Депрессия.

Олег зашёл в квартиру и закрыл за собой дверь. Движения были механическими — ключ в замке, поворот, щелчок. Он даже не помнил, как поднялся на лифте, как прошёл по коридору, как открывал дверь. Просто вдруг оказался внутри. В темноте. В тишине. Он сделал несколько шагов, не включая свет, и опустился на диван. Прямо так, в уличной обуви, не переодеваясь. Сел и уставился в стену напротив. В голове было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то взял ластик и стёр все мысли, оставив только шум — ровный, белый, оглушительный. Как это вообще может иметь смысл? Он смотрел на стену и не видел её. Видел другое — закат, оранжевый свет, её лицо, её слёзы. Слышал её голос: «Ты любишь Богдана». — Как? — прошептал он в пустоту. Голос прозвучал глухо, будто чужой. Как он может любить Богдана? Они же просто друзья. Десять лет. Школа, универ, первые ролики, первые тусовки, первые скандалы. Они прошли через всё вместе. Он знает Богдана лучше, чем себя. Знает, как он морщит нос, когда смеётся. Как теребит край футболки, когда волнуется. Как засыпает на диване, поджав ноги и уткнувшись носом в подушку. Это же дружба. Самая крепкая. Самая настоящая. Но слова Алисы не уходили. Они звучали в голове снова и снова, как заевшая пластинка. И вместе с ними приходили воспоминания. Он вспомнил, как срывался к Богдану по первому звонку. Как бросал всё — работу, встречи, даже свидания с Алисой — и мчался к нему. Как готовил ему еду, когда тот болел. Как сидел рядом всю ночь, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Как укрывал пледом, когда Богдан засыпал на диване. Он вспомнил, как смотрел на него на озере тем летом. Как не мог отвести взгляд. Как внутри что-то ёкало, когда Богдан смеялся, запрокинув голову, и капли воды стекали по его груди. Затем вспомнил, как ждал их встреч. Как считал часы до того момента, когда увидит его. Как внутри разливалось тепло, когда приходило сообщение с его именем. А потом вспомнил Алису. Она была рядом. Она была красивой, умной, интересной. С ней было легко и правильно. Но когда он думал о ней, внутри было пусто. Ровно. Спокойно. Он был словно дом, в который усиленно пытались провести свет, направляли на него всевозможные лампы, но это всё лишь поглощалось темнотой. Она касалась его руки — он чувствовал прикосновение, но не тепло. Она смотрела в глаза — он видел взгляд, но не тонул в нём. Она улыбалась — он улыбался в ответ, но внутри ничего не откликалось, никогда не ёкало. Почему? Ответ был уже рядом. Он чувствовал его, но не мог принять. Не мог даже дать ему пробиться, не хотел впускать его в голову. Олег сидел на диване, смотрел в стену и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное, тяжёлое, давящее на все органы разом. То, что невозможно было игнорировать. Он потянулся за телефоном. Хотел написать Богдану. Сказать, что не получится встретиться. Что он не сможет сегодня. Просто физически не сможет смотреть ему в глаза после всего, что случилось. Пальцы уже набрали первые буквы, когда экран моргнул. Входящее сообщение. габур Извини, срочные дела появились, не смогу приехать сегодня :( Олег замер. Смотрел на эти слова и не понимал. Богдан отменил встречу. Богдан, который всегда приезжал. Который никогда не отказывался. Который... Почему? Он не знал. Но внутри что-то кольнуло. Тревога. Страх. Ощущение, что происходит что-то важное, а он не понимает что. Он набрал ответ:

олегатор1337

Всё нормально?

Ответ пришёл не сразу. Через десять минут. Или через пятнадцать. Олег смотрел на экран и ждал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. габур Да. Просто дела. Врёт. Олег знал это. Чувствовал кожей. Богдан врал. Он хотел позвонить. Хотел услышать его голос, успокоить то ли его, то ли самого себя. Хотел спросить, что случилось на самом деле, оказаться рядом в трудную минуту, как делал всегда. Но не смог. Потому что сам не знал, что сказать. Потому что внутри был хаос. Потому что слова Алисы всё ещё звучали в голове, и он не знал, как с ними жить дальше. На следующий день он позвонил Алисе. Он не планировал этого. Просто пальцы сами набрали номер. И когда она ответила — тихим, уставшим, но таким... понимающим голосом, — он вдруг понял, что больше не может держать это в себе. — Алиса, — сказал он. — Я не знаю, что делать. Она молчала. Ждала. И он говорил. Всё. Всё, что разъедало его голову долгое время. Рассказал про то, что она действительно близка ему, но он не может почувствовать к ней того же, и Олег действительно старался, чтобы исправить это. Искренне считал, что у них может всё получиться, ведь она действительно идеальная. Долго извинялся за себя. Как вчера сидел и смотрел в стену. Как вспоминал Богдана. Как не мог понять, что с ним происходит. Как её слова врезались в него и не отпускают. — Я не знаю, что это, — сказал он. — Но я не могу перестать думать о нём. Я смотрю на него и... и мне хорошо. Просто хорошо. А с тобой... с тобой было правильно. Но пусто. Почему? Алиса слушала. Не перебивала. Только в трубке слышалось её дыхание и иногда шмыганье — она наверняка плакала. Но голос оставался ровным, спокойным, и Луганский подумал, что она, наверняка, в прошлой жизни была воином — иметь такую невероятную силу оказалось бы ему даже не под силу. А потом она сказала: — Потому что ты его любишь, Олег. Не как друга. И ты наконец-то позволил себе это понять. Он молчал. Потому что не мог возразить. — И что мне делать? — спросил он тихо. — Говорить с ним, — ответила она. — Не обязательно признаваться в любви. Не обязательно начинать встречаться. Просто будь рядом. Просто позволь себе быть честным. Между вами уже есть всё. Химия, связь, эта ваша бесконечная близость. Вам просто нужно перестать прятаться. Он слушал её и чувствовал, как внутри отпускает. Как хаос медленно, с неприятным скрипом, но начинает укладываться в понятные для него буквы, выкладываться в слова. Ещё совсем обрывные, местами запутанные, но уже понятные. — Спасибо, — сказал он. — За всё. — Иди к нему, — ответила она. — И не теряйте друг друга. Она повесила трубку. А Олег остался сидеть, глядя на телефон. Иди к нему. Следующие дни слились в один сплошной туман. Олег почти не выходил из дома. Не отвечал на сообщения. Не заходил в дискорд. Он просто лежал на диване, смотрел в потолок и думал. Он пытался представить свою жизнь без Богдана. Проверить свои чувства. Не в смысле "не увидимся завтра". А в смысле — совсем. Навсегда. Представлял, что Богдана нет рядом. Что некому написать посреди ночи. Что не с кем посмотреть тупое кино. Что не для кого варить кофе по утрам. В груди начинало щемить. Неприятно, колюче, как будто что-то сжималось внутри и не отпускало, а на глаза невольно наворачивались предательские слёзы. Нет, такой жизни он представить себе не мог. Это была бы уже не жизнь. Что-то серое, бесформенное и абсолютно бессмысленное. Он ловил себя на мысли, что постоянно думает о нём. Как он там? Что делает? Ел ли сегодня? С кем разговаривает? Волнуется за него, — понял он вдруг. — Я волнуюсь за него. Всегда. В какой-то момент ему стало так плохо, что захотелось напиться. Он впервые за долгое время вышел в магазин, купил бутылку виски, попутно вспоминая тот момент, когда Богдан застал их с Алисой в магазине, но даже не подошёл. Лучше бы ты подошёл, Богдан. Отдёрнул, вырвал из этого. Вернулся домой, достал стакан, налил. Поднёс к губам. И замер. В голове всплыло лицо Богдана. Не конкретное, не из какого-то момента. Просто образ. Тёплый, родной. Тот, без которого уже невозможно. Олег поставил стакан обратно на стол. Отодвинул. Не мог. Потому что знал — Богдан бы не одобрил. Потому что если он сейчас напьётся, то завтра не сможет ему написать. А он должен был. Должен был что-то сделать. Что-то сказать. Он сидел на кухне, смотрел на нетронутый виски и чувствовал, как слёзы текут по щекам. — Я люблю его, — прошептал он в пустоту. — Господи, я правда его люблю. И вдруг стало легче. Странно, нелогично, но легче. Как будто признание самому себе сняло тяжесть, которую он носил годами. Он вытер слёзы, посмотрел на часы. Половина третьего ночи. Завтра, — подумал он. — Завтра я что-то придумаю. А Богдан в эти же дни умирал. Он не знал, что Олег всё понял. Не знал, что Алисы больше нет. В его голове была другая картина — они вместе, они счастливы, их отношения вышли на новый уровень. Наверное, они сейчас лежат дома, обнявшись, целуются, и у них всё хорошо. При этих мыслях руки сжимались в кулаки. Хотелось разбить телефон об стену. Хотелось закричать. Хотелось провалиться сквозь землю. Но он не кричал. Он просто лежал. Дни тянулись бесконечно. Богдан перестал считать время. Утро, день, вечер — всё смешалось в одно серое месиво. Он не ел. Не потому, что не хотел. Просто забывал. Еда стояла на столе и остывала, а он смотрел в одну точку и не мог заставить себя поднести вилку ко рту. Он не спал. Ложился, закрывал глаза, и перед ними вставало одно и то же — закат, подъезд, поцелуй. Он открывал глаза и смотрел в потолок. Часы тикали, но время не шло. На сообщения отвечал сухо. «Ок», «понял», «занят». Друзьям, знакомым, всем. Особенно Олегу. Потому что каждое сообщение от него — это маленькая смерть. Надежда, что он напишет что-то, что всё изменит. И разочарование, когда этого не происходит. Он заходил в их чат снова и снова. Как наркоман, который не может оторваться от дозы. Смотрел на аватарку Олега — она горела редко. Очень редко. Луганский почти не заходил в сеть. С ней, — думал Богдан. — Конечно, с ней. Зачем ему теперь интернет, если у него есть она. От этой мысли становилось так больно, что хотелось выть. Однажды ночью он не выдержал. Включил музыку. Грустную, добивающую, ту самую, которую слушают разбитые подростки. И плакал. Впервые за долгое время — плакал. Слезы текли по щекам, падали на подушку, а он не вытирал их. Просто лежал и позволял себе эту слабость. Потом встал. Подошёл к полке, где стояли фотографии. Они с Олегом на какой-то тусовке. Они вдвоём, смеются, а Луганский внезапно сфоткал их. Богдан смотрел на это фото долго. Очень долго. А потом со злостью разбил рамку об пол. Стекло разлетелось осколками, фотография упала на пол. Богдан смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё кипит. Злость, боль, отчаяние — всё смешалось в один ком, который душил. — За что? — прошептал он. — Почему? Ответа не было. Он упал на колени, собрал осколки, порезав пальцы. Кровь капала на паркет, на фотографию, на его руки. Он не замечал. Просто сидел на полу и смотрел на их улыбающиеся лица. И понимал, что больше никогда не будет так, как на этом фото. Утром он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Глаза красные, под ними тени. Щёки впали. Губы потрескались. Он провёл рукой по лицу и почувствовал щетину — кажется, не брился уже несколько дней, если не неделю. — Ты жалок, — сказал он своему отражению. Отражение молчало. Он отвернулся и пошёл на кухню. Сел за стол, уставился в одну точку. В голове крутились одни и те же мысли, одни и те же картинки. Замкнутый круг, из которого не вырваться. Это пройдёт, — убеждал он себя. — Просто нужно время. Просто перетерпеть. Но внутри уже поселилось что-то, что не проходило. Что-то, что с каждым днём становилось только сильнее. Он понял это окончательно, когда поймал себя на мысли, что ненавидит Алису. Не за что-то конкретное. Просто за то, что она есть. За то, что она с ним. Ему стало стыдно. До тошноты стыдно. Она же ничего плохого не сделала. Она просто... просто оказалась на его месте. На том, где он сам мечтал оказаться сейчас. Но ничего не мог с собой поделать. При мыслях о них вместе руки сжимались в кулаки. При мыслях о том, что они целуются, внутри закипала такая злость, что хотелось крушить всё вокруг. И было страшно чувствовать это — ведь он не имеет права злиться. Это была его инициатива. Но внезапно в голове словно кто-то дёрнул за невидимый рычаг, обнажая все спрятанные мысли. Это не просто ненависть, — понял он вдруг. — Это не от непривычки. Он сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. В груди было что-то крепкое, тянущее, неприятно сдавливающее. Как опухоль, которая не даёт дышать. Которая растёт по секундам и заполняет всё пространство внутри. Это зависть. Это ревность. И это любовь, — подумал он и застыл. Осознание вылилось ведром ледяной воды на его голову — Я люблю его. По-настоящему. Он открыл глаза. Посмотрел на потолок. На стены. На свои руки, всё ещё в запёкшейся крови. Я люблю его. И ничего не могу с этим сделать. Он зажмурился и заставил себя дышать. Глубоко, ровно, как учили когда-то на йоге, на которую он ходил ровно три раза. Это пройдёт, — повторял он как мантру. — Я справлюсь. Я забуду. Я отпущу. Но внутри уже знал — не пройдёт. Не справится. Не забудет. Не отпустит. Оставалось только ждать. Ждать, когда боль станет привычной, когда он научится с ней жить. Ждать, когда сердце перестанет разбиваться каждый раз при мысли о нём. Богдан сидел на полу, смотрел на фотографию в осколках и ждал. А время шло. Медленно, неумолимо, бесконечно.