Часть 15

Глава 15. Чужие люди Секунды в этом проклятом, запечатанном от всего внешнего мира особняке давно утратили свой привычный ритм, превратившись в густой, удушливый расплавленный воск, застывающий в легких. После того инцидента в библиотеке, когда Гарри впервые подсознательно использовал свою ледяную пустоту как абсолютный щит и безжалостное оружие одновременно, сама архитектура их сосуществования неуловимо, но необратимо сместилась. Беллатриса стала осторожнее. Она больше не нападала на него ради чистого садистского удовольствия, потому что теперь панически боялась отдачи. Каждый раз, когда она пыталась выпить его боль по Золотой нити, она рисковала захлебнуться его формалиновой депрессией, которая выстужала её собственную, всегда кипевшую магматическую магию. Они застыли в шатком, предельно напряженном равновесии. Два хищника, запертые в одной тесной клетке: один агрессивный, но стремительно слабеющий от голода, другой — неподвижный, но смертоносный в своем абсолютном безразличии. Гарри сидел на полу на кухне, прислонившись спиной к холодной каменной кладке очага. Давно не чищенный дымоход попахивал старой золой, смешиваясь с вездесущим ароматом полыни. Он методично, раз за разом, перекатывал в пальцах левой, некогда сломанной, руки тяжелый серебряный гоблинский галеон, который нашел в одном из ящиков комода на втором этаже. Звяк. Тишина. Звяк. Тишина. Этот монотонный, сухой звук металла о ноготь большого пальца был единственным якорем, удерживающим его сознание от окончательного погружения в апатию. Золотая нить, тянущаяся из его груди, тускло мерцала в полумраке кухни, уходя сквозь толстые стены наверх, где, как он знал, находилась спальня Беллатрисы. Она не звала его уже второй день. И в этой паузе, в этой молчаливой капитуляции перед его пустотой, крылась темная, извращенная победа, вкуса которой он, впрочем, не чувствовал. Ему было всё равно. Внезапно по дому прокатился тяжелый, гудящий звук, похожий на удар в медный гонг. Гарри замер. Галеон выскользнул из его пальцев и со звоном покатился по каменному полу, скрывшись в щели под разделочным столом. Этот звук был слишком громким, слишком резким, слишком настоящим для их призрачного, изолированного мира. Защитные чары Гриммо срезонировали с внешним воздействием. Входной звонок. Нить на его груди резко дернулась, обдав кожу короткой вспышкой раздражения и тревоги — непосредственная реакция Беллатрисы. Она ненавидела вторжения извне так же сильно, как и он сам. Внешний мир был угрозой их хрупкой, больной экосистеме. Внешний мир требовал реакций, ответов, приличий — всего того, чего в этом склепе давно не существовало. — Поттер, — её голос прозвучал прямо в его сознании холодной, острой мыслью. За несколько недель они научились передавать слова без звука, используя ментальный мост. — К нам гости. Твои грязнокровные друзья, судя по запаху их дешевых чар и суете на крыльце. Иди, открой. И помни: одно глупое, сентиментальное слово с твоей стороны, малейшая просьба о помощи, и я сожгу твои легкие. Гарри не нужно было это предупреждение. Угроза была пустой — он это знал, и она это знала. Если она сожжет ему легкие, она останется одна со своим безумием и этой пустотой. Он медленно поднялся, опираясь о каменную стену и отряхивая пыль со своих поношенных джинсов. Тренировочная мантия, в которую он был завернут всё это время, висела на его исхудавшей фигуре, как на вешалке. Он испытывал странное, болезненно-двоякое чувство. Где-то под толстым слоем льда его апатии, на самом дне, слабо шевельнулась автоматическая память о том, что Рон и Гермиона — это самые важные люди в его жизни. Что он должен радоваться, бежать к двери, что они — это свет, за который он сражался столько лет. Но на поверхности, в той искаженной реальности, в которой он существовал последние недели, их визит вызывал только глухое, тупое раздражение, граничащее с враждебностью. Они — чужаки. Они не понимают правил этого проклятого дома. Они не понимают языка Золотой нити. Они пришли с улицы, пропахшие свежим, бессмысленным воздухом и свободой, туда, где воздух давно стал общим на двоих. Он тяжело поднялся по лестнице в прихожую. Темные портреты предков Сириуса молчали в своих рамах, их некогда надменные лица были скрыты густой паутиной. Беллатриса запретила им кричать в первый же день. Она не хотела тратить свои эмоции на ссоры с нарисованными тенями, а магия крови Блэков позволяла ей отдавать приказы дому. Гарри подошел к двери. Повернул массивный кованый ключ в скважине и с трудом оттянул тяжелые ржавые засовы. Сердце почему-то стучало ровно. Никакого предвкушения. Дверь со стоном приоткрылась, впуская в затхлый полумрак прихожей резкий, режущий глаза дневной свет и далекий автомобильный шум лондонской улицы. Изоляция пала. Защитный кокон был разорван. На пороге стояли Рон и Гермиона. За ними, держа палочки наготове и напряженно сканируя взглядами соседние дома, застыли двое мракоборцев в черных мантиях из личной охраны Кингсли Бруствера. — Гарри! — Гермиона выдохнула это имя так, словно не дышала всю дорогу от самого Министерства. Она попыталась броситься вперед, инстинктивно протягивая руки, чтобы обнять его за шею. Но Гарри, повинуясь какому-то дикому, необъяснимому порыву, отшатнулся на полшага назад, поднимая ладонь в предупреждающем жесте. Её резкое движение, яркие, живые цвета её куртки, пронзительно чистый запах её цветочных духов — всё это ударило по его обостренным, адаптировавшимся ко тьме чувствам, вызвав спазм в груди и легкую тошноту. Нить под его одеждой угрожающе потеплела, транслируя презрительную, злую издевку Беллатрисы со второго этажа. «Трогательная встреча бездомного щенка». Гермиона застыла с протянутыми руками. Её лицо исказилось от смеси минутного облегчения и стремительно растущего ужаса. — Гарри, дружище... Мерлиновы кальсоны, как ты выглядишь, — Рон с трудом выдавил из себя эти слова, пытаясь слабо улыбнуться, но улыбка больше походила на болезненную судорогу. Он нервно сглотнул, оглядывая Гарри с ног до головы, словно видел перед собой ожившего мертвеца, выкопанного из могилы. Гарри прекрасно знал, как он выглядит. Исхудавший до состояния обтянутого серой кожей скелета, с ввалившимися щеками, с потухшими, пустыми глазами без малейшего проблеска той знаменитой гриффиндорской искры. Немытый, заросший, с переломанными пальцами, которые срослись криво, и пропахший пылью. Но он не чувствовал стыда. Перед кем ему должно быть стыдно? Перед людьми, которые оставили его здесь медленно гнить? — Что вы здесь делаете? — его голос прозвучал непривычно хрипло, как скрип старой, давно не открывавшейся двери. Он отвык разговаривать вслух полными предложениями. Они с Беллой слишком часто общались образами, приказами и болью. — Мы пришли проведать тебя, — Гермиона наконец опустила руки. Она старалась говорить нарочито мягко, тщательно подбирая слова, как говорят с тяжелобольным, непредсказуемым пациентом в закрытом отделении Мунго. — Министр Бруствер дал нам час. Мы принесли зелья, чистое белье, немного свежей еды... Гарри, мы пытаемся найти выход. Мы каждый день, с утра до ночи, сидим в архивах Министерства. Решение есть, я уверена, просто эта магия очень древняя, почти неизученная... Она говорила, говорила, и её слова падали в пустоту его сознания, как камни в бездонный колодец. Решение есть. Мы ищем. Подожди еще немного. Гарри слушал этот правильный, кипучий гриффиндорский энтузиазм, это отчаянное желание всё исправить, и внутри него поднималось только одно чувство — холодная, отстраненная усталость. Ему хотелось, чтобы она замолчала. Её голос резал слух, нарушая привычную акустику дома. — Заходите, — коротко бросил Гарри, отступая в сторону, чтобы пропустить их внутрь. — Охрана остается за порогом. Двое мракоборцев неуверенно переглянулись. Тот, что постарше, шагнул ближе к двери. — Приказ Министра, мистер Поттер. Мы обязаны сопровождать гостей внутрь. Мы должны убедиться, что Лестрейндж не угрожает вашей и их жизни... — Если бы она хотела меня убить, я был бы давно мертв, — ровно и тихо ответил Гарри, глядя сквозь мракоборца. Его абсолютно пустой, ничего не выражающий взгляд заставил крепкого, повидавшего войну аврора нервно отвести глаза и сглотнуть. — Охрана остается там. В мой дом никто чужой не войдет. Ключевым было «мой дом». Гриммо, 12, перестал быть базой Ордена. Он стал его территорией. Их с Беллой территорией. Гермиона, побледнев еще больше, кивнула мракоборцам, и те нехотя отступили на каменные ступени крыльца. Гарри с силой захлопнул дверь, отрезая солнечный свет и шум города. В прихожей снова воцарился родной полумрак, запах тления и гробовая тишина. Он повел их в гостиную. В ту самую комнату, где Беллатриса впервые показала ему свои садистские сны, и где на потертом ковре до сих пор виднелись бурые пятна его крови, которые никто не утруждал себя отмывать с помощью «Эванеско». Рон и Гермиона шли за ним шаг в шаг, как по заминированному полю, опасливо оглядываясь на тени в углах. Их палочки были зажаты в руках. — Где... она? — полушепотом спросил Рон, сжимая древревко палочки до белых костяшек, когда они вошли в гостиную. — У себя. Наверху, — Гарри опустился на старое пыльное кресло с порванной обивкой, полностью игнорируя то, как его друзья напряженно переминаются с ноги на ногу, не решаясь сесть на диван. Гермиона осторожно поставила на низкий столик корзинку, которую принесла с собой. Из неё вкусно, одуряюще сладко пахло свежеиспеченным хлебом и печеными яблоками с корицей — запахами нормальной жизни, запахами Норы Уизли. Для любого другого человека это был бы запах дома и уюта. Но Гарри этот концентрированный запах жизни показался настолько чужеродным и агрессивным, что его слегка затошнило. Его организм полностью перестроился. Он привык к полыни, к соленоватому привкусу крови на губах, к озону, сопровождающему выплески темной магии, и тяжелому мускусу их общих испарений после ночных экзекуций. — Гарри, — Гермиона, не обращая внимания на пыль, присела на краешек дивана напротив него. Она смотрела прямо на его грудь, где сквозь рваную, грязную ткань рубашки тускло и зловеще проступало матовое золотое свечение Нити. Её карие глаза полнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Как ты держишься? Расскажи нам. Она... она пытает тебя физически? Кингсли сказал, что гоблинские наручники, блокировавшие её магию, сняты по твоему требованию. Почему ты позволил этому случиться? Это же самоубийство! — С ними было хуже, — ложь легко, без всякого усилия, сорвалась с его сухих губ. В каком-то извращенном, глубоко больном смысле это было правдой: без наручников пытка стала многогранной. Без наручников начался этот танец, в котором он постепенно становился ведущим, сам того не планируя. — Эта тварь... она не пытается проникнуть в твой разум через эту дрянь? — Рон всё ещё стоял посреди комнаты, нервно потирая высокий ворот куртки. — Гарри, дружище, ты должен держаться. Ты не должен позволять ей ломать себя. Сопротивляйся ей. Ты же, черт возьми, победил Сами-Знаете-Кого! Эта сумасшедшая сука не сможет сломать тебя, если ты не сдашься сам! Слова Рона резанули слух, как скрежет ножа по тарелке. Резанули не столько грубостью, сколько какой-то непроходимой, детской, черно-белой наивностью. Сопротивляйся ей. Словно Беллатриса была боггартом, которого можно прогнать заклинанием Риддикулус, если просто подумать о чем-то смешном. Словно они не были сейчас двумя неразрывно сросшимися частями одного гниющего организма, где невозможно сказать, где кончается боль одного и начинается наслаждение другого. Внезапно Золотая нить в его груди полыхнула предупреждающим, обжигающим жаром. Беллатриса, наблюдавшая за сценой из своего разума, услышала слова Рона. Её извращенная гордость была задета этим небрежным, презрительным словосочетанием сумасшедшая сука, брошенным каким-то Уизли в доме её предков. Гарри почувствовал, как по связи хлынула волна острой, карательной боли. Его ребра, словно внезапно сдавленные раскаленным железным обручем, болезненно сжались, мешая вдохнуть. Беллатриса требовала наказания. Она требовала, чтобы Гарри защитил её статус. Чтобы он поставил грязнокровку на место. И самое пугающее в этой ситуации было то... что Гарри в глубине души захотел сделать это сам. Не ради Беллатрисы. Не из-за боли, которую она ему сейчас причиняла. А потому что этот рыжий, пышущий здоровьем, уверенный в себе парень, стоящий в его склепе и раздающий тупые, бесполезные советы, вызывал у него глубочайшее отвращение. Рон не имел права судить. Он не был здесь. Он не знал, каково это — извиваться на полу несколько часов подряд, умоляя, чтобы Круциатус в мозгу наконец-то сменился грязным, спасительным поцелуем, который подарит забвение. Гарри медленно, преодолевая спазм в груди, поднял голову и посмотрел на Рона своим мертвым, ледяным взглядом. В этом взгляде не осталось абсолютно ничего от того смешливого мальчика, с которым Рон много лет делил круглую спальню в башне Гриффиндора. Этим взглядом, состоящим из чистого холода, на свои жертвы могли бы смотреть дементоры. — Следи за языком, Рон, пока находишься в моём доме, — голос Гарри был тихим, ровным, лишенным каких-либо интонаций, но от него по спине ползли могильные мурашки. — Эта сука, о которой ты так смело говоришь, стоя с палочкой, может заставить меня подойти и сломать тебе шею голыми руками прямо сейчас, просто послав нужный импульс по этой нити. И я ничего не смогу с этим сделать. Или не захочу. Так что не провоцируй её. И не провоцируй меня. Рон отшатнулся так, словно его наотмашь ударили по лицу невидимой рукой. Краска мгновенно сошла с его конопатого лица, оставив его серым. — Гарри... что ты такое несешь? Ты слышишь себя? — прошептал он, медленно, почти неосознанно опуская палочку. — Гарри, пожалуйста, не надо, не говори так! — Гермиона вскочила с дивана, в ужасе закрывая лицо руками, чтобы не заплакать. — Мы всё понимаем, это стресс! Это колоссальное влияние травмы! Психика защищается, как может. Стокгольмский синдром, я читала о таком у маггловских психологов... Она держит тебя в заложниках, она годами пытала людей, она заставляет тебя так думать, подменяя твои мысли своими! — Она ничего не подменяет и никого не заставляет, Гермиона, — Гарри перевел взгляд на неё и тяжело вздохнул, чувствуя, как его снова окутывает привычная, тяжелая, спасительная апатия. Защитный механизм пустоты сработал автоматически. Беллатриса, наблюдавшая за сценой, была удовлетворена тем, какое впечатление он произвел на своих спасителей. Обруч боли отступил с ребер, сменившись слабым, почти нежным, пульсирующим теплом её одобрения в районе сердца. — Это просто факты. Вы приходите сюда со своими сладкими корзинками, глупыми советами и нелепыми надеждами, а потом уходите дышать чистым воздухом, а я остаюсь и живу здесь. Каждый день. Каждую ночь тысячу лет подряд. — Мы заберем тебя отсюда, Гарри, слышишь? — упрямо произнес Рон, хотя его голос дрожал, а в глазах плескался страх перед существом, которое сидело перед ним. — Министерство перенесет вас в новую одиночную камеру, с антимагическими стенами... — Нет, — Гарри произнес это слово так резко и жестко, как будто Рон предложил отрезать ему обе ноги без анестезии и заживо сжечь. Сама мысль о том, чтобы покинуть этот дом, покинуть это привычное, намертво въевшееся в подкорку серое измерение их с Беллой болезненной зависимости, вызвала у него приступ слепой, животной паники. Новую камеру? Новые правила? Яркий казенный свет, свежий воздух, люди в мантиях, постоянно смотрящие на него через решетку с жалостью и отвращением? Нет. Ни за что. Это их с Беллой мир. Их изолированная вселенная. — Никакого перемещения, — уже спокойнее, но всё так же непреклонно добавил Гарри. — Перемещение убивает, вы сами видели, как сработал портал в прошлый раз. Нить разорвет нас на части. Мы никуда не пойдем. «Мы». Это короткое, объединяющее местоимение повисло в пыльном воздухе гостиной, как смертельное проклятие. Рон и Гермиона переглянулись. В этот момент Гарри увидел в их глазах глубочайший, неподдельный ужас осознания. Они не понимали. И никогда не смогут понять, потому что не были сломаны так, как он. Мост сожжен. Он больше не один из них. Гермиона еле слышно всхлипнула, бросив последний, полный отчаяния взгляд на тускло светящуюся Золотую нить, стягивающую грудь её лучшего друга с его главным врагом, с убийцей её родственников по Ордену. — Хорошо, Гарри, мы поняли, — мягко, еле сдерживая рыдания, сказала она, пятясь к выходу. — Мы не будем больше давить. Оформим это как констатацию твоего текущего состояния для Кингсли. Мы просто оставим корзину. Мы придем через наделю с новостями от Отдела Тайн, ладно? Если тебе хоть что-то понадобится... — Я провожу вас до двери, — бесстрастно отрезал Гарри, поднимаясь с кресла. Когда тяжелая, дубовая дверь Гриммо, 12 наконец захлопнулась за их спинами со звуком падающей гильотины, отсекая свет, Гарри прислонился к холодному дереву лбом и закрыл глаза. Наконец-то темнота. Наконец-то тишина. Спустя минуту он услышал мягкий, почти кошачий шорох шагов на лестнице. Беллатриса спустилась в прихожую. Она остановилась в двух шагах от него, всё в той же ненавистной мантии Сириуса. — Трогательная сцена, Поттер. Настоящая драма, — её голос прозвучал в темноте тихим, почти бархатным шепотом. В нём больше не было ядовитой издевки или желания ударить. Впервые с момента их заточения, впервые за весь этот бесконечный кошмар, между ними проскользнуло нечто, пугающе похожее на взаимопонимание двух узников, только что общими усилиями прогнавших надоедливых конвоиров. Она сделала еще один шаг и подошла вплотную. В воздухе запахло полынью и потом. Её прохладные, тонкие пальцы с обломанными ногтями легли ему на плечо. Это не был удар. Это не была прелюдия к Круциатусу или грубое, садистское принуждение к близости, которым она так любила злоупотреблять. Это был жест присвоения. Темный, больной жест, подтверждающий, что чужаки ушли, и мир снова принадлежит только им двоим в этой непроглядной тьме. И Гарри Поттер, Избранный Герой, надежда магического мира, медленно закрыл глаза и откинул голову назад, прижимаясь к двери. Он молчаливо принимал эту искаженную, ядовитую заботу своей мучительницы. Инстинктивно защищая свой персональный Ад от любых попыток извне превратить его в Рай.