Чувствую тебя (Власова/Гранин)

Когда Паша уехал в Питер, не сказав ни слова, не объяснив ничего, Рита чуть не сошла с ума. Сначала от боли, потом от злости. А он, дурак, сидел в своей питерской квартире, смотрел на серое небо и думал о ней — каждую ночь, каждую минуту и ненавидел себя за трусость. А когда узнал от общих знакомых, что она перевелась в Следственный комитет, — внутри всё оборвалось. «Значит, действительно всё. Забудет, начнёт новую жизнь, встретит кого-то нормального, не такого чокнутого, как я» — думал он тогда. И в этой мысли было столько горечи, что он запил её коньяком и не выходил из дома три дня. Но она не забыла. И не начала новую жизнь. В приступе той самой злости, когда предложение из Следственного комитета поступило как раз кстати, Рита согласилась и думала, что новая работа, новые люди помогут вытравить его из головы. Перевелась и надеялась, что начнёт всё с чистого листа, забудет этого высокого молчаливого брюнета с его вечными загадками, с его мягкой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, с его руками, которые умели быть такими нежными и такими властными одновременно. Но не вытравила. И вот теперь они стоят на ступеньках ФЭС, и он держит её за руку, и смотрит так, словно она — всё, что у него есть в этой жизни. Рита чувствует этот взгляд кожей и понимает, что три года разлуки были ошибкой. Глупой, бессмысленной ошибкой, которую придётся исправлять долго и мучительно — Рит, — он остановился, заглядывая ей в глаза. — Сегодня вечером на нашем месте. Ты как? — В смысле? — В смысле, со мной. На Воробьёвы горы. Помнишь, мы там любили сидеть? Она помнила. Конечно, помнила. Их любимое место, где они могли часами молчать, глядя на огни Москвы, где он впервые поцеловал её, где они мечтали о будущем, которое так и не случилось. — Ты уверен? — спросила она тихо. — Никогда не был так уверен, думал все время об этом. Как вернусь туда с тобой. — ответил Паша. Рита молчала долго. А потом кивнула. — Хорошо. Во сколько? — В семь. Я заеду за тобой. Он привёз её на Воробьёвы горы. Москва раскинулась внизу огромным муравейником, ещё не до конца проснувшимся, но уже начинавшим гудеть. Они вышли из машины и встали у парапета, глядя на реку, на купола университета, на бесконечные ленты дорог. — Красиво, — тихо сказала Рита. — Я здесь сто лет не была. — Я тоже, — Паша стоял рядом, чувствуя, как напряжение сменяется чем-то другим. — Рит… — Не начинай, — перебила она. — Давай просто… просто постоим. Ладно? Он кивнул, принимая правила игры. Они молчали, но в этом молчании не было неловкости. Было что-то большее — понимание, что слова сейчас лишние. Что несколько лет по разным ведомствам не стёрли главного. Болезненной связи между ними, этой тяги, которая с каждым мгновением становилась все ощутимее. Паша смотрел на неё — на разметавшиеся по ветру волосы, на тонкий профиль, на губы, которые он помнил на вкус. И внутри закипало то самое, от чего он когда-то сбежал в Петербург. Только теперь бежать было некуда. Да и не хотелось. Рита чувствовала его взгляд всем нутром. Чувствовала, как внутри неё поднимается волна, которую она так старательно усмиряла три года. И, кажется, сегодня плотину прорвёт окончательно. — Замёрзла? — спросил Паша, заметив, как она поёжилась. — Есть немного. — Поехали. Они вернулись в машину, и Гранин повёз их к себе. Рита не спрашивала, почему к нему, а не к ней. Это было неважно. Квартира встретила их тишиной и беспорядком, который Паша мысленно занёс в список «срочно исправить». Рита окинула взглядом коридор, гостиную, мельком увидела дверь в спальню и хмыкнула: — Ого, Гранин. А я-то думала, ты за три года в Питере не разучился вещи по местам раскладывать. Или педантичность осталась там, вместе с твоей тоской по идеальному порядку? Паша скинул куртку и усмехнулся: — Во-первых, я только позавчера въехал. Во-вторых, в Питере у меня было стерильно, потому что кроме работы ничего не существовало. А в-третьих… — он шагнул ближе, — Если тебя так смущает мой временный бардак, могу вызвать клининг. Прямо сейчас. — Клининг? — Рита вскинула бровь. — Раньше ты сам всё убирал. Даже после дежурств. Помню, как застукала тебя в три ночи с тряпкой, потому что «пыль на подоконнике раздражает». — Раньше у меня был стимул, — Паша остановился в полуметре. — Ты приходила. А при тебе я хотел, чтобы было идеально. — И что изменилось? — Всё, — честно ответил он. — Но я все еще хочу, чтобы тебе здесь нравилось. Рита отвела взгляд, пряча улыбку. — Ладно. Бардак прощаю. Но учти, я запомню, что ты не идеален. — Я никогда не был. — Знаю, — она шагнула к нему сама. — Иди сюда. Поцелуй вышел не нежным — отчаянным, жадным, вбирающим годы пустоты. Руки Паши зарылись в её волосы, притягивая ближе. Рита отвечала с той же страстью, пальцы впивались в его спину, сминая ткань рубашки. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как бешено колотится его сердце — и своё собственное, отбивающее тот же безумный ритм. — Паш, — выдохнула она, отрываясь на секунду. — Я не знаю, правильно ли это. Я злилась на тебя. Три года, чёрт возьми… — Я знаю, Рит. И я всё тебе объясню. Только потом. Потому что сейчас я не могу… Я не могу больше ждать. — его голос был хриплым, дыхание сбивалось. Он целовал её лицо, шею, ключицу, спускаясь ниже, одновременно пытаясь справиться с пуговицами её блузки. Пальцы не слушались, и Рита, усмехнувшись, отстранилась на мгновение, чтобы помочь ему. — Медвежья услуга, Гранин, — прошептала она, расстёгивая последнюю пуговицу и позволяя блузке соскользнуть с плеч. — Хоть бы научился для начала. — Заткнись, Власова, — выдохнул он, любуясь ею. — Ты невыносима. — Именно это ты и любишь. Он не ответил. Вместо этого подхватил её на руки и понёс в спальню, на ходу сбрасывая с себя рубашку. Рита обвила его ногами, прижимаясь к нему, чувствуя, как напряжение внутри закипает до предела. Спальня встретила их беспорядком — неразобранный чемодан, одежда на стуле, смятое покрывало на кровати. Но им было всё равно. Паша осторожно опустил Риту на постель и навис сверху, глядя в её глаза. — Я скучал, — сказал он просто. — Каждый день. Каждую ночь. — Докажи. Она потянулась к нему, притягивая за шею, и следующие минуты стали чистым безумием. Они срывали друг с друга остатки одежды, касались, гладили, изучали — словно заново знакомились с телами, которые когда-то знали до миллиметра. И каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом, пронзающим насквозь. Кожа горела под пальцами. Рита чувствовала, как его ладони скользят по её спине, по бёдрам, сжимаются на талии, притягивая ближе. Она выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя следы, которые завтра будут напоминать о том, что это не сон. Когда он вошёл у нее перехватило дыхание от происходящего. От полноты ощущений. От того, что пустота внутри наконец заполнилась. От того, что одиночество наконец-то схлопнулось в одну эту секунду, перестав существовать. — Паш… — выдохнула она, глядя ему в глаза. В них плескалось что-то такое, отчего сердце сжималось. — Паш… — Я здесь, — он двигался медленно, осторожно, словно давая им обоим время привыкнуть. — Я никуда не уйду. Но осторожность длилась недолго. Слишком долгим было воздержание, слишком сильным напряжение. Движения становились быстрее, глубже, отчаяннее. Рита выгибалась навстречу, кусая губы. Паша чувствовал, как её тело дрожит в его руках, как сбивается дыхание, как она сжимается вокруг него, и это было самым прекрасным, что он испытывал за последние три года. Оргазм накрыл их почти одновременно — волной жара, взрывом, от которого потемнело в глазах. Рита выгнулась дугой, впиваясь пальцами в его спину. Паша замер на мгновение, а потом рухнул рядом, тяжело дыша, прижимая её к себе, словно боясь, что она исчезнет. Они лежали в тишине, переплетённые, мокрые от пота, пытаясь отдышаться. Паша гладил её по волосам, по спине, по бедру — просто касался, словно не мог поверить, что она здесь. — Знаешь, — вдруг хрипло сказала Рита, уткнувшись носом ему в шею. — Я всё ещё злюсь на тебя. — Имеешь полное право. — ответил Паша и поцеловал её в висок. — И одного раза недостаточно, чтобы я тебя простила. Гранин лишь усмехнулся. Ничего другого от этой женщины он и не ожидал, кроме башенного желания и всепоглощающей страсти.