Одри

Она просыпается в его объятиях. В ловушке знакомых рук, ласковых, но настойчивых, и от этого сердце сразу отбивает неправильную, глухую дробь. Сон снимает как будто рукой. Малек не спит. Он молча перебирает ее пряди, задумчиво крутит в пальцах, лежит, уставившись в потолок. На его губах блуждает задумчивая улыбка. — Доброе утро, — говорит он, заметив, что Одри потирает глаза. — Соня. — Доброе утро. Она улыбается в ответ и думает о том, сколько раз они прежде просыпались вот так? Чем занимались, оставшись вдвоем? В голову приходит не так много мыслей. Одри чувствует, как краска заливает ей щеки. Она плетется в ванную, и, стоя под упругими струями воды, постепенно приходит в себя. Забавно работает память. Она помнит как чистить зубы, помнит, как держать в руках вилку и складывать буквы в слова, но ничего не помнит о человеке, с которым просыпается. Когда она выходит, на столе уже стоит завтрак. Горячий кофе и столько еды, что хватило бы на большую голодную семью. Малек сидит в кресле. Он кажется расслабленным, но отстраненным, насколько это возможно. Одри улыбается, мнет полотенцем волосы. Ей вдруг хочется положить руки ему на плечи. Мягко привлечь к себе, наслаждаясь замешательством на невозмутимом лице. — Какие у тебя планы? — Одри садится за стол, делает первый глоток. Она не хочет есть. Желудок сжимается, будто становится размером с орех, и даже горячую жидкость пропускает в себя неохотно. Малек смотрит, словно лишь сейчас замечая ее присутствие. Одри знает, что это не так. Интуиция подсказывает, что такой человек просто не может не контролировать ситуацию. — Дела, — коротко отвечает он. Одри молча кивает. Наверное, у него действительно куча дел. Не просто так он такой измученный и всегда немного печальный. Словно груз прошлого стягивает его грудь, мешает вдохнуть. Одри вдруг думает, что, может, ей повезло. Ничего не помнить. Это странно и неуютно, но вместе с тем ее голова легка. — Как дела с твоей памятью? — неожиданно спрашивает Малек, будто читая мысли. Он щурится, слегка наклоняясь вперед. Такой странный. От макушки и до кончиков пальцев. Загадочный и неуловимый, словно туман. Ей так хочется поймать его, остановить, узнать. Но она чувствует — ее власти тут нет. От мысли о том, что когда-то между ними было, внизу живота скручивается тяжелый горячий узел. — По-прежнему ничего, — говорит Одри с досадой. В его лице происходит легкая, едва уловимая перемена. Словно грозовые тучи расходятся прямо в радужках, и они снова становятся зелеными, цвета сочной листвы. — Ты вспомнишь, Одри, — говорит Малек как будто не столько ей, сколько себе. Он поднимается, подходит ближе и продолжает слабо улыбаться, так вымученно, что Одри тут же отодвигает стакан. Под его кожей пульсирует тонкая венка. Почему-то эта деталь привлекает ее внимание. Шея белая и нежная, почти женская, и Одри хочется провести по ней пальцами. Малек кладет ладонь на ее плечо. — Я пойду. Зайди к Уфиру, когда поешь. Сара просила передать. — Подожди. Ее голос заставляет Малека остановиться у самой двери. Одри встает и подходит ближе. Унимая биение сердца, убеждая себя, что взгляд, пробирающий до самых внутренностей, не пугает ее. — Хорошего дня, — говорит она, мягко обнимая его, чувствуя бархат кожи и почти обжигающее тепло. Касаясь подбородком слегка выпирающей ключицы. Она поднимает голову. Малек смотрит на нее со странным выражением. Между бровей залегает складка, словно ему неприятен этот ласковый жест. Словно она делает ему больно. — Что-то не так? — Одри… Он вздрагивает и молча прижимает ее к себе. Так крепко, что полотенце почти сползает, и ей приходится придержать его. — Я хочу поцеловать тебя, — говорит Малек так тихо, что она не уверена в том, что слышит. У него напряженный голос. Одри краснеет. От его взгляда ей хочется опустить глаза, словно поцелуй — это самое целомудренное из всего, что он бы на самом деле хотел. Одри молчит, не двигаясь. Ей кажется, что это можно считать ответом. Но Малек тоже продолжает молчать, обнимает ее за плечи. Ей приходится прошептать: — Поцелуй меня. И его губы тут же накрывают ее. Горячие. Горячее, чем она ожидала. Малек целует ее нежно, но долго и глубоко, так, что она начинает задыхаться. Но только жмется к нему сильнее, зарывается пальцами в волосы. Ей кажется, собственное тело вот-вот расплавится. Он прижимает Одри к себе, скользит руками по талии, пробираясь под мокрую ткань. Одри лишь тихо вскрикивает, когда Малек легко подхватывает ее бедра. Опускает ее на кровать и нависает сверху, целует шею, легко кусая. Его взгляд мутный, словно застеленный пеленой. Она чувствует его напряженный член под тканью брюк и тянет к нему ладонь. — Мне уже пора, моя милая, — шепчет Малек прямо в ее губы, и Одри хочется только прижать его к себе посильнее. Но Малек мягко, безжалостно отстраняется. — Мы обязательно вернемся к этому разговору, — говорит он насмешливо. И уходит, оставляя ее одну.

***

У птицы скромное оперение. Дрожащие крылья с оранжевыми пестринками, словно сотканные из прошлогодней листвы. В косых лучах, падающих на клетку, вспыхивает мелкая соломенная пыль. Глазки-бусинки смотрят прямо Одри в лицо.    — Она называется овсянка, — говорит Фелония. И улыбается странной, кривой улыбкой, словно давно забыла, как это делается. Смотрит внимательно, выжидающе. Так, что напряжение между ними становится физически ощутимым, звенящим и плотным.    Одри моргает. Ей кажется, что все в этом замке смотрят на нее одинаково. Как на взрывчатку, начиненную смертоносной силой. Ее это раздражает. Неизвестность. Наверное, она даже хуже, чем боль.    — Красивая, — Одри равнодушно пожимает плечами.    По дороге сюда Одри подумала, что это просьба Уфира. Может, он, наконец, придумал, как вернуть ее память? Но реальность оказалась куда удивительнее фантазий. Странная девушка по имени Фелония встретила ее и пригласила присесть. Посмотреть на… птицу?    — Это мой подарок тебе, — говорит Фелония, пододвигая к Одри клетку с овсянкой.    Маленькая птичка, запертая в узком пространстве. Она так напоминает ее саму, что Одри вздрагивает, неосознанно подается вперед.    Это подсказка? Или намек?    — Спасибо.    — Не за что.    Фелония отвечает быстро и смотрит в упор. Под ее напором становится некомфортно. Одри ведет плечом. Пододвигает свободный стул и садится, от волнения путаясь в полах длинного платья. Черный блестящий шелк — такой же, как носит Малек. Она собирает материю в складки, чтобы унять дрожь в руках, и недолго молчит.    Может, спросить напрямую?    — Откуда ты меня знаешь?    Хуже точно не будет.    Фелония шумно вздыхает, набирает в легкие воздух. Словно хочет что-то сказать, но передумывает, так и замирая в неестественном положении. Она молчит. Одри рассматривает ее, взгляд скользит по огромным черным крыльям — они такие большие, что, кажется, могут скрыть их обеих. На девушке больничная рубашка до самых пят. Судя по всему, ей уже лучше. Она не такая бледная и сидит ровно, покачивает босыми ногами.    — Очевидно, я не могу рассказать тебе все, что знаю, — с горечью тянет Фелония.    — Малек сказал, что я сама должна вспомнить, — кивает Одри.    Пока показания сходятся.    — О, Малек, — Фелония с отвращением кривится. А потом замирает. Смотрит Одри прямо в глаза, и на секунду ей кажется, что за этими зрачками пляшет настоящий огонь. — Будь осторожна. Не торопись доверять.    — Мы были подругами?    От вопроса Фелония напрягается еще сильнее.    — Разумеется, — говорит она, хмурясь. — Дай угадаю. Это он посчитал незначительной информацией, да?    — Он сказал, что мои друзья мертвы.    Фелония цокает языком. Криво усмехается.   — Сукин сын, — она качает головой, зарывается пальцами в волосы. Все еще улыбается с каким-то болезненным, мрачным весельем. Огонь в ее зрачках множится, разрастается, и Одри понимает, что ей не кажется. Глаза Фелонии действительно становятся красно-багряными. — Твои друзья живы, Одри. И мы так долго ждали тебя. Ты даже не представляешь.    Фелония вздергивает ладонь. Словно хочет схватить Одри за руку, тянется к ней, но нерешительно замирает. Кусает губы и отшатывается назад, отступает, как волна в бушующем море. Одри чувствует, что в голове зарождается звон. Протяжный и тонкий, распирающий череп. Она прикрывает глаза. Сердце бьется неправильно, хаотично. Ей вдруг перестает хватать воздуха. Одри вдыхает еще и еще, пока холод не царапает носоглотку, не выдирает из оцепенения.    Она даже не слышит, как к ним подходит Уфир.    — Больничный режим. Знаете, что это такое, юные леди?    Он неодобрительно косится то на Одри, то на овсянку в клетке. Свет заливает изуродованное лицо, отражается от высокого цилиндра и матовых перьев за спиной. По сравнению с крыльями Фелонии его кажутся просто насмешкой природы.    — Извините, мне уже пора, — выдыхает Одри, и, подхватывая клетку, встает со стула.    — Одри…   Фелония смотрит на нее умоляюще. Таким долгим, пронзительным взглядом, что даже Уфир не решается их прервать. Лишь скалится своими гнилыми зубами, цокает языком. Но стоит, молчит, опираясь на трость. Фелония тоже молчит.    — Если хочешь что-то сказать, говори, — устало просит Одри.    Ей так надоели эти игры. Она просто сыта по горло.  — Будь осторожна, — Фелония почти шепчет. — С ним.   Она не решается произнести имя вслух, но Одри и без того понимает. Малек. Очевидно, что речь о нем. О его странном поведении, ответах, которые вызывают только больше вопросов. Что связывает их с Фелонией? Старые счеты?    Одри кивает и быстро выходит прочь. Ей хочется убежать из этого места, раствориться в тенях. Разум вновь сковывает странное, неестественное состояние. Мысли путаются и рвутся, пока она шагает по направлению к спальне. Сердце гулко бьется о ребра. Лишь плотно закрыв за собой дверь, она выдыхает. Ставит клетку с птицей на стол и спиной прислоняется к стене. Поверхность отзывается холодом, облизывает лопатки, будто успокаивая, лаская. Но Одри не может прийти в себя. Она шумно дышит, почти задыхается, и в горле сворачивается острый комок. Она хочет расплакаться, но не может. Словно невидимая рука сжимает ей горло и давит, давит, давит. Остается только сползти по стене, обнять колени, уткнуться в них лбом.    В таком положении ее застает Малек. И Одри готова поклясться — она кожей ощущает его приближение задолго до того, как открывается дверь.    — Что случилось?    Он оказывается рядом с ней за секунду. Его руки ложатся на плечи Одри почти невесомо, словно он не обнимает, а лишь пытается унять ее дрожь.    — Ты соврал? — она поднимает голову.  — О чем это ты?   Его голос ровный и жесткий, лишенный всяких эмоций. Он все еще сидит на полу рядом с ней, но почему-то Одри кажется, что между ними разворачивается глубокая пропасть. В этот самый момент, когда она щурится, всматривается в его напряженное лицо.    И не видит там ничего, кроме холодного безразличия.    Его зеленые глаза так темнеют, что становятся почти серыми. Как грозовое небо, угрожающее, тяжелое. Скрывающее смертоносные молнии. Но Одри плевать. Она прошла через смерть, через боль и черт знает, через что еще. Болезненная решимость разгорается в грудной клетке, жар ползет по коже, обжигает щеки и мочки ушей.   — Мои друзья живы, — Одри чеканит каждое слово. Потому что знает: иначе все рухнет. Голос предательски задрожит, и для него она станет слишком легкой добычей. — Это так или нет?    — Фелония, — Малек обреченно вздыхает. Морщится, словно это имя причиняет ему боль. — Что она тебе наплела?    — Ты слышал вопрос.    — Не разговаривай так со мной, — он цокает языком, шутливо грозит ей пальцем.    Но глаза остаются серьезными. Хищный взгляд. Пробирающий до самых костей, вызывающий головокружение и легкую тошноту.  Одри дергается назад, отползает подальше, цепляясь руками за ворс ковра. Она не хочет вставать, мяться на ватных ногах. Словно тогда станет слишком открытой мишенью.   — Одри, — он слегка подается вперед и закатывает глаза. Его лицо приобретает насмешливое, колкое выражение, и почему-то Одри уверена: это он настоящий. — Я просто хочу защитить тебя, глупая ты девчонка.    — От кого?    Ей хочется рассмеяться. Одри сильнее впивается пальцами в мягкий ворс и чувствует сладкий церковный запах. Малек наклоняется ближе. Одри вдруг кажется, что эта сладость душит ее, заползает в нос и спускается в легкие. В ушах звенит. Так сильно, что она жмурится и прячет лицо в ладонях, но звон лишь катится и растет, распирает череп, выдавливает глаза. Такую боль невозможно терпеть. Одри кричит, но это не помогает. Она чувствует руки Малека на себе, чувствует, как он прижимает ее к груди. От этого запах становится лишь сильнее, пропитывает ее всю, от начала и до конца.    Сознание озаряет вспышка. Ослепительный свет.    Прямо перед собой она видит мужчину. У него опасный, пустой взгляд и черная ряса в пол. Его глаза такие же зеленые, как у нее, и Одри прошибает неожиданным осознанием.    Это ее отец.  Как она могла забыть?   — Молись, Одри. Молись и Господь отпустит твои грехи.    Господь.    Она видит как будто со стороны, как сама опускается на колени. Как сжимает ладонь в кулак, сильно, до вмятин на тонкой коже. Отец подходит все ближе, сверлит взглядом лицо. Он пахнет церковной сладостью. Одри ненавидит этот запах. Для нее это запах ада, боли и ненависти. Когда он заносит ладонь для пощечины, картинка бледнеет, закручивается в странный узор. Ее как будто несет по волнам, засасывает в глухую липкую тьму. И почему-то эта тьма кажется смутно знакомой. Она обволакивает, мягко лижет руки и ноги, проникает под кожу и течет в ее венах с кровью. Впивается в самое сердце тончайшими иглами, и эта новая боль вновь заставляет ее кричать.    Когда Одри открывает глаза, она не узнает это место.    Приходится присмотреться, чтобы понять, что это все та же комната. Те же стены из льда, те же узкие окна, только теперь лишенные стекол. Ветер треплет шторы отчаянно, рвано, и снег метет прямо на пол. Огонь в камине погас. Стол перевернут, кресло валяется возле кровати, на которой лежит сама Одри. Клетка с овсянкой открыта, но птица не летит на свободу. Она словно спит. Маленькая шейка согнута под углом. Одри замирает и не может поверить глазам, трет их снова и снова. Птица мертва. Это… она сделала?   — …тьма Шепфамалума пробудилась в ней, остается догадываться, с чем это может быть связано.    Голос за дверью становятся громче, и Одри без труда узнает обладателя. Малек. Бледный, как призрак, он на мгновение замирает, встречая ее взгляд. Следом неспешно идет Уфир. Он вертит головой и присвистывает, словно обстановка его искренне забавляет.    — Интересно, — согласно тянет он и подходит ближе, тростью сметая с пути осколки. — Ты — необычный экземпляр, верно, Одри?    — Что случилось? — собственный голос кажется отстраненным, чужим.  Она пытается вспомнить, и неожиданно память ей поддается. Словно щелкает старый замок, к которому наконец подобрали ключ. Она вспоминает отца и церковь, теплицу, где они с матерью работали каждый день. Наверное, это было давно. И далеко отсюда. Одри смотрит на Малека, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь и о нем, но разум по-прежнему отвечает глухой тишиной. Значит, она вспомнила только детство.   — Это мы и пытаемся понять, — Малек отвечает на вопрос, адресованный не ему, с такой легкостью, что Уфир озадаченно замирает. Тем временем Малек шагает по комнате. Размеренно, словно равнодушно оценивает убытки. Заметив мертвую птицу, он брезгливо морщится, делано кривит рот. — Откуда здесь это?    — Фелония принесла, — отвечает Одри, ощущая, как желудок крутит от подступающей тошноты.   И Малек еще брезгливее морщится ей в ответ.