Давид

Кость ломается с хрустом. Звонким, приятным.    Демон падает на колени, прижимает конечность к груди. Его лицо разбито и залито кровью — так, что он даже глаза не может открыть. Только кричит, высоко, визгливо, пронзительно. Шевелит окровавленными губами.    Этот звук не такой приятный, и Давид морщится, занося меч над его головой. Сталь сверкает на солнце, разит быстро и метко. Кровь заливает траву, выходит из тела пульсирующим потоком. Так много крови. Он сам в ней стоит по колено, засучив рукава рубашки, как будто это может помочь. Ладонь мягко входит в раскуроченную грудную клетку. Чужое сердце еще сжимается, слабо-слабо, отдавая последние толчки прямо в его ладонь.    — Ну и месиво, — он слышит знакомый голос и оборачивается.    — Фел.   Давид сдержанно усмехается в угол рта, салютует ей рукой. Пальцы сжимают остывающее сердце, и даже она брезгливо морщится.     — Они превратили тебя в мясника, — замечает Фелония, равнодушно окидывая взглядом изувеченные трупы бессмертных.    Их столько, что он давно перестал считать.    — Рад, что ты цела.   Давид отворачивается, поднимает брошенный клинок. Одной смертью больше, одной меньше. Он тот, кто он есть, и уже давно. Просто больше не бежит от своей природы.    От него ведь ждали именно этого?    — Твоими молитвами, — говорит Фелония.    Она все еще стоит рядом, и Давид вопросительно выгибает бровь. Ее присутствие даже смущает. Он рад повстречать старую подругу, конечно, но с тех пор, как Шепфамалум превратил их в цепных псов, повидаться не получалось.    Он действительно стал мясником. Темный бог отдавал ему только такие приказы — убивать, кромсать и пытать. Давид испытывал чувство, отдаленно напоминающее благодарность. Только так, утопая в чужой крови, он отвлекался от мрачной, ледяной пустоты внутри.    Лишь на время.    Кассиэль встречает Фелонию равнодушно. Он лишь вздергивает брови, кивает, вытирая кровавый пот со лба.    — Где Микаэль? — спрашивает Фелония, присаживаясь на относительно чистый клочок земли.    Давид падает рядом, потирает плечо. Нога пульсирует болью — слабой, но раздражающей. Плевать. Он восстановится. Это всего лишь глупая плоть.    Кассиэль вытирает меч об траву, рассматривает свое лицо в стальном отражении.    — В депрессии, — хмыкает Давид.    Это невеселая, вымученная усмешка, но Фелония отвечает тем же.    С тех пор, как они присягнули Шепфамалуму, прошло около полугода. Хотя Давид не уверен. Время тянется странно и эфемерно. В новом мире законов нет. Лишь разруха и хаос, которому не будет конца. Он смотрит перед собой невидящим взором и думает о том, что, может, это и хорошо, что Одри здесь нет. Сердце пропускает удар. Он хочет надеяться, но больше просто не может. Демоны Гоэтии разрывают его мозги звенящими голосами, вторят мыслям, от которых он и сам не в восторге.    Может, она там, где покой? Может, им не стоит пытаться ее спасти?    Давид думает об этом все чаще. О том, что они ошиблись. И он точно знает — друзья согласились бы с ним. Просто никто не решается сказать это вслух.    Пути назад нет. Они заключили сделку, и свою плату им придется отдать сполна.    — Я хотела с вами поговорить, — голос Фелонии вырывает из мрачной задумчивости.    Кассиэль молча поворачивает голову. Он треплет адского пса по загривку, отдает молчаливый приказ. Массивная пасть клацает зубами-кинжалами, и пес довольно оглядывает добычу. Столько трупов. Настоящий праздник живота.    Давид криво усмехается, зарывается пальцами в волосы. Прикрывает глаза. Звон стали на время заглушает голоса в голове, но, стоит ему расслабиться, и гомон тут же заполоняет сознание. Его чертово больное наследие. Семьдесят два голоса. Семьдесят два. Они с самого детства терзали его, но когда-то он даже мог игнорировать этот гул, сводить на нет. Когда Одри была рядом, он порой и вовсе утопал в блаженной тишине.    Но теперь все изменилось.    Сиире оказал им сомнительную услугу, и в ответ… Давид должен освободить их всех. Семьдесят две сущности и их бессчетные легионы. Забытое, запечатанное зло, так отчаянно желающее свободы.    Он не стал говорить об этом друзьям. На самом деле, он не собирался исполнять свое обязательство, но с каждым днем голоса звучали все громче, все требовательнее.    Есть ли у него выбор?   — О чем ты хотела поговорить? — спрашивает Кассиэль.    Недолго подумав, он все же садится рядом. Фелония прикусывает губу. На ее лице читается… неуверенность? Давид замирает, смотрит на нее внимательно, изучающе, и даже демоны в его голове заинтересованно притихают.    — Одри жива.    Она выдыхает, как будто ей больно это произнести. Давид застывает.    — Повтори.   Его голос хриплый. Горло словно сжимает тисками. Изнутри медленно поднимается нарастающая волна, идет вибрацией по грудине и ребрам. Ярость. Такая чистая и живая, что чертовы голоса окончательно затихают, бесы пугливо прижимают свои хвосты.    — Шепфамалум вернул ее, — ровным голосом говорит Фелония.    — Где она? — Кассиэль спрашивает это быстрее, чем Давид обретает дар речи.    — В Снежной Долине.   Больше ничего и не нужно. Давид соскакивает с места, толкается с такой силой, что на земле под ним должна оставаться вмятина. Боковым зрением он видит, что Кассиэль тоже моментально подрывается, прячет меч в ножны на поясе.    Его тянет ядовито расхохотаться. Чертов Малек. Снежная Долина. Единственное место в мире, куда бы никто из них не сунулся добровольно.    Как это низко. В его стиле.    — Сели. Быстро, — Фелония чеканит без гнева, просто с усталостью, и от этого у Давида в груди нарастает еще одно чувство. Настороженность. Он не садится, только застывает на месте и вопросительно хмурится. Фелония откидывает со лба прядь волос. — Это еще не все. Мы должны собраться все вместе. Разговор непростой. Надо разобраться, что делать дальше.    — В чем разбираться? — Кассиэль смотрит на нее, как на умалишенную. — Мы просто отправимся туда и все.    Давид хочет что-то сказать, но только открывает и закрывает рот. Слова вязнут в горле, несказанные, бессмысленные. Он больше не потратит ни единой секунды. Только не сейчас. Давид взмахивает перебитыми крыльями, но пальцы Фелонии тут же сжимаются вокруг его руки, вынуждая остаться на месте. Что-то в ее взгляде не дает Давиду ее оттолкнуть.    Заставляет остановиться.    — Она не узнала меня при встрече, — мрачно поясняет Фелония. — Она никого не помнит. Уфир сказал, что воспоминания должны вернуться естественным путем, сколько это займет времени… никто не знает. — Она недолго молчит, словно сомневается, стоит ли продолжать. — С ней Малек. И тебе бы не понравилось, что между ними происходит.    Она смотрит на Давида тяжело, виновато, словно извиняясь за эти слова. Он отходит, как будто задумчиво приминает траву подошвой ботинка.    А следующий момент делает резкий взмах крыльями.    Еще и еще, стремительно набирая высоту. Игнорируя боль, разум, голоса в голове. Больше ничего не имеет значения. Ничего.    Как сквозь плотную пелену он слышит голос Фелонии, которая несется за ним, как разъяренная фурия. Но она слаба после недавней битвы, ей не остановить его. Никому не остановить.    Его кожа пылает. Так сильно, что воздух, бьющий в лицо, не охлаждает, а лишь накаляется рядом с телом. Он видит перед собой лицо Малека, и красные пятна пляшут на внутренней стороне век.   Давид представляет, как впечатывает кулак прямо в его лицо. Нос едет набок, кровь заливает губы и подбородок, а он бьет еще и еще, вонзает кинжалы в глаза, в горло, в сердце, и никакая чертова тьма не поможет ему спастись.    Фелония все-таки нагоняет его, но поздно. Он уже видит ледяные шпили, уходящие в бескрайнюю высоту, когда она ядовито шипит:    — Шепфамалум с тебя кожу сорвет живьем, не дури!    — Пусть срывает.    Она наклоняет корпус вперед и толкает Давида в плечо с такой силой, что тот теряет траекторию. Но не сбивается с курса. Плевать. Он с силой отталкивает ее, краем глаза наблюдая, как девушка переворачивается в воздухе, с трудом удерживая равновесие. Сама виновата. Знала же, что он больной псих.    — Давид, ты сейчас не в себе…    Фелония отстает, но Давид все равно слышит ее умоляющий голос.    — Что, правда? — он кричит это, зная, что плотные потоки воздуха донесут до нее слова.    Крылья мучительно жжет от усталости, но Давид не собирается останавливаться. Эта боль лишь заводит его, она приятная, почти желанная.    Фелония взмывает вверх и тут же пикирует, ее рука обвивается вокруг шеи Давида мертвой, давящей хваткой. Ему не нужно дышать, чтобы двигаться дальше, но крылья не выдерживают вес, и он скорее представляет, чем видит, как они несутся к земле.    Как падают в снег и катятся кубарем, сплетаются телами в недолгой немой борьбе. Кассиэль разнимает их, кажется, через вечность, и Давид тут же вскакивает на ноги.    — Ты выиграешь битву, но проиграешь войну, — хрипит Фелония, вытирая пот со лба. Кассиэль придерживает ее за плечо, смотрит в лицо, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. — Если будешь идти на поводу у эмоций.    — Война выигрывается в битвах.    Давид щурится, сверлит ее взглядом пару долгих секунд. В ее глазах больше нет прежней ярости, лишь смирение с неизбежностью.    — Раз уж мы здесь, давайте заглянем, — неожиданно мирно предлагает Кассиэль. Он смотрит на раненую ногу Давида. — Тебе все равно нужна помощь.    — Себе помоги, — беззлобно фыркает Давид, отворачиваясь.    Ему не нужно смотреть, чтобы знать: они синхронно закатили глаза.    Давид разводит руками кустарники, покрытые снежной шапкой. Минует сугробы и аккуратно ступает на ледяную тропу, ведущую к массивным воротам. Замирает, отгоняя непрошенные воспоминания. Он надеялся, что больше не окажется здесь. Скорбь, запечатанная во льдах. Вечный памятник главному провалу астрейцев.  Мертвая каменная громада нависает угрожающе, мрачно. Дурное предчувствие скручивает внутренности, но Давид отгоняет его прочь. Он уже собирается выйти из тени растительности, как вдруг застывает, настороженно ведет головой.    Фелония почти врезается ему в спину.    — Чего встал?    Он прикладывает палец к губам, и она сразу же замолкает. На фоне синего неба они различают силуэты бессмертных. Давид приглядывается. Черные, алые крылья. Ангелов нет. Может, свои? Он уже хочет расслабиться, как вдруг узнает одного из них.    Люцифер.    — Нет, это не свои, — шепчет Давид.    Остальные бессмертные ему незнакомы. Их немного, но при них мечи, обнаженные в ожидании схватки. Он ловит взгляд Кассиэля и понимает, что они думают об одном и том же. Фелония выдыхает, выпуская в воздух облако пара.    — Орден Сопротивления, — произносит она растерянно. — Они атакуют Долину.