которые таяли во рту. Я съела две тарелки. Не помню, когда в последний раз ела так много. После супа прошло несколько часов, и я до сих пор чувствовала его тяжесть в желудке — приятную, уютную, как будто внутри меня разлилось тепло.
Помню, как в детстве мама варила похожий суп — с фасолью, копчёностями и острым перцем. Она говорила, что это рецепт её бабушки, и что такой суп «согревает до костей». Я всегда ждала зимы, чтобы попробовать его снова. Но зимы в Джорджии были мягкими, и суп появлялся на столе редко. Сейчас, сидя у костра в чужом лесу, я вдруг поняла, что этот суп Арта напомнил мне тот самый вкус. Только он был ещё острее — настолько, что у меня слезились глаза, и я не понимала, от чего именно: от перца или от нахлынувших воспоминаний.
Поэтому, когда Арт поднялся и подошёл ко мне, держа в руке палку с маршмэллоу, я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. Он сел рядом на одеяло, слишком близко — его колено коснулось моего бедра. Листья под нами захрустели, и я вздрогнула от этого звука, хотя он был безобидным. Арт протянул мне зефирку, глядя прямо в глаза. Она была румяной, с одной стороны почти чёрной, и от неё шёл пар.
Я не хотела брать. Не только потому, что боялась его — хотя и поэтому тоже. Просто сладкое в такое позднее время казалось мне отвратительным. Я никогда не любила есть десерты на ночь. Ещё в детстве мама говорила, что от сладкого перед сном будут болеть зубы, и я привыкла к этому. А после того острого супа, который до сих пор согревал меня изнутри, маршмэллоу казались чем-то лишним, почти тошнотворным. Я представила, как липкая сладость растекается по языку, смешиваясь с привкусом перца и мяса, и мне стало нехорошо.
Но его взгляд не был угрожающим — скорее настойчивым, как у ребёнка, который хочет, чтобы ты попробовал то, что он приготовил.
Я смотрела на него и думала: а может, он просто любил готовить? Может, в этом не было ничего зловещего — ни попытки добить мой желудок, ни игры, ни расчёта. Просто ему нравилось брать сырые продукты, превращать их во что-то съедобное, и смотреть, как кто-то другой это ест. Я вспомнила, как он стоял у плиты в трейлере — с этим нелепым зелёным фартуком с ромашкой на кармашке, с сосредоточенным лицом, на котором грим трескался от тепла. Он не просто бросал еду в кастрюлю. Он пробовал, добавлял специи, хмурился, когда что-то шло не так. Он ждал. И когда я ела — особенно в тот первый раз, когда я не могла остановиться и съела две тарелки, — он смотрел на меня так, как будто ждал приговора. Не насмешки, не страха. Одобрения. Ему было важно, чтобы я сказала, что вкусно. Чтобы я удивилась. Чтобы я запомнила.
Может, он любил готовить сам по себе — как хобби, как способ занять руки. А может, он пытался имитировать меня. Ведь я была кондитером. Я говорила о тортах, о кольцах для выпечки, о поворотном столике, о том, как мечтала печь на заказ. И он запомнил. Он запомнил всё — даже то, что я говорила вскользь, не думая, что он слушает. И теперь он готовил для меня. Суп, котлеты, этот зефир, который он жарил с таким упорством, будто от этого зависела его жизнь. Он пытался сделать то, что делала я. Только по-своему, по-своему ужасно, по-своему нелепо, но с той же целью — накормить, удивить, получить ответ.
И когда я подумала об этом, мне стало не по себе. Не от страха. От чего-то другого. От того, что в этом существе, которое убивало людей без тени сомнения, вдруг прорезалось что-то до боли человеческое. Желание понравиться. Желание быть замеченным. Желание услышать: «Ты молодец». Он не мог сказать мне этого сам — ни слова, ни звука. Но он мог заставить меня сказать это ему. И, может, именно поэтому он и не убивал меня. Потому что я была единственной, кто мог дать ему эту обратную связь. Единственной, кто пробовал его еду и говорил, что вкусно. Единственной, кто смотрел на него не как на монстра, а как на кого-то, кто просто хочет приготовить суп.
Я не знала, что с этим делать. Но я знала, что теперь, когда он снова протянет мне что-то, я буду думать об этом. И, возможно, я даже скажу «спасибо» — не потому, что боюсь, а потому, что он действительно старался. Мне это не нравилось. Не стоило позволять чувствовать себе это там, где я находилась. Испытывать благодарность по отношению к убийце? Это ужасно.
Я медленно подняла руку и взяла палку. Зефир был горячим, липким, и я чувствовала, как он прилипает к пальцам.
— Ты любишь сладкое? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, как будто я не говорила несколько дней. Впрочем, так и было.
Арт замер. Он наклонил голову, словно обдумывая вопрос, и я видела, как на его лице отражается какая-то работа — медленная, тяжёлая. Затем он кивнул. Один раз, уверенно. И его губы дрогнули в подобии улыбки — не той широкой, хищной, а другой, тихой, почти смущённой.
Я откусила зефирку. Она обожгла язык, но я не выплюнула. Проглотила, чувствуя, как сладость разливается по горлу. Мне было невкусно. Слишком приторно, слишком липко, и всё это смешивалось с послевкусием супа, создавая странный, почти неприятный букет. Но я доела. Потому что он смотрел.
Мы сидели молча. Он не смотрел на меня — смотрел на огонь. И вдруг я почувствовала, как его рука скользнула мне на талию. Не сжал, не притянул — просто положил ладонь, как будто так и надо. Я замерла. Внутри всё кричало: «Отойди, ударь, беги», — но тело не слушалось. Тело хотело этого тепла. Точнее, не тепла — его ладонь была холодной, — но прикосновения. Реального, человеческого прикосновения, которого я не чувствовала уже несколько дней. Я изголодалась по вниманию — по тому, чтобы кто-то видел меня, замечал, касался. Даже он.
Я вздохнула и, сама не ожидая от себя, чуть придвинулась ближе. Он не отстранился.
Я доела зефирку и вытерла липкие пальцы о край одеяла — оно всё равно было старым, и я не чувствовала вины за эту маленькую небрежность. Арт больше не смотрел на меня. Он снова уставился в огонь, и его лицо в этом свете казалось вырезанным из дерева — тёмные провалы глаз, резкие скулы, трещины на гриме, похожие на трещины в старой краске. Я тоже перевела взгляд на костёр, но пламя уже не успокаивало. Оно раздражало — слишком яркое, слишком живое, слишком громкое в этой тишине. И тогда я сделала то, чего не делала уже несколько дней: подняла голову вверх.
Ветки деревьев разошлись над нами широким тёмным окном, и в этом окне — звёзды. Я забыла, какими они бывают. Не городскими, где их почти не видно за светом фонарей, а настоящими — крупными, яркими, живыми. Они не мерцали, как в кино, не подмигивали. Они просто были — холодные и бесконечные, и от этого мне стало вдруг очень маленько и очень тихо внутри. Я смотрела на них, и в груди что-то сжималось — не боль, а что-то похожее на тоску по чему-то, чего я никогда не имела. Может, по покою. Может, по дому. Может, по той девочке, которая когда-то прыгала в листьях во дворе и верила, что звёзды могут исполнить желание.
И в этот момент небо разрезала полоса. Быстрая, белая, почти незаметная — она пронеслась по краю того тёмного окна между ветками и погасла, не оставив следа. Падающая звезда. Я не успела загадать. Я даже не успела подумать о желании. Я просто смотрела, как она исчезает, и чувствовала, как в горле собирается комок. Может, мне даже показалось?
— Хм, — вырвалось у меня. Не смех, не вздох. Просто звук, который я не смогла сдержать.
Арт повернул голову. Он смотрел на меня, потом на небо, потом снова на меня — и наклонил голову вбок.
— Знаешь. — Начала я тихо, глядя на огонь, и замолчала. Мне было стыдно с ним разговаривать, но Арт вел себя слишком участливо, и я не могла промолчать.
— Я видела падающую звезду один раз. На съёмной квартире. Сидела на подоконнике. И вот — полоса в небе. Я загадала стать известным кондитером. Чтобы у меня была своя мастерская, чтобы люди приезжали ко мне за тортами. — Я усмехнулась. — Не сбылось.
Арт посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах блеснуло что-то — не смех, не насмешка. Что-то другое. Он слегка толкнул меня плечом, как будто спрашивая: «И что? Что теперь?»
Я хмыкнула. Пожала плечами.
— А теперь... не знаю. Не хочу загадывать. Всё равно не сбудется.
Я вспомнила, как в детстве мечтала о другом. Я хотела стать врачом — как в сериалах, которые смотрела с мамой. Спасать людей, носить белый халат, быть нужной. Потом, в подростковом возрасте, я хотела стать писателем — писала рассказы в тетрадке, прятала её под матрасом, чтобы никто не нашёл. Потом я поступила на кулинарные курсы, потому что это мне нравилось, хоть отец и был против. Мама во всем поддерживала его, но здесь иногда говорила иначе: «Кондитер — это стабильно. Люди всегда будут есть сладкое». Она была права. Но иногда я думала о той тетрадке под матрасом и гадала, что было бы, если бы я не была такой практичной и не полюбила бы тесто. Скорее всего, я бы не сидела здесь с клоуном-убийцей.
Я вспомнила ту ночь на съёмной квартире. Я сидела на подоконнике, свесив ноги вниз. Смотрела на город, на огни, на редкие машины, и мне было так одиноко, что хотелось выть. Тогда и упала звезда. Я загадала — глупо, по-детски — что стану известным кондитером. Что у меня будет своя мастерская, витрина с тортами, и люди будут приезжать ко мне из других городов. Я даже представила, как это будет: вывеска с моим именем, запах ванили и корицы, и я в белом фартуке, счастливая. Тогда мне казалось, что это обязательно сбудется. Я верила в звёзды.
Теперь я не верила. Звёзды — просто камни, которые падают. И загадывать им желания — глупо.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом поднялся и пошёл к трейлеру. Внутри всё оборвалось. Он пошёл за чем-то. За ножом. За верёвкой. За чем-то, что причинит мне боль. Я сжалась, вжалась в одеяло, и когда он скрылся за дверью, я уже готова была бежать — куда угодно, в лес, в темноту, только бы подальше.
Я осталась одна. Огонь трещал, ветер шуршал листвой, и в этой тишине мой мозг вдруг заработал с той лихорадочной ясностью, которая приходит только в моменты настоящего страха. Я смотрела на закрытую дверь трейлера и думала: если он не выйдет через минуту, я убегу. Это тот самый шанс, который появляется у любой пленницы. Время пришло. Просто встану и пойду — в лес, в темноту, куда угодно. Ноги уже подрагивали, готовые сорваться с места, и я мысленно прокладывала маршрут: вон там, за костром, начинается просвет между деревьями, там, кажется, была тропа, по которой он ходил за водой. Если бежать по ней, можно выйти к дороге. Наверное. Или не выйти. Я не знала.
И тут же, как назло, память начала подкидывать мне всё, что я когда-либо слышала о лесах. В Джорджии, в детстве, папа рассказывал про медведей — как они выходят к мусорным бакам на окраинах, как их можно спугнуть, но только если не бежать. Бежать нельзя. Если побежишь — они погонятся. Я вспомнила, как однажды видела лису у нас во дворе — она смотрела на меня жёлтыми глазами, и я замерла, боясь дышать. А ещё были койоты. Они воют по ночам так, что сердце останавливается. Я слышала, как по ночам кричат животные. Здесь, в этом лесу, наверняка были волки. Или рыси. Или кто-то ещё, о ком я даже не слышала. Я не знала, какой это лес, не знала, где мы находимся, не знала, водятся ли тут змеи. Я не знала ничего.
Я представила, как бегу по холодной земле, как ветки хлещут по лицу, как корни хватают за ноги. Я представила, как сворачиваю не туда, как выхожу к болоту, как тону в чёрной воде, не успев даже крикнуть. Я представила, как меня находит медведь — или стая волков, — и понимала, что это будет хуже, чем всё, что делал со мной Арт. Он по крайней мере был... почти человеком? Он мог быть жестоким, но он не съел бы меня живьём, не разорвал бы на куски, не оставил бы умирать в лесу, истекающую кровью, среди деревьев, которые смотрят на тебя, как живые.
О чем это я? Он сделал бы со мной нечто пострашнее, чем то, что могли бы придумать животные. Они не стали бы играть со мной, задрав до смерти в считанные секунды. Как я могла забыть красные полы и части тел некогда живых людей?
Я почувствовала, как холод пробирается под плед. Ноги онемели. Я сидела, сжавшись в комок, и не могла заставить себя встать. Лес вокруг был чёрным, огромным, и он смотрел на меня — я чувствовала этот взгляд на затылке, между лопатками, в каждой клетке кожи. Может, там, в темноте, кто-то и был. Может, несколько пар глаз. Может, они ждали, когда я сделаю глупость.
Дверь трейлера скрипнула. Я обернулась — резко, слишком резко, — и увидела Арта. И в этот момент я поняла, что никуда не побегу. Не сегодня. Может, никогда. Арт догонит меня, где бы я не оказалась.
Он вышел, держа в руках плед — старый, шерстяной, с вытертыми краями, которым он укрывал меня раньше. Я стояла, прижавшись спиной к стволу дерева, и смотрела на него затравленно. Кора впивалась мне в лопатки, холодная и шершавая, и я чувствовала, как по спине пробегает дрожь. Я не могла понять, что он собирается делать. Может, он просто хочет, чтобы я замёрзла? Или это очередная игра — дать мне надежду, а потом отнять? В пледе — лезвие?
Он сделал несколько шагов и остановился. Мы смотрели друг на друга через костёр.
Пламя металось, бросая на его лицо красные и чёрные тени, и в этом свете он был не человеком, а чем-то другим. Тем, кем и был. Я смотрела на него и видела не того, кто варил суп и жарил зефирки, не того, кто гладил меня по спине и укрывал одеялом. Я видела клоуна. Убийцу. Существо, которое вырвало зубами кусок моей шеи, которое всадило нож в мою ладонь, которое трахало меня на столе, пока я кричала. Существо, которое застрелилось у меня на глазах и воскресло, смеясь.
И я поняла, что нельзя забывать. Нельзя позволять себе думать, что он просто странный, просто одинокий, просто хочет, чтобы его покормили. Может, он и правда хотел. Может, он и правда любил готовить. Но это не делало его безопасным. Это не делало его человеком. Плед в его руках был всего лишь пледом, но руки, которые его держали, могли сломать мне шею. Глаза, которые смотрели на меня, могли смотреть на меня так же, когда я буду умирать. Я не знала, что у него в голове. Я никогда не узнаю. И это было страшнее всего — не его поступки, а то, что я не могла предсказать следующий.
Он сделал шаг ко мне. Я вжалась в дерево сильнее. Внутри всё стянулось в один тугой комок. Я вспомнила, как он смотрел на меня в тот первый раз, когда я убегала от насильников, — с удивлением, как на что-то забавное. Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда вырезал своё имя на моём лобке, — с удовлетворением. Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда душил, — с интересом. Он всегда смотрел на меня по-разному, и ни один из этих взглядов не был безопасным.
Я знала, что он может убить меня сейчас. Просто подойти, обвить пальцами горло, сжать — и всё. И никто не найдёт меня. Никто не узнает. Я умру в этом лесу, и лес заберёт меня, и никто не узнает, что Венди Айнсворд была здесь, что она видела звёзды и ела зефир, и что в какой-то момент ей показалось, что она понимает своего убийцу.
Он сделал ещё шаг. Я перестала дышать. Плед в его руках был мягким, тёплым, почти невинным. Но я смотрела не на плед. Я смотрела на его лицо — на трещины в гриме, на тёмные провалы глаз. Он был страшен. Он был по-настоящему страшен, и я не должна была забывать об этом ни на секунду. Потому что как только я забуду — он убьёт меня. Или что-то похуже.
Потом он подошёл, как ни в чем не бывало, развернул плед и накинул мне на плечи. Словно он сам не заметил, в какие цвета окрасился воздух и пространство между нами. Сделал вид, что ничего не было. Он не сказал ни слова — не мог, — но его движения были такими обыденными, такими человеческими, что я почти поверила, что он просто заботится обо мне.
Он сел на одеяло и потянул меня за руку. Я подчинилась — не потому, что боялась, а потому, что не было сил сопротивляться. Попытка принять решение — бежать или остаться — забрала у меня слишком много сил. Он усадил меня к себе на колени, как ребёнка, и я оказалась в кольце его рук. Плед укрывал нас обоих. Его грудь была холодной, но под ней что-то медленно, глухо билось. Я прижалась ухом к его костюму и слушала.
Мы молчали. Я не знала, сколько прошло времени. Может, минута, может, час. Ветер стих, звёзды стали ярче.
Я сидела у него на коленях, и это было настолько неправильно, настолько чуждо всему, что происходило между нами раньше, что я не знала, как к этому относиться. Его руки лежали у меня на спине — одна на лопатках, другая чуть ниже, на талии, — и двигались медленно, размеренно, как будто он укачивал ребёнка. Плед укрывал нас обоих, и от этого мы казались единым целым — тёмным, бесформенным пятном на фоне леса, двумя силуэтами, слипшимися в один.
Я думала: зачем ему это? Зачем существу, которое убивает людей, зачем тому, кто может перерезать мне горло одним движением, держать меня на руках, укрывать пледом, гладить по спине? Это не имело смысла. Это не вписывалось ни в одну из логик, которые я знала. Маньяки не делают так. Маньяки не укачивают своих жертв. Маньяки не греют их у костра. Маньяки не заплетают им косы и не приносят маршмэллоу. Маньяки убивают. А он — не убивал.
Может, он играл. Может, это была очередная роль, которую он примерял на себя, как примерял роли спасителя, мужа, заботливого отца. Может, он видел где-то фильм или читал книгу, где мужчина держит женщину на руках у костра, и решил попробовать — как ребёнок, который играет во взрослых. Может, ему просто нравилось чувствовать меня — живое тепло, которое медленно перетекает в его холод. Может, он грелся об меня.
А может, он был одинок. Может, за всей этой жестокостью, за клоунским гримом, за молчанием — было что-то, что хотело тепла. Не секса, не власти, не боли. Просто тепла. Просто чтобы кто-то был рядом. Чтобы можно было обнять кого-то и почувствовать, что ты не один в этом чёртовом лесу. Я не знала, способен ли он на это. Есть ли у него вообще что-то внутри, кроме голода и скуки? Но в том, как он держал меня, в том, как его рука двигалась по моей спине — медленно, почти нежно, — было что-то, что не походило на игру. Слишком неуверенно, слишком осторожно. Как будто он боялся сделать больно. Как будто он не знал, как это делается, и просто повторял за кем-то, кого видел когда-то.
Я не понимала. Я не могла понять. Но я сидела у него на коленях, укрытая пледом, и в какой-то момент поймала себя на том, что мне не хочется вставать. Что мне тепло. Что мне спокойно. И это было страшнее, чем всё, что он делал со мной до этого. Потому что если я начну понимать его — если я начну чувствовать что-то кроме страха и ненависти, — я пропаду. Я знала это. И всё равно не вставала.
Он гладил меня по спине, и я закрыла глаза. На минуту. Просто на минуту. Чтобы почувствовать, каково это — когда тебя держат. Когда о тебе заботятся. Даже если это ложь. Даже если это игра. Даже если через секунду он снова станет монстром.
И тогда я не выдержала.
— Почему ты не убил меня? — спросила я, и голос мой сорвался. — Ты мог. С самого начала. Зачем ты меня таскаешь с собой? Что тебе от меня надо?
Арт замер. Я чувствовала, как его пальцы остановились на моей спине. Он посмотрел на меня, и его лицо в свете костра было почти человеческим — усталым, задумчивым. Потом он медленно поднял руку и показал на небо. Потом на меня. Потом снова на небо. И сложил пальцы в сердечко.
«Ты — моя звезда».
Я смотрела на его руки и не могла поверить. Это было слишком странно, слишком нелепо, чтобы быть правдой. Но он смотрел на меня так, что я почти поверила.
— Ты... ты чувствуешь что-то ко мне? — прошептала я.
Он не ответил. Он просто встал, осторожно снял меня со своих колен и поставил на землю. Я смотрела, как он идёт к трейлеру — медленно, не оглядываясь. И когда он был уже у двери, я бросилась за ним. Я не знала, что делаю. Я просто знала, что не могу отпустить его вот так.
Я схватила его за руку. Пальцы сжались на холодной ткани костюма, и я почувствовала, как он замирает — не от неожиданности, а от чего-то другого, более глубокого. Он обернулся медленно, как будто боялся того, что увидит. Его лицо в свете угасающего костра было тёмным, почти неразличимым, и только глаза — два тусклых отблеска — смотрели на меня. Я не знала, что делаю. Я не думала. Я просто знала, что если я отпущу его сейчас, если позволю ему уйти в этот трейлер и закрыть дверь, я останусь одна — с лесом, с холодом, с мыслями, которые сожрут меня заживо. И я шагнула к нему.
Я приподнялась на цыпочки — он был выше меня на голову, и мне пришлось тянуться, — и прижалась губами к его губам. Они были сухими, холодными, с привкусом дыма и горелого сахара, и на секунду мне показалось, что я целую камень. Он не двигался. Не дышал. Я почувствовала, как моё сердце ухает куда-то вниз, в живот, и от этого стало тошно.
Но он не оттолкнул.
Его рука медленно поднялась и легла мне на затылок — не сжала, не потянула, просто легла, как будто он не знал, что с ней делать. Пальцы запутались в моих спутанных волосах, и я почувствовала, как его холодное дыхание касается моей щеки. Он ответил. Осторожно, почти неуверенно, как будто пробовал на вкус что-то новое и боялся, что это ему не понравится. Его губы двигались медленно, не требуя, не забирая — просто отвечая. Я почувствовала, как его вторая рука скользнула мне на талию, и это было не собственническое движение, которым он обычно меня хватал, а что-то другое — бережное, почти робкое. Как будто он держал что-то хрупкое и боялся разбить.
Я закрыла глаза. Я не хотела видеть его лицо, не хотела думать о том, кто он. Я хотела просто чувствовать. Его губы были холодными, но постепенно, от моего тепла, они начали согреваться. Я почувствовала, как его язык осторожно касается моей нижней губы — не грубо, не настойчиво, а как будто спрашивая разрешения. Я приоткрыла рот, и он скользнул внутрь — медленно, осторожно, как будто исследовал неизвестную территорию. Его язык был холодным и гладким, и от этого контраста с моим горячим ртом у меня по спине пробежали мурашки. Я прижалась к нему ближе, обвила руками шею, и почувствовала, как его пальцы на моей талии сжались чуть сильнее — не больно, а как будто со страхом, что я исчезну или тресну пополам.
Я не знала, сколько это длилось. Может, минуту. Может, две. Время растянулось и потеряло форму, как это бывает во сне. Я чувствовала только его — его холод, его губы, его руки, его дыхание, которое стало чаще, но всё ещё оставалось беззвучным. Он не издавал ни звука. Ни стона, ни вздоха. Только тишина, в которой я слышала своё собственное сердце, колотящееся где-то в горле.
Когда я отстранилась, у меня кружилась голова. Я открыла глаза и посмотрела на него. Его лицо было совсем близко — я видела трещины в гриме, тёмные круги под глазами, бледные губы, влажные от моего прикосновения. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, чего я не видела раньше. Не насмешка. Не голод. Не злоба. Что-то тихое, почти растерянное. Как будто он сам не ожидал, что это произойдёт. Как будто я сделала что-то, что сломало его сценарий.
Я хотела что-то сказать. Что-то вроде «прости» или «я не знаю, зачем я это сделала». Но слова застряли в горле. Я просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как холод возвращается — теперь, когда его руки больше не касались меня. Он отпустил меня медленно, как будто с трудом, и сделал шаг назад. Его лицо снова стало непроницаемым. Он отвернулся, шагнул в трейлер и закрыл дверь.
Щёлкнул замок.
Я стояла перед закрытой дверью, не веря, что он только что сделал. Он заперся. Оставил меня снаружи. Одну. В лесу. Ночью.
— Арт! — я ударила по двери ладонью. — Арт, открой! Ты не можешь так со мной поступить! Арт!
Тишина. Потом я услышала звук. Я подняла голову и увидела его в окне — он стоял и смотрел на меня, и на его лице была улыбка. Не злая. Скорее... извиняющаяся. Он помахал мне рукой, как будто желая спокойной ночи, и отошёл от окна.
Я осталась одна. Ветер снова поднялся, и я почувствовала, как холод пробирается под плед, под одежду, под кожу. Я отошла от двери, села на одеяло у костра, который уже почти погас. Угли тлели, отдавая последнее тепло. Я протянула к ним руки, но они не согревали.
Я заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Я не понимала, зачем он это делает. Зачем целует, а потом запирает дверь. Зачем даёт надежду, а потом отнимает.
Я вспомнила, как в детстве, когда я плакала, мама всегда говорила: «Слёзы не помогут. Соберись». Я старалась. Я всегда старалась. Но сейчас я не могла собраться. Я была одна в лесу, ночью, и единственный человек, который мог меня защитить, заперся от меня в трейлере.
Прошёл час. Может, больше. Я не следила за временем. Я сидела, сжавшись в комок, и дрожала. Глаза слипались, но я боялась спать. Что, если он выйдет ночью? Что, если он сделает что-то, пока я сплю?
Я не заметила, как он вышел. Просто почувствовала, как меня поднимают на руки. Я открыла глаза — Арт нёс меня к трейлеру. Он не смотрел на меня. Просто нес, как ребёнка, и его руки были холодными, но крепкими. Я не сопротивлялась. У меня не было сил.
Он занёс меня в трейлер, положил на кровать и укрыл одеялом. Я слышала, как он ходит по трейлеру, как щёлкает выключателем, как устраивается рядом. Я повернулась к нему, сама не понимая, что делаю. Он лежал на спине, глядя в потолок. Я придвинулась ближе, прижалась к его боку и положила голову ему на грудь.
Он не оттолкнул. Его рука легла мне на плечо, и я почувствовала, как его холодное дыхание касается моих волос.
— Я не понимаю тебя, — прошептала я. — Совсем не понимаю.
Он ничего не ответил. Но его рука сжала моё плечо чуть крепче, и я почувствовала, как что-то в груди расслабляется. Я закрыла глаза.
Мне снился дом в Джорджии — тот самый, с большим двором, где папа сгребал листья, а я прыгала в них, и мама ругалась, что я вся в грязи. В этом сне я была счастлива. И, проснувшись утром, я не сразу поняла, что это был всего лишь сон.
***
Я проснулась от тряски. От того, как тело подбрасывало на сиденье, и голова ударялась обо что-то твёрдое и холодное, отдаваясь глухой болью в виске. Я открыла глаза, но ничего не увидела: перед лицом было что-то серое, мутное, и только через несколько секунд, когда зрение сфокусировалось, я поняла, что это стекло. Окно машины. Я лежала щекой на дверце, и от вибрации двигателя у меня стучало в висках — ровно, ритмично, как метроном. Во рту пересохло, язык прилип к небу, и я не сразу поняла, где нахожусь. Трейлер? Кровать? Нет. Что-то другое. Тесное. Движущееся. Первое, что я почувствовала, — панику. Не страх, не удивление, а именно панику, животную, мгновенную, как будто меня окунули в ледяную воду. Я дёрнулась, пытаясь сесть, и не смогла. Что-то держало меня поперёк груди — плотное, тугое, впивающееся в плечо. Ремень. Я попробовала пошевелить руками и обнаружила, что они свободны, но это не успокоило. Я всё равно дёрнулась снова, сильнее, и ремень врезался в ключицу, заставив меня зашипеть от боли. Я подумала, что связана. Что он связал меня, пока я спала, что мы едем куда-то, где он закончит то, что начал. Меня затрясло — мелко, противно, изнутри, — и я начала шарить руками по груди, по животу, по бёдрам, пытаясь найти верёвки, узлы, что угодно. Ничего. Только ремень безопасности, застёгнутый на мне, и мои собственные руки, дрожащие и холодные. Я не была связана. Я была пристёгнута. Как пассажир. Как человек. Я подняла голову. Шея затекла, в затылке пульсировало, и перед глазами плыло. Сначала я увидела только серое — мокрое стекло, капли, расплывающиеся в полосы, — а потом, сквозь эти полосы, разглядела его. Арт сидел за рулём. Спина прямая, руки на руле, взгляд прикован к дороге. Он был без шляпы, и его лысый череп блестел в тусклом свете — серый, почти прозрачный, как воск. Грим на его лице смазался окончательно: белые разводы сползли на шею, чёрные полосы растеклись у глаз, обнажая под ними бледную, почти бумажную кожу. Краска на губах почти стёрлась — остались только тёмные следы в уголках, а сквозь них проступали бледные, почти бескровные губы, которые я вчера целовала. Они были сухими, потрескавшимися, и от этого его лицо казалось ещё более усталым, почти человеческим. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Будто всю ночь вёл машину по этой серой, бесконечной дороге, а я спала, пристёгнутая, рядом. За окном шёл дождь. Я поняла это не сразу — сначала по звуку. Тихий, ровный стук по крыше машины, как будто кто-то невидимый перебирал пальцами по жести. Потом я услышала, как шуршат шины по мокрому асфальту, как плещется вода под колёсами. Дождь был не сильный, но упорный, осенний — тот, который идёт весь день и не думает заканчиваться. Я видела его только через стекло, размытое, покрытое каплями, и мне хотелось почувствовать его на коже. Но окно было закрыто. Дворники работали размеренно, с ритмичным скрипом. Вправо — влево. Вправо — влево. Их движение гипнотизировало, и я на секунду засмотрелась, следя за тем, как они сметают воду со стекла, открывая на мгновение мутный вид на дорогу и тут же снова заливая его пеленой. Я не знала, сколько мы едем. Час? Два? Может быть, всю ночь. Дорога под колёсами сменилась. Я почувствовала это раньше, чем увидела: тряска стала ровнее, мягче, асфальт вместо грунтовки. Потом появились звуки — другие машины. Я повернула голову, насколько позволял ремень, и посмотрела в боковое окно. Мимо проносились фары, красные огни, силуэты. Шоссе. Мы выехали на шоссе. Я видела разметку, видела знаки, видела редкие машины, которые обгоняли нас или ехали навстречу. Люди. Живые люди в своих машинах, которые ехали по своим делам, не зная, что рядом с ними, в старом фургоне, едет девушка, которую похитили, держали в лесу, насиловали, резали. Город появился вдали. Сначала это были только огни — россыпь жёлтых и белых точек на горизонте, размытых дождём. Потом я начала различать здания — высокие, серые, знакомые. Мой город. Тот самый, где я жила, где работала, где пекла круассаны и мечтала о своём торте. Я узнала очертания центра, узнала трубы завода на окраине, узнала мост через реку. Мы приближались. Мы ехали в мой город. Я прижалась лбом к стеклу и смотрела, как он растёт, как приближается, как становятся различимыми улицы и дома. И тут мне стало плохо. Не от страха, не от мыслей — от движения, от духоты, от запаха бензина и старой обивки, от того, что я слишком долго не ела и слишком много пережила. Желудок сжался, подкатил к горлу, и я почувствовала, как по спине выступил холодный пот. Меня замутило — сильно, резко, так, что перед глазами потемнело. Я дёрнула ручку окна, но она не поддалась — заблокирована. Я дёрнула снова, сильнее, вкладывая в это движение всю панику, и наконец стекло поползло вниз, медленно, сантиметр за сантиметром. В лицо ударил холодный воздух. Мокрый, свежий, пахнущий дождём и мокрым асфальтом. Я вдохнула глубоко, всей грудью, и на секунду мне показалось, что я сейчас упаду в обморок — так резко закружилась голова. Я закрыла глаза и прислонилась виском к краю окна, чувствуя, как капли дождя попадают на лицо, на губы, на веки. Холодно. Приятно. Живо. Я слышала шум дождя — теперь он был громче, ближе, — и шум машин, которые проносились мимо, обдавая нас брызгами. Я чувствовала запах мокрой земли, мокрой листвы, мокрого города. Города, который был совсем рядом. Арт не повернулся. Он смотрел на дорогу, и его руки на руле были всё такими же — длинными, бледными, чуть дрожащими. Я не знала, заметил ли он, что я открыла окно. Не знала, злит ли его это. Мне было всё равно. Я дышала — глубоко, жадно, как будто только что вынырнула из-под воды. Город приближался. Огни становились ярче, здания — выше, улицы — знакомее. Я смотрела на них сквозь пелену дождя и не знала, что будет дальше. Куда он меня везёт. Остановит ли у моего дома. Отпустит ли. Или свернёт не туда, и мы поедем дальше — мимо города, в другую сторону, туда, где меня никто не найдёт. Шоссе тянулось вперёд, серое и бесконечное, и впереди, за стеной дождя, светился мой город. Я не знала, что ждёт меня там. Но я дышала. И это было единственное, что я могла делать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!