Часть 2

Глава 2. Камеры Министерства и осознание Воздух нижних уровней Министерства магии был не просто гнилостным — он казался плотным, словно грязная вода, заливающая легкие при каждом вдохе. В нем не осталось ничего от той фальшивой, отполированной торжественности мраморных залов наверху. Здесь, на самом дне магической власти, царил удушливый запах мокрого, крошащегося камня, застарелой черной плесени, годами расползавшейся по швам кладки, и кислого, въевшегося в стены страха. Где-то вдалеке мерно, с раздражающей ритмичностью, капала вода. Кап. Кап. Кап. Этот звук отдавался эхом от сводчатых потолков, ввинчиваясь в воспаленный мозг. Но Гарри почти не чувствовал этой затхлости. Для него камера благоухала по-другому. Его обоняние, извращенное проклятой связью, безостановочно фиксировало дурманящий аромат горькой полыни, смешанный с металлическим привкусом старой, запекшейся крови. Это был её запах. Они сидели на противоположных концах камеры, вдавленные в углы. Между ними лежало едва ли четыре метра холодного, склизкого от постоянной влажности пола. Это была максимальная дистанция, которую позволяла им натянутая Золотая нить. Сейчас она не провисала и не натягивалась до предела — она просто вибрировала, испуская тусклое свечение в царящем полумраке. В этом бледном свете она выглядела как болезненный, обнаженный нерв, безжалостно вытащенный наружу из их растерзанных грудных клеток. Нить издавала едва слышный гул, похожий на гудение растревоженного осиного роя. Гарри сидел на полу, прислонившись влажным затылком к неровной, ледяной стене. Мелкая каменная крошка впивалась в кожу через тонкую ткань грязной футболки. Каждое, даже самое осторожное движение грудной клетки отдавалось внутри протестующим хрустом сломанных ребер. Боль пульсировала, не давая забыться ни на секунду. Левая рука безвольно лежала на колене — чудовищно раздутая, посиневшая до черноты в районе сломанных пальцев. Кожа на ней казалась натянутой до предела, готовой лопнуть. Гарри не поднимал глаз, пустым взглядом глядя на грязные носки своих кроссовок. Апатия была тяжелой, как насквозь промокший шерстяной плед. Она давила на плечи, пригибала к земле, заглушая даже робкие отголоски недавней победы. Волан-де-Морт мертв. Война окончена. Теоретически, он должен был чувствовать колоссальное облегчение. Должен был чувствовать пьянящий триумф выжившего. Но вместо этого Гарри ощущал только разъедающую пустоту внутри себя, отвратительную тошноту и постоянное, навязчивое присутствие её на другом конце проклятой нити. Он чувствовал её злость, её извращенную витальность, словно они текли по его собственным венам. — Какой жалкий вид для Победителя… Её голос прозвучал так тихо, с такой гипнотической хрипотцой, что Гарри на долю секунды показалось, будто эти слова не пересекли пространство камеры. Казалось, они родились прямо внутри его черепной коробки, царапая внутреннюю сторону лба. Беллатриса сидела у противоположной стены, хищно поджав под себя длинные ноги, скрытые в изодранных остатках некогда роскошного черного платья. Ее запястья, окованные тяжелыми наручниками из черного гоблинского железа, безвольно лежали на худых бедрах. Визуально она выглядела ужасающе: избитая, грязная, с кровоподтеками на алебастровой коже, с волосами, свалявшимися в колтуны от пота и пыли перекрытий замка. Поверженная. Но её глаза… В этих темных, бездонных провалах под нависшими бровями не было ни единой тени поражения. Там плясал безумный, неугасимый черный огонь. Она смотрела на него с плотоядным интересом, как паучиха, наблюдающая за мухой, намертво увязшей в её паутине. Гарри тяжело сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло царапает словно наждачной бумагой. Он закрыл глаза и отвернулся, отказываясь вступать в эту заведомо проигрышную игру. Он просто хотел спать. Мозг молил об отключении, тело била мелкая дрожь от крайнего истощения. Веки казались налитыми свинцом. Ему нужно было всего пару часов забытья. Но как только он позволил своему измученному сознанию начать медленно проваливаться в спасительную темноту, напряжение ослабло… и Золотая нить резко, без предупреждения дернулась. Острая, как лезвие хирургического скальпеля, волна ударила Гарри прямо в центр грудной клетки, пройдя сквозь грудину. Он сдавленно ахнул, резко распахивая глаза и судорожно втягивая в легкие пропахший плесенью воздух. Сердце зашлось в бешеном, рваном ритме, с болезненными перебоями ударяясь о сломанные ребра. Оно перегоняло по его венам не собственный адреналин, а чужой парализующий ужас, смешанный с диким экстазом. В его ноздри внезапно ударил тошнотворный запах паленого человеческого мяса и жженых волос. Во рту появился резкий металлический привкус чужой крови. В голове ослепительными вспышками взорвались яркие образы — извивающиеся на полу тела, пронзительные, срывающие связки крики людей под безостановочным Круциатусом, влажный хруст ломающихся костей под тяжелыми сапогами, и над всем этим — звонкий, безумный, восторженный смех. Это было не его воспоминание. Это было чистейшее наслаждение Беллатрисы, которое она безжалостно транслировала по их связи прямо в его уязвимый, открытый и лишенный защиты разум. Ее садистская эйфория от причинения чужой боли липкой пленкой оседала на стенках его собственного сознания, вызывая неконтролируемые спазмы тошноты в пустом желудке. Гарри согнулся пополам, глухо зарычав сквозь крепко стиснутые до скрипа зубы. От этого резкого, судорожного движения боль в сломанных ребрах вспыхнула с ослепляющей силой, но эта агония была ничто по сравнению с ментальной пыткой. Чужие эмоции лезли ему под кожу, выгрызая его изнутри, заставляя его тело реагировать на чужое возбуждение. На другом конце камеры, сквозь пелену своей боли, он услышал, как Беллатриса тихо рассмеялась. Звук был сухим, шелестящим, как трение чешуи змеи о камень. — Ты думал, что сможешь просто уснуть, маленький Поттер? — ее шепот змеей скользнул по мокрым стенам. Она медленно, с плавностью поднимающейся для броска кобры, встала на ноги. Золотая нить, повинуясь её движению, скользнула по воздуху, чуть натягиваясь. Воздух в камере заметно потеплел от её приближения, но для Гарри этот жар был предвестником катастрофы. — Ты думал, что мы будем сидеть здесь, как два обычных приговоренных узника, смиренно ожидающих решения вашего жалкого суда? — она сделала один медленный, грациозный шаг в его сторону. Ее босые ступни бесшумно ступали по склизкой грязи. Нить провисла. В ту же секунду Гарри пронзило сковывающее мышцы ощущение неконтролируемого падения в темную, ледяную воду. Пустота. Глухое отчаяние, высасывающее из легких весь кислород. Ледяной вакуум связи, лишенной напряжения, резал хуже ножа. Он инстинктивно дернулся, суча ногами по полу, пытаясь отодвинуться, вжаться в шершавую стену еще сильнее, словно надеялся просочиться сквозь камень, но стена не пускала. Холод скручивал его внутренности в тугой узел. — Не трогай… мои мысли… — хрипло, едва слышно выдавил Гарри. Слова раздирали воспаленное горло. Он с трудом сфокусировал на ней слезящиеся глаза. — Твои мысли? — Беллатриса картинно изогнула смоляную бровь и сделала еще один шаг, неумолимо сокращая дистанцию. Удушливый запах горькой полыни стал невыносимо сильным, полностью перебивая сырость подземелья. Она заполнила собой все его пространство. — У тебя больше нет своих мыслей, герой. Эта нить… Она плавно подняла левую руку. Ее тонкие пальцы с обломанными, покрытыми грязью ногтями, зависли в воздухе. Она медленно провела ими вдоль светящейся золотой линии, зависшей между ними, даже не касаясь её физически — лишь пропуская свою магию в миллиметре от энергетического канала. Гарри выгнуло дугой, словно по его телу пропустили тысячу вольт. Ему показалось, что кто-то с силой провел раскаленным добела железным прутом прямо по его обнаженным, натянутым нервам. Он задохнулся, издав жалкий, болезненный стон, и бессильно завалился набок, на грязный, мокрый пол камеры, судорожно прижимая здоровую правую руку к груди, прямо над тем местом, откуда росла нить. Перед глазами плясали черные круги, смешанные с искрами золотого света. — …она работает в обе стороны, — с ледяным торжеством закончила фразу Беллатриса, свысока глядя на корчащегося у ее ног мальчишку. В ее голосе звенело превосходство хищника. — Только вот твой человечный разум, Поттер — это открытая, кровоточащая рана. Ты впитываешь всё, как губка. А мой разум — это лабиринт безумия, в котором ты безнадежно заблудишься. Ты сойдешь с ума прежде, чем найдешь выход. — Министерство трусливо спрятало нас здесь, надеясь скрыть этот грязный секрет, — заговорщицки прошептала Белла, наклоняясь еще ближе. Ее дыхание обожгло его ледяную щеку. Металл её наручников зловеще блеснул в полутьме, когда она пошевелила скованными руками. Нить провисла почти до самого пола, и Гарри снова скрутило от заливающего его, удушающего магического холода, граничащего с обморожением души. — Они в панике. Они не знают, что с этим делать. Ваша грязнокровая любимица Грейнджер будет рыть носом свои пыльные книги, пока не поймет одну простую, неизбежную истину. Она протянула свою худую руку и, не касаясь его кожи, медленно провела кончиком указательного пальца по воздуху всего в дюйме от его дрожащей щеки. По коже Гарри побежали мурашки от фантомного, обжигающего прикосновения. — Выхода нет, Поттер. И пока мы сидим здесь, в этой уютной темноте… — её губы искривились в жуткой, асимметричной змеиной улыбке, полной предвкушения и жестокого обещания. В глазах плескался чистый, неразбавленный яд. — Я буду разбирать тебя на части. Медленно. С наслаждением. Мысль за мыслью. Ужас за ужасом. Я залезу в каждый потаенный уголок твоей души. Я сделаю так, что ты сам, ползая в ногах, будешь умолять меня вытащить из твоей головы все эти тошнотворные светлые идеалы, потому что отныне они будут причинять тебе только невыносимую, адскую боль. Закончив, она резко, грациозно поднялась на ноги и молча отошла обратно к своей стене, скрываясь в тени. Золотая нить снова выровнялась, возвращая нейтральное, болезненно-вибрирующее натяжение. Обжигающий холод и лихорадочный жар отступили, оставив после себя лишь липкое послевкусие ее чужого разума, осевшее на его мыслях. Гарри так и остался лежать на мокром полу, прижавшись щекой к холодному камню. Он тяжело, с влажным присвистом дышал; каждый вдох давался с боем. Левая рука пульсировала в такт бешеному сердцебиению, отдавая тупой болью в костях. Он с трудом сфокусировал зрение на покрытых грязью, дрожащих пальцах своей здоровой руки. От осознания внутри все оборвалось, ухнув в бездонную пропасть. Она была права. Он был слишком открыт. Слишком уязвим. Слишком слаб, чтобы выдержать этот напор. А первая ночь в сырых министерских камерах только-только началась. Давящая тишина вновь заполнила помещение подземелья, но для Гарри она больше никогда не станет спасительной паузой. Теперь в самой этой тишине жила она, незримо присутствуя в каждом его вздохе. Она сидела в темноте, выжидая тот самый момент, когда его измученный, балансирующий на грани разум снова попытается уснуть, чтобы безжалостно вонзить в него свои ядовитые когти.