Часть 13

Глава 13. Отравленные сны Утро на площади Гриммо, 12 не приносило рассвета. Вековые портьеры, пропитанные пылью и застарелой скорбью, не пропускали ни единого луча серого лондонского солнца. Здесь, в родовом гнезде Блэков, время было величиной относительной, тягучей и бессмысленной. Оно замерло где-то между эпохой чистокровия и нынешним запустением. Было ли сейчас семь часов утра или три часа пополудни, Гарри не знал. Его единственным хронометром стал собственный изломанный организм. Он очнулся от липкого забытья прямо на паркете гостиной. Каждая кость в его теле ныла, словно его долго и методично избивали, стараясь не оставить внешних следов, но превратив внутренности в кашу. Мышцы груди сводило жгучей судорогой при каждом вдохе — фантомный след ментального Круциатуса всё ещё вибрировал в нервных узлах. Во рту стоял вкус крови, перемешанный с горечью полыни. Рядом с ним никого не было. В душном воздухе висел лишь запах секса, застарелого пота и всё той же вездесущей полыни — аромат, который теперь, казалось, навсегда въелся в поры его кожи. Гостиная выглядела как поле боя: перевернутое кресло, осколки хрустального графина, в которых тускло отражался мрак, и грязные пятна на паркете. Гарри медленно, с хриплым стоном перевернулся на спину. Он уставился в лепной потолок, где среди вековой копоти всё ещё можно было разглядеть герб Блэков. Золотая нить, глубоко впаянная в его грудную клетку, сейчас была обманчиво спокойной. Она лениво, почти сыто пульсировала тусклым светом в такт его неровному сердцебиению. Это спокойствие пугало его сильнее, чем любая боль. Оно означало, что паразит насытился. Означало, что вчерашняя собачья покорность, та лишенная проблеска человечности случка на полу действительно произошла. Его тело, вопреки всей его морали, сохранило память об извращенном, болезненном экстазе, который стал наградой за подчинение. Нить запомнила этот выброс эндорфинов. Она закрепила его как рефлекс. Гарри зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает обжигающая волна ненависти к самому себе. Он попытался представить лица Рона и Гермионы, попытался спрятаться за их образами, как за щитом. Но образы были блеклыми, безжизненными, словно старые фотографии, оставленные под дождем. Они не принадлежали этому миру пыли и боли. Он снова попытался уснуть, надеясь, что сон станет его единственным убежищем. Но без железных наручников гоблинов мозг Беллатрисы напоминал радиостанцию, вещающую на чистоте его души. Как только его сознание начало соскальзывать в спасительную тьму, Золотая нить натянулась. Это не было физическим сигналом. Беллатриса, вероятно, спала где-то наверху, в родовых спальнях, куда дом пустил свою истинную хозяйку. Но её сон был инфекцией. Вспышка. Гарри вышвырнуло из сна так резко, что он содрогнулся. Цвета были пугающе яркими. Он стоял посреди залитой светом гостиной богатого загородного дома. Запах дорогих сигар, хорошего вина и свежесрезанных лилий. Он не мог пошевелиться — он был пассажиром в чужом, изящном и смертоносном теле. Расслабленно чувствуя прохладу шелковой мантии на плечах и привычную тяжесть волшебной палочки в длинных пальцах. На ковре, прямо перед ним, извивался мужчина в дорогом твидовом костюме. Его лицо превратилось в месиво из крови, он пытался что-то сказать, но из его рта вылетало только невнятное бульканье. «Смотри, Рудольфус, как забавно они дергаются, когда думают, что могут убежать», — прозвучал в его голове (её голове) голос, вибрирующий от холодного, чистого восторга. Беллатриса (и Гарри вместе с ней) чувствовала невероятную легкость. Её магия бурлила в венах, как игристое вино. «Круцио», — шепнули её губы. Звук был сухим и ласковым, как шуршание змеиной кожи. Красный луч сорвался с кончика палочки. Мужчина выгнулся дугой так сильно, что послышался сухой хруст позвонков. Его вопль, высокий и пронзительный, заставил хрустальные люстры в комнате мелко задрожать. И в этот момент Гарри, гриффиндорец, Избранный, должен был закричать от ужаса, должен был почувствовать выжигающее сочувствие. Но Золотая нить транслировала не факты. Она транслировала суть её ощущений. Вместо ужаса Гарри почувствовал горячий, дурманящий прилив божественной власти. Это был экстаз. Он ощущал, как садистское удовольствие Беллатрисы, словно жидкое золото, заливает его нервные окончания. Каждый вопль маггла щекотал её магическое ядро, вызывая почти сексуальное возбуждение. Это было пьянящее чувство превосходства хищника над добычей. В этом сне не было морали. Была только Сила. «Еще… Поплачь мне еще, грязное пятно на ковре», — билась в её разуме мысль, окрашенная в цвета темного пламени. Гарри попытался вырваться. Он ментально ударился о стены её сознания, пытаясь отделиться от этого мерзкого удовольствия, понимая, что его собственный мозг начинает впитывать эту реакцию. Нить держала мертво. Он был заперт в этой клетке наслаждения, вынужденный пить её безумие до самого дна. Вспышка. Декорации сменились, становясь ещё более болезненными. Темный, провонявший сыростью подвал Министерства. Полумрак, разрезаемый лишь тусклым светом ламп. Перед глазами — размытые, но узнаваемые лица. Фрэнк Долгопупс, привязанный к стулу, и Алиса, лежащая на полу. Их взгляды были пустыми, выжженными. И снова — вместо скорби о родителях Невилла, Гарри наполнился терпким, тяжелым удовлетворением. Беллатриса видела в них не людей, а материал. Самый качественный материал для её искусства. Она наслаждалась тем, как медленно и красиво рушится их разум под её пытками. Она чувствовала себя художником, завершающим шедевр. И Гарри… его тело в реальности, лежащее на грязном паркете Гриммо, откликнулось на трансляцию. Его дыхание стало частым и неглубоким. По коже пробежал жар. Он чувствовал это «правильное», темное тепло внизу живота, вызванное прямой передачей её триумфа. — Хватит! Заткнись! Хватит!!! — Гарри сорвался на крик, резко распахивая глаза. Он вскочил на колени, судорожно хватая ртом воздух. Его колотило в крупной дрожи. По лицу стекал холодный пот, смешиваясь с грязью. Но самым страшным кошмаром было не само воспоминание. Страшным было то, что его тело, предавшее его в очередной раз, было возбуждено. Его биология, отравленная магией Беллы, начала воспринимать садизм как стимул. Гарри издал сдавленный стон, скатился с паркета в угол комнаты, и его вывернуло. Он опустошал желудок в углу гостиной, захлебываясь желчью и судорожными спазмами, пока горло не начало болеть от напряжения. Он пытался выблевать ту гадость, которую только что испытал от пыток Долгопупсов. Он ненавидел каждую клетку своего организма, которая посмела откликнуться на её радость. Смешок. Тихий, сухой смех, лишенный малейшей жалости, раздался откуда-то сверху. Гарри замер, тяжело втягивая воздух, опираясь дрожащими руками о грязный пол. Медленно, с огромным усилием, он поднял голову. Беллатриса Лестрейндж стояла на балкончике второго этажа, небрежно облокотившись на кованые перила. На ней была накинута старая изъеденная молью черная бархатная мантия, которую он узнал — она принадлежала Сириусу. Её черные как смоль волосы ниспадали на бледные плечи, а глаза смотрели на него с нескрываемым, ледяным торжеством. — Нравятся мои сказки на ночь, маленький Герой? — её голос, низкий и вибрирующий, легко разрезал тишину дома. — Привыкай. Твой жалкий, пропитанный маггловской сентиментальностью мозг скоро поймет, в чем истинный вкус жизни. Я выжгу из тебя это гриффиндорское лицемерие слой за слоем. Я научу тебя правильным реакциям. Гарри вытер тыльной стороной грязной ладони слюну с подбородка. Его всё ещё подташнивало. — Ты… больное… чудовище, — выдавил он, пытаясь вложить в слова весь остаток своей ненависти, но голос предательски дрогнул, срываясь на хрип. Беллатриса лишь шире улыбнулась. Это была улыбка хищника, который получил новую, невероятно интересную игрушку. Она не стала отвечать словами. Она просто чуть сильнее сжала перила и мысленно, почти лениво, потянула за Золотую нить. Это не был резкий удар Круциатуса. Это был «ошейник». Гарри стиснул зубы. Боль разлилась по нервной системе медленно — не обжигая, а парализуя. Это была свинцовая, удушающая тяжесть, которая начала сдавливать его легкие, заставляя мышцы сворачиваться в болезненные жгуты. — Поднимайся сюда, Поттер, — мягко, почти ласково приказала она. Гарри попытался упереться руками в пол и отползти к дальней стене. Нить ответила мгновенным, острым спазмом в самом сердце. На долю секунды его зрение померкло. Перед глазами вспыхнули белые искры, и он рухнул на бок, судорожно ловя воздух открытым ртом. Его мозг, уже выучивший кровавый урок прошлой ночи, транслировал одну и ту же мысль: «Сопротивление — это Вечность боли. Подчинение — это Тишина». Это была элементарная, первобытная дрессировка, построенная на базовых инстинктах самосохранения, против которых не работали ни его мужество, ни его вера в Добро. Когда на одной чаше весов стояла невыносимая агония, а на другой — простое выполнение приказа, тело выбирало второе. Беллатриса смотрела на него, не мигая. Она наслаждалась каждым его судорожным движением, каждым проявлением его борьбы, которая с каждой секундой становилась всё слабее. Гарри зажмурился до боли. Его грудная клетка ходила ходуном. Весь его дух, всё его воспитание взывали остаться на этом полу, сдохнуть здесь, но не подчиниться. Но магический «поводок», впаянный в саму его жизнь, был неумолим. Он со стоном перевернулся на четвереньки. Медленно, дрожа всем телом, чувствуя себя грязнее любой болотной твари, он пополз к лестнице, ведущей на второй этаж. Он полз по пыльным, скрипящим ступеням, не смея поднять голову. Каждый удар его сердца отражался гулом в ушах. С каждой преодоленной ступенью, с каждым сантиметром сокращения дистанции между ними, боль в груди становилась чуть тише. Ошейник ослабевал. А вместо боли нить начала впрыскивать в его сознание сладкий, отупляющий нектар. Это не был экстаз. Это было наркотическое чувство правильности происходящего. Нить хвалила его за покорность. Она вырабатывала дофамин за его деградацию. Когда он добрался до площадки второго этажа, он рухнул у её босых ног. Он лежал на коленях, тяжело дыша, уткнувшись лбом в пыльный ковер. Боль исчезла полностью, сменившись тяжелым, противоестественным покоем. Беллатриса посмотрела сверху вниз на замершую у её ног фигуру. Герой магической Британии, тот, на кого молились тысячи, Избранный — теперь он лежал перед ней, словно верная, побитая собака, ожидающая команды. Она медленно запустила холодные пальцы в его спутанные черные волосы. Резко потянула вверх, заставляя его запрокинуть голову и посмотреть прямо в её смеющиеся глаза. — Какой послушный… — прошептала она с садистским, нежным удовлетворением. Её большой палец властно провел по его избитой щеке, оставляя белую полосу. — Скоро ты сам начнешь просить меня показать тебе эти сны снова, Гарри. Ты сам приползешь за этой дозой безумия. Потому что в этом доме больше нет ничего настоящего, кроме этой связи. Она была права. И от осознания этого жуткого факта Гарри хотелось вырвать себе сердце. Но нить заботливо притупила этот порыв, убаюкивая его остатки совести в темном, одурманивающем трансе послушания. Она взяла его лицо в обе руки, её ногти слегка впились в его кожу. — А теперь иди за мной. В этом доме есть ванна, которой не пользовались десять лет. Я хочу видеть, как ты отмываешь с себя остатки своего «героизма». Под моим присмотром. Она развернулась и пошла вглубь коридора, даже не оглядываясь. Она знала, что он пойдет за ней. Не потому, что он этого хотел, а потому, что его мир теперь сузился до золотой линии, ведущей к этому черному платью. Изоляция и гниение только начались. Гриммо 12 превращался в его персональный Ад, где единственным Богом была женщина, которая научила его ценить отсутствие боли выше свободы.