Часть 1

Глава 1. Сражение в Большом зале и образование связи Воздух в Большом зале Хогвартса был тяжелым, словно осязаемое желе, кристаллизующееся в легких при каждом вдохе. Он имел вкус — отвратительный, солоновато-медный вкус застоявшейся человеческой крови, смешанный с едким пеплом перекрытий. Запах стоял такой плотный, что его можно было резать ножом: воняло сгоревшей заживо плотью, расплавленным зачарованным камнем, вековой пылью, выбитой из гобеленов, и озоном. Этот колющий прямо в мозг запах расщепленной магии пропитывал всё вокруг, забираясь под кожу. Под непослушными, стертыми в кровь подошвами кроссовок Гарри каждую секунду что-то хрустело. Это были обломки многовековых, казавшихся нерушимыми стен замка, осколки прекрасных витражей, теперь превращенные в стеклянную крошку, и, возможно, кости — он старался не смотреть вниз. Каждое крошечное смещение ноги вызывало скрип раздавленного стекла. Гарри Поттер стоял тяжело, раскачиваясь, как надломленное на сильном ветру дерево. Его дыхание давно потеряло ритм, срываясь на влажный хрип, вырывающийся сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы. На языке скрипела каменная крошка. Каждое, даже самое мимолетное движение грудной клетки отдавалось ослепляющей болью в сломанных ребрах. Казалось, кто-то медленно проворачивает глубоко внутри него ржавые, зазубренные ножи. Левая рука бессильно, как мертвая плеть, висела вдоль туловища; сломанные пальцы, деформированные под неестественными углами, пульсировали агонией, отзываясь на каждый бешеный удар обезумевшего сердца. Его некогда серая куртка, теперь представлявшая собой лоскуты грязной ткани, намертво прилипла к телу. Она была насквозь пропитана ледяным потом, грязью и липкой кровью — частью его собственной, частью чужой. В ушах стоял непрекращающийся, высокий звон, сквозь который прорывались фрагменты реальности: где-то вдалеке всё еще истошно кричали от боли и ужаса, кто-то рыдал, давясь слезами, обрушивались каменные своды. Но для Гарри все эти звуки доносились словно через непроницаемую толщу мутной воды. Внутри него царила парализующая тишина. Он был пуст. Выжжен дотла. Опустошен победой, которая на вкус и на ощупь больше походила на похороны его собственной искалеченной души. Волан-де-Морт распался пеплом, но мир не заиграл красками. Он остался таким же серым и сломанным. Напротив него, среди чадящих руин того, что когда-то было длинным дубовым столом Слизерина, стояла она. Беллатриса Лестрейндж. В свете редких, тускло мерцающих свечей, чудом уцелевших под потолком, и всполохах затухающих заклинаний, она выглядела как изломанная кукла, брошенная безумным кукловодом. Ее роскошное черное бархатное платье, когда-то подчеркивавшее аристократичную бледность, теперь превратилось в изодранные, прожженные лохмотья. Сквозь дыры в ткани проглядывала бледная кожа, густо покрытая багровыми ссадинами, кровоподтеками и жирной сажей. По виску змеилась тонкая дорожка подсохшей крови. Но в этой картине разрушения не было ни единой капли слабости. Каждое ее движение было наполнено гипнотической грацией хищницы, собравшейся перед смертоносным прыжком к горлу жертвы. Ее темные, почти черные глаза, утопающие во впадинах исхудалого лица, горели лихорадочным, маниакальным огнем. Они не отрывались от Гарри, фиксируясь на нем с голодной одержимостью. Грудь Беллатрисы глубоко, шумно вздымалась. Она жадно втягивала ноздрями витающий в воздухе запах его страха, пота и усталости, словно это было изысканное, выдержанное вино. — Ты думаешь, это конец, маленький полукровка? — её голос разрезал ватную тишину зала. Он был хриплым, надтреснутым, но в то же время острым, как осколок льда, проведенный по обнаженной шее. Этот звук вызвал табун мурашек, пробежавших по позвоночнику Гарри. Гарри не ответил. Язык прилип к нёбу. У него не осталось сил даже на то, чтобы сформировать в себе чувство ненависти. От него осталась лишь потрескавшаяся оболочка. Он просто, повинуясь инстинкту, выдрессированному за годы войны, медленно поднял палочку. Дерево рукояти скользило в его потной ладони; он вцепился в неё побелевшими, дрожащими пальцами правой руки так сильно, что костяшки свело судорогой. Беллатриса запрокинула голову и расхохоталась. Этот звук — звонкий, безумный, лишенный чего-либо человеческого — не просто резал уши. Он вибрировал в воздухе, от чего по коже Гарри пробежал обжигающий мороз, до боли похожий на прикосновение шершавого могильного камня. Ее правая рука взметнулась вверх. Взмах волшебной палочки был плавным и неуловимо быстрым, как бросок разъяренной кобры. Воздух со свистом разрезало заклинание. Смертельное проклятие, ослепительно-зеленое, неоново-яркое и химически-ядовитое, как вскрытая язва, сорвалось с острия ее палочки. Осветив обугленные лица мертвецов вокруг, луч Авады Кедавры понесся прямо в грудь Гарри, оставляя за собой в воздухе запах прелых листьев и разложения. В тот же бесконечно растянувшийся миг внутри Гарри что-то с оглушительным треском надломилось. Это не было осознанное, выверенное заклинание, которому его учили. У него не осталось магии для правильных формул. Это был первобытный выброс — концентрированный инстинкт выживания, смешанный с отчаянием загнанного в угол зверя, которому уже нечего терять. Из его палочки с оглушительным ревом, похожим на гул турбины, вырвался сноп слепящего, раскаленного добела света. Он был невыносимо золотым, переплетенным с пульсирующими багровыми прожилками, словно сама его жизненная сила вытекала через древревко. Воздух вокруг Гарри мгновенно нагрелся, высушивая пот на лице. Два луча — ядовито-зеленый и кроваво-золотой — неумолимо сокращали расстояние. Они столкнулись ровно на середине разделяющего их разрушенного пространства. Воздух в Большом зале не просто взорвался. Казалось, сама ткань реальности разорвалась на части с ужасающим, высоким звуком лопающихся металлических струн. Ударная волна сбила с ног тех немногих, кто еще стоял поблизости, отбрасывая их, словно тряпичные куклы. Вспышка в эпицентре столкновения была настолько плотной и слепящей, что мгновенно выжгла изломанные силуэты Гарри и Беллатрисы на внутренней стороне век всех присутствующих. От этой вспышки заболели глазные яблоки. Запах жженого озона, пережженного кислорода и статического электричества стал невыносимым, удушающим, забивая глотки. А затем произошло то, что нарушало все фундаментальные законы магии, о которых Гарри когда-либо слышал. Лучи не оттолкнулись друг от друга. Приоритета Инкантатем не случилось. Лучи не подавили один другой. Вместо этого они с влажным, плотоядным шипением слились воедино, жадно сплетаясь в единый, неистово пульсирующий клубок магии. Этот сгусток начал стремительно уплотняться, сжимаясь, вытягиваясь и превращаясь прямо на глазах во что-то невозможное, материальное. Гарри почувствовал, как нечто обжигающе-ледяное с размаху пронзило его грудную клетку. Золотой кол вошел точно в центр, пробивая кости, раздвигая ткани, там, где судорожно билось его истощенное сердце. Он страшно захрипел, выплевывая на подбородок сгусток крови, и рухнул на колени, разбивая их в кровь о каменное крошево. Палочка с глухим стуком выпала из разжавшихся, онемевших пальцев. Боль мгновенно вытеснила из сознания всё: пульсацию в сломанных ребрах, усталость мышц, воспоминания о погибших, страх смерти. Ощущение было таким детализированным и жутким, словно его живую душу вскрыли тупым скальпелем, а затем начали медленно, капля за каплей вливать прямо в обнаженные нервные окончания тяжелый свинец. На другом конце зала, сквозь пелену слез и золотого света, Гарри увидел, как Беллатриса содрогнулась всем телом, словно получив удар невидимым хлыстом. Ее торжествующий смех оборвался резким, судорожным вздохом. Она рефлекторно схватилась худыми пальцами за свою грудь; грязные ногти впились в бархатные лохмотья платья, царапая кожу до крови. На какую-то долю секунды её высокомерное, фанатичное лицо исказилось от внезапной, парализующей, чужеродной боли, заставившей ее пошатнуться. Но спустя мгновение, когда первичный шок прошел, на её искусанных, бледных губах медленно расцвела пугающая улыбка хищника, почуявшего запах свежей крови. Между ними, плавно покачиваясь и слегка провисая над обугленными обломками мраморного пола, теперь тянулась тонкая, непрерывно вибрирующая линия. Золотая нить. Она не была иллюзией. Она выглядела осязаемой, как толстая струна, сотканная из концентрированного, тяжелого света. Нить тускло пульсировала в такт их сбивчивому сердцебиению, издавая низкий, едва уловимый гул на границе восприятия уха. Как только нить провисла, потеряв натяжение, ледяная пустота стремительно затопила сознание Гарри. Воздух вокруг него мгновенно вымерз, покрывая мокрую от пота кожу колючими мурашками. Он заставил себя поднять отяжелевший взгляд; его сбивчивое дыхание превратилось в жалкие, прерывистые всхлипываеия. Грудь разрывалась от вакуума. Но это было лишь физическое проявление. Настоящий кошмар начался в голове. Ментальный мост рухнул на его беззащитное, раскрытое настежь сознание тяжелыми гранитными плитами. В его собственный разум, без стука, вышибая двери, ворвался тяжелый, чужой запах. Это был не запах Большого зала. Это был концентрированный аромат Беллатрисы — душная смесь старой, засохшей крови, сладковатой трупной пыли перекрытий и обжигающе горькой полыни. Следом за запахом, как цунами, в его мозг хлынули её эмоции. Чистый, сияющий садизм. Холодный, расчетливый, змеиный интерес. И жгучее, торжествующее удовольствие от его страданий. Это было чужое, липкое наслаждение, которое черной, ядовитой плесенью оседало на внутренних стенках его разума, оскверняя его, вызывая рвотный рефлекс и желание выцарапать себе мозги. Гарри до дрожи отчетливо почувствовал, как её губы изгибаются в улыбке — он чувствовал движение её мышц на своем лице. — Попался… — прошелестел ее голос. Звук был таким интимным, мягким и угрожающим, что Гарри вздрогнул. Он так и не смог понять, прозвучало ли это слово вслух, отразившись эхом от разрушенных стен, или этот бархатный шепот родился прямо в его черепе, скользя по извилинам мозга. Охваченный паникой и всепоглощающим, иррациональным отвращением к чужому присутствию внутри себя, он попытался отшатнуться. Упираясь стертыми пятками в пол, он отполз назад, громко хрустя раздавленным стеклом под ногами. Золотая нить, повинуясь увеличению дистанции, резко натянулась, струной вытягиваясь в воздухе. Звук ее вибрации перешел в высокий, болезненный писк. Ледяная пустота провисания мгновенно, без перехода, сменилась испепеляющим жаром. Гарри казалось, что прямо в область под солнечным сплетением, туда, откуда росла нить, с силой впечатали раскаленное докрасна клеймо. Запахло паленым мясом — его собственным мясом. Гарри закричал — сдавленно, хрипло, по-звериному жалко, не в силах ни на дюйм вырваться из этого сжигающего изнутри захвата. Он попытался поднять свою искалеченную левую руку, чтобы сорвать несуществующую, фантомную преграду на груди, чтобы вырвать эту мерзость с корнем, но сломанные, распухшие пальцы лишь бесполезно, с влажным скользящим звуком скребли по грязной, пропитанной кровью куртке. Нить. Она привязала его. Не к конкретному месту. Не к обстоятельствам войны. Она привязала его лично к ней. К Беллатрисе. Как собаку на короткий, строгий поводок. Холодный, липкий мрак милосердно начал заволакивать края его сознания. Мышцы обмякли, голова безвольно откинулась назад. Последнее, что он услышал перед тем, как окончательно провалиться в спасительную, удушливую темноту потери сознания, был долгий, переливающийся смех Беллатрисы. Теперь Гарри точно знал — этот смех не доносился снаружи. Он звучал, резонируя и отражаясь от стенок, прямо в его собственной голове, наслаждаясь его сломанной волей и предвкушая долгое, медленное, неотвратимое погружение во тьму, из которой он больше никогда не выберется один. Запах гари, крови и терпкой, отравляющей разум полыни стал для него единственной оставшейся реальностью. Мальчик-Который-Выжил победил Темного Лорда. Герой формально выиграл войну. Но Герой был мертв, растоптан в пыль на грязном полу Большого зала. Осталась только сломанная, дышащая игрушка в руках садистки.