Принятие.

Олег проснулся рано. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы — тонкие золотистые лучи ложились на пол, на стены, на его лицо. Но он уже не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри пульсирует что-то, чему он больше не мог сопротивляться. Сегодня. Он должен сделать это сегодня. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна. В груди было странное чувство — смесь страха, надежды и той самой решимости, которая приходит, когда ждать больше невозможно. Он потянулся за телефоном. Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение. Короткое, простое, но в нём было всё.

олегатор1337

Как ты? Что делаешь сегодня?

Отправил. И замер. Секунды тянулись бесконечно. Он смотрел на экран, обновлял чат, снова смотрел. Там было пусто. Только его сообщение, одинокое, непрочитанное. Прошло полчаса. Час. Полтора. Олег откинул телефон в сторону и посмотрел на часы. Половина первого. Уже середина дня. Это знак, — подумал он. — Или нет? Но он всё равно вскочил с кровати. Натянул первые попавшиеся джинсы, футболку, схватил куртку. Выбежал из квартиры, даже не заперев дверь — потом вернулся, запер, снова выбежал. Лифт ехал слишком долго. Лестница была слишком длинной. Всё было слишком. В такси он смотрел в окно и не видел ничего. Город проплывал мимо разноцветными пятнами, люди спешили по делам, а он сидел, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и думал только об одном: Лишь бы он был дома. Лишь бы открыл. Лишь бы не было поздно. Машина остановилась у знакомого дома. Олег вышел, расплатился и замер перед подъездом. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали так, что пришлось сунуть их в карманы. Но дрожь не проходила — она была внутри, в каждой клетке, в каждом нерве. Достал пачку сигарет. Не курил уже полгода, но сегодня утром, проходя мимо ларька, купил. Зажигалка никак не хотела давать огонь — пальцы не слушались. Наконец получилось. Он затянулся, выдохнул дым в серое небо и почувствовал, как немного отпускает. Стоял, курил и смотрел на окна Богдана. Шторы были задёрнуты плотно, не пропускали свет. Не видно было ничего — ни движения, ни жизни. Только серая ткань и тишина за ней. Что я ему скажу? А если он не захочет слушать? А если я всё испорчу? А если... Он затушил сигарету, раздавил окурок ногой и решительно направился к подъезду. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Но он шёл. Звонок в дверь прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда. Олег стоял, сжимая в руках телефон, и ждал. Секунды тянулись бесконечно — он слышал, как стучит сердце, как шумит кровь в ушах, как где-то наверху лает собака. Щёлкнул замок. Дверь открылась. И Олег замер. Перед ним стоял Богдан. Но это был не тот Богдан, которого он знал. Похудевший, осунувшийся, с красными, опухшими глазами. Под ними залегли глубокие тени, губы потрескались, щёки впали. Он выглядел так, будто не спал неделю, не ел, не жил — просто существовал в каком-то сером, безвоздушном пространстве. — Олег? — голос был хриплым, чужим, будто не его. — Ты чего... как ты здесь? Олег смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. К горлу подступил тяжёлый ком, который невозможно было сглотнуть. — Что с тобой? — выдохнул он. — Богдан, что случилось? Богдан открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов вырвался только всхлип. Он отвернулся, пытаясь спрятать лицо, спрятать эти слёзы, эту слабость, эту боль. Но было поздно — Олег уже видел всё. — Богдан... — Ничего, — прохрипел тот, отворачиваясь. — Всё нормально. Ты зачем приехал? Олег шагнул вперёд, переступая порог. Закрыл за собой дверь. Взял Богдана за плечи — осторожно, боясь сделать больно, — и развернул к себе. — Посмотри на меня. Богдан не поднимал глаз. Плечи его дрожали — мелко, безостановочно. Он пытался сдерживаться, но с каждой секундой это давалось всё труднее. Губы кривились, дыхание сбивалось. — Богдан, — Олег говорил тихо, мягко, как говорят с маленькими детьми. — Что случилось? Пожалуйста. И тогда Богдан сломался. Он всхлипнул — громко, отчаянно, по-детски. А потом слёзы хлынули сами, останавливать их было бесполезно. Он трясся, захлёбывался, пытался что-то сказать, но выходили только бессвязные звуки, в которых угадывалось одно: боль. Огромная, бесконечная боль. Олег не выдержал. Шагнул ближе, обхватил его руками, прижал к себе. Крепко, надёжно, так, как хотел все эти дни. Богдан уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался — навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь. Его тело сотрясалось, руки вцепились в куртку Луганского, будто он боялся упасть. — Тише, — шептал Олег, гладя его по спине. — Тише, я здесь. Я рядом. Они стояли так в прихожей. Богдан плакал, а Луганский держал его и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Как эта боль передаётся ему, заполняет всё пространство между ними. — Прости, — всхлипнул Богдан куда-то в плечо. — Я не могу... я не... — Молчи, — Олег погладил его по голове, запустил пальцы в спутанные волосы. — Ничего не говори. Просто... Он не договорил. Просто продолжал стоять, держать, гладить. Давать то единственное, что мог дать — своё тепло, своё присутствие, себя. Весь день прошёл как в тумане. Богдан то успокаивался, то снова начинал плакать. Олег не отходил от него ни на шаг. Сначала просто сидел рядом на диване, держа за руку. Потом, когда Богдан немного пришёл в себя, заставил его поесть. — Ты ничего не ел, — сказал он, заглядывая в пустой холодильник. — Совсем ничего. Богдан молчал. Сидел на кухне, обхватив кружку с чаем руками, и смотрел в одну точку. Олег открыл шкафчики, нашёл какие-то крупы, яйца, засохший хлеб. Убрал испорченное, а затем принялся готовить. Движения были спокойными, уверенными — он делал это не впервые, но руки выдавали волнение, то и дело подрагивая. Спустя десять минут картошка шипела на сковороде, по кухне разливался запах еды, и в этом было что-то до невозможности домашнее, правильное. — Ешь, — он поставил перед Богданом тарелку. — Давай. Богдан послушно взял вилку. Отломил кусочек, пожевал. Потом ещё. Олег сидел напротив, смотрел на него и чувствовал, как внутри отпускает — самую малость, но отпускает. После еды он убрался в квартире. Собрал пустые бутылки, вытер пыль, выбросил засохшие цветы. Богдан сидел на диване, наблюдал за ним и не мог понять, как это всё происходит. Почему Олег здесь. Почему он заботится. Почему не уходит к ней. Вечером Олег включил телевизор. Просто какой-то фильм, неважно какой — важно было, чтобы звук заполнял тишину. Они сидели на диване, и Богдан сам не заметил, как лёг, положил голову Олегу на колени. Луганский замер на секунду. А потом его пальцы сами потянулись к волосам Богдана. Он гладил их — осторожно, медленно, перебирал пряди, касался висков. Гавер закрыл глаза. — Так хорошо, — прошептал он. — Спи, — ответил Олег тихо. — Я здесь. И Богдан уснул. Впервые за много дней — спокойно, без кошмаров, без этой грызущей пустоты внутри. Просто провалился в сон, чувствуя тепло чужих рук на своих волосах. Олег смотрел на него. На это лицо, такое измученное, такое родное. Водил пальцами по вискам, по линии челюсти, по закрытым векам. И чувствовал, как внутри разгорается что-то огромное, тёплое, бесконечное. — Ты так дорог мне, Богдан, — прошептал он в тишину. — Ты даже не осознаёшь, как сильно. Богдан не слышал. Он спал. Но Луганский и не требовал ответа. Ему просто было важно сказать это, выпустить эти мысли вслух. Пусть даже они и просто растворились в тишине их комнаты. Олег откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза. И через несколько минут тоже провалился в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений. Утро наступило слишком быстро. Богдан открыл глаза и сначала ничего не понял. Он лежал на диване, укрытый пледом, голова покоилась на чём-то мягком и тёплом. Он поднял взгляд и увидел Олега. Тот сидел, склонив голову набок, тихо посапывал. Рука его всё ещё лежала на волосах Богдана — видимо, так и просидел всю ночь, не решаясь убрать. Богдан замер. Смотрел на него и не верил. Это сон? Он осторожно приподнялся на локте. Олег не проснулся. Дышал ровно, спокойно. Лицо было уставшим — под глазами тоже легли тени, щетина отросла. Он здесь. Всю ночь. Ради меня. Богдан почувствовал, как внутри становится до безумия тепло. То самое, чего не хватало все эти дни. То, по чему он умирал. Он осторожно встал, стараясь не разбудить Олега. Прошёл на кухню, поставил чайник. Смотрел, как закипает вода, и думал о том, что сейчас всё закончится. Олег проснётся, уйдёт к ней, и снова наступит пустота. Но хотя бы эта ночь у него была. Чайник закипел. Богдан заварил две кружки, поставил их на стол. Подошёл к дивану, осторожно коснулся плеча Олега. — Олег, — тихо позвал он. — Просыпайся. Олег открыл глаза. Мутные со сна, но такие родные. Посмотрел на Богдана, улыбнулся — сонно, тепло. — Доброе утро, — сказал он хрипло. — Ты как? — Нормально, — ответил Богдан. И это было почти правдой. Они сидели на кухне, пили чай, ели яичницу. Обычное утро. Такое, каких у них было сотни. Но сегодня в нём было что-то другое. Напряжение. Недосказанность. То, что висело в воздухе и требовало выхода. Олег мялся. Вертел кружку в руках, смотрел в окно, на стены, куда угодно, только не на Богдана. Пальцы его подрагивали. — Слушай, — сказал он наконец. — Нам надо поговорить. Богдан замер. Сердце пропустило удар. Сейчас скажет, что уходит. Что они с Алисой... — Давай, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Они перешли в комнату, сели на диван. Олег смотрел в пол, собирался с мыслями. Богдан сидел рядом и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он не понимал, что чувствовать. Конечно, если мыслить реалистично, то сейчас он скажет, что они встречаются. Может, вообще скажет, что он мудак и сделал Алисе больно, а им надо прекратить общаться? Только в глубине души теплилась надежда на то, что он скажет что-то совсем иное. Но Богдан даже не позволил ей выйти наружу, из глубин сердца. — Тот вечер у подъезда, — начал Олег. — Та, когда ты не приехал. Я видел тогда твою машину, Богдан, — он замялся под конец, прохрустывая костяшки на собственных пальцах. Гавер почувствовал как сердце пропустило глухой стук. Ну всё, это точно конец их дружбы. Он даже и не рассчитывал на другой исход. — Алиса... она не целовала меня. То есть целовала, но не так, — добавил Луганский, оставляя свои руки в покое и глубоко выдохнув. Богдан нахмурился. — Она... открыла мне глаза. Сказала, не может быть с кем-то, кто любит другого. Тишина. Гулкая, звенящая. — Что? — выдохнул Богдан. — Я не сразу понял, — Олег поднял глаза. — Думал, она сошла с ума. А потом... потом начал вспоминать. Как я срывался к тебе. Как не мог без тебя. Как с ней было правильно, но пусто. А с тобой... с тобой мне ничего не надо было делать. Ты просто был — и этого хватало. Он замолчал. Богдан сидел, не в силах пошевелиться. — Олег, — сказал он тихо. — Хочешь сказать ты... — Да, Богдан. Ты правильно всё понял, — ответил Луганский так же тихо, отводя взгляд куда-то в сторону, — понимаешь, я недавно впервые за долгое время смог быть откровенным с собой, рассказал всё, что накопилось. И мне стало легче... Богдан закрыл глаза. В голове было пусто. Слишком много информации. Слишком много боли, которая вдруг оказалась ненужной. — А я... — начал он и осёкся. — Я думал, ты с ней. Я правда видел тот поцелуй. Подумал, что вы... — Нет, — Олег покачал головой. — Мы не вместе. Уже давно. Богдан сглотнул. В глазах защипало. — Я звонил тебе, — сказал он вдруг. — Каждый раз, когда вы были вместе. Я не мог... я не понимал, почему. Просто знал, что мне плохо, и нужен был ты. А потом ненавидел себя за это. Думал, что я мудак, что мешаю. Его голос надрывался, но он хотел высказать всё. — Я вчера расплакался первый раз, как девчонка. Рыдал под сопливые песни, и мне было так за себя стыдно. Я думал, что потерял тебя насовсем. Олег слушал. Не перебивал. Только смотрел — долго, внимательно, пронзительно. — Богдан, — сказал он тихо и положил руку ближе к его ладони. — Это всё очень сумбурно, а мы оба сильно выжаты. И нам нужно время, чтобы осознать всё это и принять. Я не хотел торопить тебя. Но и не мог больше ждать. Я боялся, что потеряю тебя, если не скажу сейчас. Он аккуратно взял ладонь Богдана в свою. — Давай просто попробуем быть рядом. Больше, чем друзья. Не надо решать всё сразу. Просто будем жить дальше, но не скрывать ничего друг от друга. Богдан смотрел на их переплетённые пальцы. Чувствовал жар и неописуемую радость, которая разливалось по всему телу. То самое тепло, которого ему так не хватало. — Хорошо, — прошептал он. — Давай попробуем. А потом Олег обнял его. Крепко, надёжно, как тогда, в прихожей. И Богдан позволил себе просто быть — быть в этих руках, в этом тепле, в этом моменте. Они сидели обнявшись, и тишина была уже не пустой. Она была живой. Тёплой. Их. С того самого дня всё изменилось. Они не стали сразу бросаться в отношения с головой. Просто начали возвращаться к привычной жизни — к работе, к монтажу, к общим делам, а подписчики радостно заваливали их комментариями, ощущая изменения в них даже через экран. Но теперь в этой жизни появилось что-то новое. Они виделись почти каждый день. Иногда просто сидели дома, смотрели фильмы, болтали ни о чём. Иногда ходили гулять — по набережной, по паркам, по тем местам, где когда-то были просто друзьями. А теперь в каждом взгляде, в каждом прикосновении было что-то большее. Олег ловил себя на том, что не может отвести взгляд от Богдана. Смотрел, как он смеётся, как морщит нос, как поправляет волосы, — и сердце замирало. Прикосновения вызывали трепет — каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, по телу пробегала дрожь. Он стал ухаживать. Как мальчишка. Приносил цветы — и рассказывал, что они означают на языке цветов. Богдан сначала смущался, а потом привык и ждал этих маленьких знаков внимания. — А знаешь что это? Это розовые хризантемы. Они дарятся, чтобы показать привязанность и нежность к своему партнёру, — счастливо сказал Олег, вручая красивый букет, перевязанный нежно-розовой ленточкой. — Ты меня балуешь, — говорил он, принимая очередной букет. — Ты заслуживаешь всех букетов мира, — отвечал Олег. А Богдан расцветал. Прямо на глазах. Исчезла та серость, которая была в его лице все эти дни. Появился румянец, блеск в глазах, лёгкая улыбка, которая теперь не сходила с губ. Он готовил ужины — специально для них двоих. Зажигал свечи, накрывал на стол, делал их вечера такими, что хотелось, чтобы они никогда не кончались. Они сидели за ужином, болтали, касались друг друга — случайно или нарочно, уже не разобрать, — и засыпали в обнимку на диване под очередной фильм. Это было счастье. Тихое, спокойное, но такое огромное. В ту ночь они гуляли по набережной. Луна висела низко над водой, дорожка серебристого света тянулась через всю реку. Было тихо, только волны плескались о берег да где-то вдалеке слышалась музыка. Они шли рядом, плечом к плечу, иногда касаясь друг друга руками. И это было так естественно, будто так было всегда. — Знаешь, когда-то я гулял в этом месте с Алисой, — вдруг сказал Олег. Богдан огляделся, осматривая всё вокруг. Необычайная красота. — Да, — ответил он тихо. — Здесь ты был с ней. Олег кивнул. — Но я ничуть по этому не скучаю. Она тогда поняла. Посмотрела на меня и поняла, что я никогда не смогу полюбить её. Потому что люблю тебя. Он остановился, повернулся к Богдану. Взял его руки в свои. — И мне кажется, что это самый идеальный момент, — сказал он. — Чтобы закрепить это теперь официально. Богдан смотрел на него. В лунном свете лицо Олега казалось почти нереальным — красивым, тёплым, родным. — Я люблю тебя, — сказал Олег. — Не как друга. По-настоящему. Всей душой. Богдан улыбнулся. Та самая улыбка, от которой у Олега каждый раз замирало сердце. — Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Уже давно. Просто боялся себе признаться. Они стояли на мосту, держась за руки, и смотрели друг на друга. А потом Олег шагнул ближе, осторожно коснулся губами его губ. Поцелуй был нежный. Медленный. В нём не было страсти — только бесконечная нежность и благодарность. За то, что они есть. За то, что нашли друг друга. За то, что не потеряли. Вода плескалась внизу, луна накрывала их спины нежным одеялом из своего света, и весь мир замер, отдав им этот момент. Их отношения только цвели. С каждым днём они становились ближе, роднее, нужнее друг другу. Совсем скоро Богдан переехал к Олегу — просто потому, что так было проще. Потому что каждый вечер расходиться по разным квартирам стало невозможно. В их доме больше не было места тоске и грусти. Только любовь. Только тепло. Только они вдвоём. На день рождения Аркаши они приехали вместе. Ничего не говорили, не объясняли. Просто вошли, смеясь и улыбаясь друг с другом, глядя так особенно нежно,что всё стало понятно без слов. Марин толкнул Аркашу локтем и кивнул на ребят. — Ты проиграл, Аркаш. Я же говорил, что они влюблённые придурки. Брегман усмехнулся. Посмотрел на Олега с Богданом, на то, как они переглядываются, как соприкасаются пальцами, как улыбаются друг другу. — Такие же придурки, как мы? — спросил он тихо. Марин улыбнулся той особенной улыбкой, которая была только для него и прикоснулся к его руке. — Именно. И вот уже они сидели в компании, шумели, смеялись, и всё шло замечательно. А потом Богдан вдруг замер. — Олег, — шепнул он. — Смотри. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Алиса. Она стояла с каким-то мужчиной — высоким, галантным, который обнимал её за талию. И она сияла. Улыбалась так, как не улыбалась никогда с Олегом. — Пойдём, — сказал Луганский. Они подошли вместе. Алиса увидела их, и лицо её осветилось тёплой улыбкой. — Ребята! — она махнула рукой. — Как я рада вас видеть! Они отошли чуть в сторону, чтобы не мешать остальным. — Алис, — Олег смотрел на неё с благодарностью. — Спасибо тебе за всё. Прости, что так с тобой получилось. Она покачала головой. Положила руки им на плечи — каждому. — Глупенькие, — сказала она мягко. — Это для меня стало бесценным опытом. Именно благодаря этому я обрела человека, с которым, надеюсь, буду счастлива до конца своих дней. Так что это я вас должна благодарить. Она кивнула в сторону того мужчины, который ждал её, не сводя с неё влюблённых глаз. — Главное, что вы так и не потеряли друг друга, — добавила она. Богдан и Олег переглянулись. Гавер улыбнулся и положил голову ему на плечо. Просто и спокойно. Выражая абсолютное доверие. Олег обнял его за талию, притянул ближе. — Не потеряли, — сказал он. — И уже не потеряем. Алиса улыбнулась им на прощание и вернулась к своему мужчине. А они остались стоять вдвоём, среди шумной толпы, но в полной тишине своего собственного мира. Впереди у них была вся жизнь. И они не потеряли друг друга.