2

Под ногами стучал дорогой, деревянный паркет: бывший хозяин поместья вложил в него немало денег, правда теперь сбежал от войны, оставив нажитое на милость французов. Этот-то дом, полный прекрасных картин, вышитых ковров, дорогих ваз и выбрал для себя Наполеон в качестве штаба на несколько дней. Внутри суетились солдаты, бегая от кабинета начальника штаба к императору и назад: собирались сводки по армии соперника и по своей собственной, стягивающейся сюда для будущего боя. Один шустрый адъютант, на вид еще совсем мальчишка, третий раз пролетая мимо все-таки врезался в Мюрата и, рассыпавшись в извинениях, побежал дальше. — Что за молодежь пошла, — пробурчал Иоахим, потирая пострадавшую грудь. — Стареешь? — фыркнул Бессьер, чуть улыбаясь. С самого утра приступы не беспокоили его. — Умнею! В наше время за такое не прощали! И вообще... — Что? — Будь я адъютантом, то ничего бы не делал! Мало ли других адъютантов у генералов? Он и не заметит! Жан-Батист поднял одну бровь. Они свернули за угол: император, как назло, решил расположиться в самой дальней комнате последнего этажа. То ли Наполеону лучше думалось на высоте, то ли он решил поиздеваться над всеми подданными, созывая советы именно там, куда еле добирались. — Ты бы разве не заметил? — Я? — Иоахим непонимающе хлопнул ресницами. — Конечно заметил бы! С этих лодырей глаз спускать нельзя! Им всем только дай свободу: убегут и напьются, свиньи. — Мюрат вдруг хохотнул. — Как раньше, помнишь? Бессьер издал вопросительный звук, с небольшим трудом одолевая витиеватую лестницу. Иоахим поспешил за ним, пыхтя как паровоз. Здесь было прохладнее, золотистое солнце красиво ложилось на дорогие ковры, показывая дорогу всем, кому приказал император. — Когда мы втроем слиняли из армии на несколько часов в кабак, а потом Наполеон устроил нам взбучку, — проговорил Мюрат, улыбаясь лишь уголками губ, ласково, потерянно, окунаясь в омут воспоминаний. — Несправедливо! — Втроем? — переспросил Жан тихо. — Ну да, — шепотом ответил Иоахим, словно боясь потревожить давно спящее прошлое. — До того, как все... это случилось. Забыл? Ты, я и Ланн. "Не забыл", — хотел было ответить Бессьер, но промолчал, чувствуя знакомую тошноту. Нельзя забыть время, когда ты был действительно счастлив, пусть и столько воды утекло. Небольшое табу — ссора Ланна и Бессьера, разделившая их жизнь и дружбу навсегда — вставало Мюрату комом в горле, а Жану — лепестками шиповника. Та призрачная нить, слепленная из воспоминаний, была в руках Иоахима, их общего друга, и он совсем не знал, что с ней делать. Тогда Бессьер, стоя на ковре Первого консула, тщетно пытался скрыть непривычную улыбку, пока Наполеон, повернувшись спиной, не мог видеть, какую удивительную некомпетентность проявлял генерал Ланн, показывая его спине язык. Иоахим трясся от еле слышного смеха, прикрыв покрасневшее лицо руками. — Попроси, чтобы он отпустил нас, — прошипел Жан Бессьеру, чуть толкая его локтем. — Я не могу это слушать! — Тем более у нас осталась еще одна бутылка, — вторил Мюрат под нравоучительный бубнеж главнокомандующего. — Почему я? — Жан-Батист окинул их удивленным взглядом. — Ты самый представительный, — подмигнул Ланн. Когда Бонапарт, страшно ругаясь, наконец выгнал их из кабинета, Мюрат-таки не выдержал и залился хохотом, чуть только за ними закрылась дверь. — Мы обязаны сделать так еще раз, — выдавил он сквозь подступившие слезы. — Пойдем, — с улыбкой бросил Ланн, обхватывая ладонь Бессьера и увлекая его дальше по коридору. — К черту Наполеона. Следующему разу не суждено было случиться. Жан-Батист остановился, стараясь дышать глубже, как учил доктор Верн. Снова, снова все начиналось: тело переставало слушаться законного хозяина, предаваясь липкому страху. Ноги почти не держали, и Бессьер оперся на стену, лишь надеясь, что они одни в этой странной, полной картинами комнате. Где-то на задворках сознания он расслышал встревоженные возгласы Мюрата, но было не до них — рука потянулась к черному платку, сжала ткань с заметной дрожью. Времени болезнь дала немного: через мгновение Жан зашелся в удушающем кашле, сильнее, чем прежде, а платок потяжелел от густой крови, перемешанной со смятыми цветами. Несколько капель упало на пол, пятном растекаясь на дорогом бежевом ковре. — Пожалуйста, Бессьер... — зазвучало отчетливее прямо над ухом. Жан медленно отнял платок ото рта, чувствуя железный привкус на зубах. Цветы в красных разводах лежали на черной ткани. Дрожь почти отступила, шум в ушах прекратился, и Бессьер отлип от стены, глядя себе под ноги. — Тебе лучше? — спросил Мюрат дрогнувшим голосом. — Да, — хрипло ответил маршал, с некоторым трудом вновь начиная идти. — Жан, подожди. Я знаю, ты не хочешь говорить об этом... Но мне страшно за тебя, — в глазах друга стояли слезы, ярко блестевшие на солнце. В другое время Бессьер бы ужаснулся самому себе, своей непомерной черствости, злости, что, казалось, росла внутри него вместе с цветами, проникая в каждую клетку, но сейчас... Эта жалость лишь била по нервам. — Нечего бояться, — ровно произнес Бессьер. — Ты этим недугом не страдаешь. Он развернулся и снова двинулся вперед, ощущая на своей спине потерянный взгляд Мюрата. Иоахим сзади всхлипнул, но быстрыми шагами нагнал Жана. Зачем он только начал про это? Бессьер желал бы больше не слышать ни из чьих уст про свою постыдную, грязную болезнь, желал бы обменять ее, сделать что угодно, лишь бы это прекратилось, а Мюрат... жил как жил. Не метался по кровати в поверхностном сне, прерываемом приступами, не боялся, что собственные солдаты узнают его унижение. И Жан завидовал, отчаянно завидовал его простому счастью, хоть знал, как это неверно. — Ты прав, — наконец произнес Иоахим, склонив голову. — Но я понимаю... — Ты не понимаешь меня, Мюрат, — резко прервал его Бессьер. — Не сможешь, даже если захочешь. — Верно, — Иоахим тяжело выдохнул. — И ты имеешь право на меня злиться. Однако я не оставлю тебя в одиночестве. Я не умею это сказать... — Мюрат глянул на приближающуюся дверь императорских покоев, нервно обвел рукой неясный силуэт. — Я буду рядом. Ты ведь мой лучший друг... Пусть моя боль не сравнится с твоей, но видеть, как ты увядаешь, все равно нестерпимо больно. Если бы я только мог помочь... Жан-Батист остановился. Волна стыда смыла прежнюю злость, оставляя Бессьеру лишь собственное униженное достоинство. Он не мог ответить: любое слово казалось тяжелее свинцовой колодки. За что ему все это? — Я слышал, Наполеон хочет отдать тебя на растерзание Ланну, — продолжил Иоахим как ни в чем не бывало. — Отвратительная идея, — выдохнул Жан. — Мы вместе быстрее убьем друг друга чем австрийцев. — Ланн ответил точно так же, — Мюрат криво ухмыльнулся. — Переубедить императора уже не получится. Два маршала остановились перед дверьми, за которыми давно шло совещание. Нежданная робость охватила Бессьера: если он не сможет сдержать себя, свои приступы, шиповник, это будет позор, конец всему. Вскоре вся Франция узнает, что умирает ее несменный служитель, и грязно-липкая жалость, от которой не отмыться, накроет Жана с головой. — Я не рассказывал Ланну ни о чем, — проговорил Иоахим, хватаясь за ручку двери. — Давай выпьем вечером? Бессьер только кивнул, вслед за Мюратом зашел в образовавшуюся щелочку двери, привлекая к себе ненужное внимание. Наполеон оторвался от карты, где показывал позиции несколько мгновений назад, и хотел было сказать что-то, но, столкнувшись с осунувшимся лицом Жана, поджал губы и промолчал, возвращаясь к теме собрания. Все присутствующие откровенно скучали, хоть Бонапарт не имел привычек долго говорить о стратегиях. Летняя жара душила еще сильнее, и даже самым матерым маршалам хотелось выйти отсюда на воздух. Бессьеру казалось, что запах крови, теперь исходивший от него постоянно, стал сильнее. Он то и дело ловил на себе нечитаемые взгляды коллег, отвечал им легким кивком, подавляя желание раздраженно нахмуриться. Все знали о болезни, насмехались над ним — а, может, лишь вело голову от нестерпимого жара. — Свободны, — наконец бросил Наполеон. Послышалась череда облегченных вздохов. — Жан, останься. Разношерстная толпа потекла к выходу, а Бессьер издал тихий разочарованный стон. Мюрат хлопнул его по спине, проходя мимо, и, конечно, не закрыл за собой дверь — легкий сквозняк окутал тело, наконец охлаждая его. — Так и знал, — хмыкнул вдруг Наполеон. Жан непонимающе повернул голову, натыкаясь на Ланна, тоже оставшегося в кабинете. Маршал мазнул по нему незаинтересованным взглядом в ответ, с большей охотой переводя его на императора. — Бессьер, с этого дня ты поступаешь под командование Ланна, — начал Бонапарт, огибая свой стол. — Это не обсуждается. Я жду от вас двоих беспрекословного повиновения и разумных действий. — А если что-то случится? — с вызовом спросил Ланн. — Он вряд ли меня послушается. — Я разберусь, — Наполеон прищурился. — Свободен, Жан. — Зайдете ко мне, — бросил Ланн новому подчиненному, выходя из кабинета. Бессьер проследил за ним отрешенным взглядом. Сколько лет они будут делать вид, что никогда и не были знакомы? — Как ты? — тихо поинтересовался Бонапарт, отвлекая маршала от мыслей. — В полном порядке, сир. — Доктор Верн доносит, что тебе стало хуже... — Он чересчур волнуется. — Может быть... Наполеон прошелся туда-обратно под аккомпанемент скрипящих половиц, нахмурив брови, размышляя. Он подбирал слова помягче, жалея давнего товарища, но все же сдался своей резкой натуре, повернулся на каблуках и произнес: — Я думаю над тем, чтобы отправить тебя в отставку. Полечишься. — Сир... — попытался было Бессьер, но император остановил его жестом. — Я еще не принял решение. Ты очень нужен мне и всей армии. — Раз так, то почему вы не хотите выслушать? — процедил Жан сквозь зубы, сжимая кулаки от подступающей злости. — Вы уже похоронили меня, а я, между тем, еще жив! Дайте мне делать мою работу, сир, — она составляет мое счастье. Наполеон повернулся, долго не сводил оценивающего, странного взгляда со своего маршала. Он чуть нахмурил брови, словно исследовал неизвестную доселе злость, полученную от вечно спокойного Бессьера. — Хорошо, — наконец произнес император ровным голосом. — Но если тебе станет хуже... — Да, сир, — устало ответил Жан, с которого противным потоком стекал собственный гнев, оставляя раны ничуть не хуже тех, что от шипов, только болели они сильнее.

***

— Я знаю, ваши солдаты слушаются лишь вас, — вещал Ланн, повернувшись лицом к окну, предоставляя Бессьеру свою спину на рассмотрение. — Пусть так. Но вы... Вы должны исполнять все мои приказы, независимо от... Его голос медленно сливался с шумом листьев на деревьях, с пением птиц и спертым воздухом кабинета. В ореоле заходящего солнца Ланн будто светился, весь обрамленный неясным, размытым, ласковым контуром. Лучи игрались в черных кудрях его волос, ровная спина не расслаблялась ни на мгновение, руки, сцепленные в замок за ней, казались отчего-то прохладными. Ланну не было дела до своего бывшего друга — он и вовсе не существовал со времен их ссоры. Каждая несмелая попытка примирения игнорировалась так же прочно, как и сам Бессьер. "Непоколебимый, — пронеслось в голове, пока Жан-Батист исследовал взглядом крепкую фигуру, — упертый дурак. И я ничуть не лучше". — Вам ясны мои требования? — четко произнес Ланн, повышая голос. — Да. — А каковы они? Бессьер не ответил. Он не слушал, и Ланн знал это, знал лучше, чем кто-либо еще. Жан наконец оставил окно, развернулся, медленно пошел вперед, глядя на Бессьера с раздраженным прищуром. Начальник гвардии остался недвижим, отвечая лишь скучающим взглядом. — Послушание, монсеньор маршал! — отчеканил Ланн. — Понятно? Я не желаю... В глазах вдруг потемнело, и Бессьер отшатнулся, сгибаясь и опираясь на стоявший рядом комод. Грудь сдавило от нового приступа, ладонь, прижатая ко рту, быстро окрасилась в алый — кровь крупными каплями падала вниз, на дивный паркет, издавая отвратительный стук, заглушаемый лишь страшным кашлем, разрывавшим Жана. Все прекратилось — как и началось — в одно мгновение: Бессьер с шумом втянул в себя воздух, раскрывая глаза. — Что это? Ланн отошел на пару шагов, в глазах его промелькнул неясный страх, тут же сменившийся пониманием, после — едва ли уместным весельем. Он изогнул губы в кривой улыбке, пока Жан-Батист, не имея сил разогнуться, тяжело дышал, глядя на окровавленную ладонь с несколькими лепестками на ней. — Отвратительно. Бессьер вздрогнул, словно от удара, но Ланн, тот единственный, кто не собирался его жалеть, тихо хмыкнул, уверенными шагами отходя назад к своему окну, только бы не показать лицо. — Если вы не хотели отравиться, не надо было есть цветы на завтрак. Испортили мне паркет. Жан-Батист стал прямо, останавливая взгляд на напряженной теперь спине бывшего друга. Он никогда не желал знать о Боге большего, чем требовалось для солдата; но сейчас Бессьер был готов умолять небеса прекратить эту пытку, вернуться назад во времени, не допустить... — Надеюсь, это не заразно, — голос Ланна дрогнул, однако Жан, громко сглотнув, продолжил: — и не помешает вам исполнять свои обязанности. Убирайтесь. Он так и не повернулся, хотя Жан-Батист до дрожи в руках хотел увидеть его лицо. Неужели ему все равно? Неужели Бессьеру и правда стоит умереть?

***

Жан тяжелыми шагами прошел до прилавка, чуть нагнулся, подзывая к себе трактирщика. — Чай с ромашкой, — проговорил он тихо, — пожалуйста. Что-то в его бледном, усталом лице заставило хозяина заведения, подававшего лишь алкоголь да суп, пару раз кивнуть и броситься на второй этаж к жене за несчастным чаем. Бессьер прошел дальше, к самому последнему столу, уселся и громко вздохнул. — Ну? Как все прошло? — поинтересовался Мюрат, помешивая вино в своем стакане. — Неплохо, — уклончиво ответил Жан. — Не верю, — Иоахим отставил стакан, сложил руки в замок, с интересом разглядывая друга. — Что он сказал тебе? Бессьер промолчал: принесли чай, и он, бросив в него немного сахара, принялся монотонно размешивать жидкость, наблюдая за плавающими лепестками внутри. Говорить о Ланне было больно. — Ты не будешь есть? — Мюрат вдруг нахмурился. — Не хочется. — За весь день ты не взял в рот ни крошки! — Иоахим хотел было стукнуть кулаком по столу, но вместо того осушил свой стакан. — Жан, так нельзя. — Что толку есть, если все выходит наружу? — чуть раздраженно ответил Бессьер. Несколько часов назад доктор Верн убеждал его в том же, и слушать это порядочно надоело. — Меня не тошнит только от чая. Ромашкового. Хотя я никогда не любил его раньше. Мюрат задумчиво проследил, как Жан делает маленький глоток. В трактире было нелюдно: несколько солдат тихо переговаривались, парочка мужчин, напившись до чертиков, спала без задних ног. Но умиротворение, всегда приходившее в такие минуты, все не наступало. — Ланн требует от меня послушания, — наконец произнес Бессьер. — Поговори с ним. — О чем? — О... болезни. Он видел, — Жан-Батист спрятал глаза в своей чашке. — И что сказал? — "Отвратительно", — хмыкнул Бессьер. Повисло густое молчание, полное невысказанных мыслей, редкое среди друзей. Иоахим как-то расстроенно выдохнул, откинулся на спинку стула. — Иногда я так хочу, чтобы все было как раньше... — вдруг признался он, прикрывая глаза. "Как раньше", — повторил про себя Жан, пробуя слова на вкус. Раньше... Ланн, негромко смеясь, уткнулся ему в плечо, потерся носом и затих, напоминая о себе лишь шумным дыханием. Бессьер, не смея двигаться, сидел молча, скупо улыбаясь. — Приятно... — пробубнил Ланн куда-то в ткань мундира. — Что? — Приятно быть с тобой, — повторил Жан, поднимая голову и встречаясь взглядом с Бессьером. — Спокойно. Я будто... — Ты пьян, — тихо усмехнулся Жан-Батист. — Абсолютно, — Ланн серьезно кивнул. — А ты нет, и это самый настоящий грех. Он передал бокал отвратительного на вкус вина в руки Бессьера и замер, наблюдая за тем, как тот, повертев бокал в пальцах, быстрыми глотками осушает содержимое. Жан-Батист, громко выдыхая, отставил бокал, чувствуя, как алкоголь приятной тяжестью бьет в голову. Ланн так и не двинулся, во все глаза глядя на друга со странным выражением лица. — Что? — спросил Бессьер, улыбнувшись. — Ничего. Жан улыбнулся в ответ, снова привалился к его плечу и сонно заморгал. В мягком свете свечей он стал неожиданно хрупким. — Мюрат скоро вернется, — напомнил Бессьер. — Что ж, пускай, — пробормотал Ланн, почти засыпая. — Ты, главное, не уходи... Как раньше уже никогда не будет. Ни Бог, ни судьба, ни Жан-Батист не смогут повернуть время вспять. — Я тоже этого хочу, — бросил Мюрату Бессьер. — Постоянно.