Часть 16

Глава 16. Лед и Пламя Тишина, рухнувшая на скрипучие перекрытия старого дома сразу после ухода Рона и Гермионы, была совершенно иной, пугающе незнакомой по своей плотной фактуре. Раньше этот мертвый особняк источал гнетущую, тяжелую немоту, давящую на плечи, словно толща воды перед надвигающейся грозой. Теперь же тишина больше не казалась просто отсутствием звуков; она обрела физический вес, объем и шершавую текстуру. Это была осознанная, добровольно разделенная на двоих изоляция, в которой гулкий лязг тяжелых дверных засовов, безупречно закрывающихся за спиной бывших друзей, прозвучал как своеобразная сургучная печать на их общем, окончательном приговоре. Гарри Поттер больше не был пленником, ожидающим чудесного спасения. Спасение приходило и стучалось в его дверь, но он сам прогнал его прочь, отрезав все пути к отступлению. Он был обитателем этого затхлого, переполненного тенями склепа по собственному выбору, и Беллатриса Лестрейндж, стоявшая в двух шагах от него в полутемной прихожей, безупречно это чувствовала. Её острый, хищный инстинкт уловил этот сдвиг в самой основе их существования. Золотая нить, связывающая их грудные клетки невидимым, но неразрывным канатом магии крови, больше не натягивалась истерично от каждого его резкого движения. Она не пульсировала лихорадочным, рваным ритмом загнанного в угол зверя на его конце связи. Она висела свободно, провисая в воздухе между ними, пульсируя ровным, матовым, почти безжизненным светом. В этом спокойствии, в этой капитуляции без условий таилась новая, пока еще неизведанная угроза для той, кто всю свою жизнь привыкла питаться хаосом, борьбой и криками агонии. Весь остаток дня прошел в вязком, странном оцепенении. Гарри вернулся в свою комнату — бывшую спальню Регулуса Блэка с облупившейся зеленой краской на стенах — и лег поверх покрывала, не снимая грязной одежды. Дом погружался в вечерние сумерки. Беллатриса не звала его. Нить молчала. Но напряжение, накопленное за день, после визита чужаков, требовало выхода. Темная магия в венах Беллатрисы, взбудораженная фактом их общей изоляции и её обострившимся чувством собственничества, нуждалась в разрядке. Она нуждалась в подтверждении своей тотальной, безусловной власти над ним. Той ночью двери её спальни открылись. Беллатриса пришла за ним сама. Гарри лежал на узкой, скрипучей кровати, глядя в высокий потолок, испещренный паутиной и глубокими трещинами. Он не спал. Сон давно перестал быть для него безопасным укрытием или временем отдыха; он превратился в еще одно, пожалуй, самое страшное поле боя, где она беспрепятственно транслировала ему свои безумные, кровавые фантазии, смакуя его первобытный ужас. Но сегодня в его голове было тихо. Тихо до звона в ушах. Дверь приоткрылась без единого звука, словно сами петли боялись нарушить эту тишину. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, напитавшись резким запахом горькой полыни, озона и её терпкого, нервного мускусного пота — неизменного спутника её приближения. Гарри скосил глаза. Беллатриса стояла на пороге, едва различимая в бледных, холодных лучах лунного света, пробивающихся сквозь рассохшиеся щели в ставнях. На ней не было тяжелой мантии Сириуса, которую она носила днем. Только тонкая, местами порванная, струящаяся шелковая сорочка угольного цвета. Её темные, спутанные волосы спадали на острые плечи дикой, непокорной гривой. Она смотрела на него пристально, не мигая, и в её ненормально расширенных черных глазах горел тот самый знакомый, лихорадочный и голодный огонь. Огонь, который всегда предвещал долгие часы боли, тотального унижения и извращенного, вымученного экстаза, после которого ему хотелось снять с себя кожу. Раньше один только её вид в этой полутьме, одно её появление в такой сорочке заставило бы пульс Гарри подскочить до предела, забившись в горле пойманной птицей. Золотая нить мгновенно вспыхнула бы обжигающим, тошнотворным ожиданием неизбежной пытки. Раньше он бы уже инстинктивно вжался в скрипучее изголовье кровати, до боли стиснув челюсти, готовясь к отчаянному, но заранее обреченному сопротивлению, которое она так любила ломать, медленно, с наслаждением гурмана. Но сегодня… сегодня он даже не шелохнулся. Его пульс остался ровным, как тиканье сломанных часов. Он просто медленно повернул голову на засаленной подушке и посмотрел на неё взглядом, лишенным не только страха, но и вообще всякого интереса. Она грациозно, словно хищная, изголодавшаяся кошка, скользнула к кровати, не издав ни звука. Пружины матраса жалобно скрипнули под её весом. Беллатриса нависла над ним, опираясь руками о матрас по обе стороны от его головы. Её дыхание, горячее, прерывистое и пахнущее терпким вином, коснулось его неподвижного лица. Она привыкла инициировать близость как наказание. Или же как щедрую награду за безоговорочное, рабское подчинение. Физический контакт был её главным, самым мощным инструментом абсолютной власти, подкрепленным магией Золотой нити. Через прикосновения она питалась его отвращением, его беспомощной, животной реакцией, его сорванными стонами, когда истощенное тело, противясь всем законам морали, цинично предавало свой разум и подчинялось инстинктам. Она наклонилась и грубо, требовательно, с какой-то отчаянной злостью впилась в его пересохшие губы своими, кусая нижнюю губу до металлического привкуса крови. Её жесткие, холодные руки легли на его напряженную грудь, обтянутую лишь тонкой тканью футболки. Пальцы привычно, с силой сжались, впиваясь в плоть, ища немедленного, рефлекторного отклика. Одновременно с этим по Золотой нити ударил заряженный электричеством сильный ментальный импульс её болезненной, садистской страсти — горячий, обжигающий, приказывающий желать её. Гарри медленно закрыл глаза. Физическая реакция была почти неизбежна — тело молодого парня, доведенное до грани нервного и физического истощения, напичканное её магией и приученное к её агрессивным прикосновениям как собака Павлова к звонку, послушно отозвалось механическим, тяжелым возбуждением. Кровь прилила к низу живота. Но на эмоциональном уровне, там, в самом центре его сознания, где Беллатриса обычно с наслаждением пила его страх, его отвращение к себе и его жалкое сопротивление… там её встретила абсолютная, пугающая, звенящая пустота. Это было похоже на то, как если бы хищник с разбега прыгнул в глубокий бассейн с теплой кровью и только в полете осознал, что в бассейне нет ничего, кроме гладкого, промерзшего насквозь бетонного дна. Гарри лежал неподвижно. Он не пытался ни оттолкнуть её руки, ни ответить на грубый поцелуй. Он был податлив, словно сломанная тряпичная кукла. Его губы были безжизненны, его руки безвольно лежали вдоль тела. Но его разум в этот момент находился в миллионах миль от заплесневелой комнаты Гриммо. Он покоился на сумрачном дне того самого замерзшего озера его депрессии, куда она, со всем своим огнем и манией, технически не могла добраться. Он не боролся с ней, чтобы она могла сломить его сопротивление. Он не давал ей материала для работы. Он просто выключил себя из уравнения, оставив ей лишь пустую, функционирующую оболочку. Беллатриса резко оторвалась от его губ, тяжело и хрипло дыша. Гневно тряхнув головой, она отбросила спутанные волосы с лица. Её запавшие темные глаза вглядывались в его бледное, равнодушное, почти восковое лицо, отчаянно пытаясь найти в нем хоть искорку прежнего огня — гнева, паники, презрения, чего угодно. Ничего. — Что с тобой, щенок? — яростно прошипела она в самую его кожу, и в её голосе, помимо привычного яда, скользнула несвойственная, отвратительная нотка растерянности. Она с силой провела острым ногтем по его скуле, оставляя яркую, набухающую кровью царапину. Поттер не вздрогнул. — Где твой знаменитый, ублюдочный гриффиндорский гонор, а? Борись со мной! Не смей лежать здесь, как труп! Она раздраженно ударила его по ментальной связи, послав короткий, но очень острый, как удар стилета, импульс Круциатуса прямо по Золотой нити. Тело Гарри инстинктивно дернулось. Мышцы спины болезненно выгнулись дугой, ребра обозначились под кожей от судорожного вдоха, пальцы на руках скрючились, царапая простыню. Но из стиснутого горла не вырвалось ни единого звука. Даже стона. Его глаза оставались закрытыми, а лицо по-прежнему напоминало маску посмертного равнодушия. Боль огненной волной прокатилась по его нервам и беззвучно исчезла, поглощенная в бездонной яме его апатии. Она не оставила после себя того сладкого, горячего нектара панического страха, которого Беллатриса так жаждала получить в награду за свое заклятие. Она закусила губу, чувствуя, как внутри закипает слепая, бессильная ярость. Она снова приникла к нему, её движения потеряли грацию и стали более агрессивными, суетливыми, отчаянными. Она буквально сорвала с него остатки одежды, пуговицы со звоном отлетели на доски пола. Её прохладные, сильные, жадные ладони грубо скользили по его многочисленным шрамам, по впалому животу, пытаясь высечь ту самую искру жизни. Она брала его с ожесточением умирающего от жажды человека, истерично пытающегося выжать хотя бы каплю сока из высохшего, мертвого камня. И именно тогда, в душном полумраке этой комнаты, началось самое страшное для неё. Самое непредвиденное. В самый разгар этой физической, извращенной близости, в те минуты, когда она всегда находилась на пике своего могущества и упивалась своей властью над Героем, она вдруг со стороны поняла, что… замерзает. Её магия — всегда обжигающе горячая, кипящая, как смола, требующая постоянной эмоциональной подпитки от страданий или наслаждений жертвы, — на полном ходу, на пике разгона наткнулась на абсолютный, непроницаемый вакуум. Глухая, тотальная отстраненность Гарри, его ледяное, безвозвратное, мертвое равнодушие ко всему происходящему начало медленно, словно ртуть, перетекать по Золотой нити в обратном направлении. Сначала это было похоже на легкий, неприятный сквозняк, гуляющий по ногам в жаркой натопленной комнате. Затем этот сквозняк окреп и мутировал в пронизывающий, могильный холод, от которого стынет кровь в венах. Холод. Черная, липкая, засасывающая тоска человека, который принял решение умереть, но чье сердце почему-то еще бьется. Этот формалиновый холод начал неотвратимо, по капиллярам проникать в её собственную нервную систему, неумолимо гася её кипящее возбуждение, стирая, как ластиком, всё её садистское удовольствие. Её стремительные, властные движения постепенно замедлились, став неуверенными, дергаными. Абсолютная власть, которой она так гордилась, предательски утекала сквозь её длинные пальцы вместе со стремительно падающей температурой её собственного тела. Она задыхалась от холода. Она отчаянно пыталась «вдохнуть» его эмоции по связи, сделать глубокий затяг его страхом или унижением, чтобы заново разжечь свое угасающее внутреннее пламя. Но каждый вдох приносил в её грудь только спертый пепел и глухую тоску человека, которому осточертело существовать, но не хватает смелости перерезать себе горло. Его депрессия была контагиозной, и магия крови служила для неё идеальным проводником. Беллатрису крупно, отвратительно содрогнулась, словно её ударило болезнью. Она замерла над ним, тяжело, со свистом втягивая носом холодный воздух. Она внезапно, с предельной кристальной ясностью осознала, как жалко, мерзко и нелепо она выглядит прямо сейчас, пытаясь изнасиловать труп. Призрак. Эмоциональную черную дыру, которая пожирает всё на своем пути. Её дыхание окончательно сбилось, сорвавшись в жалкие, неровные всхлипы, похожие на кашель. Она брезгливо и испуганно отстранилась от него, скатившись на край скрипучего матраса. Впервые с момента её безумного, триумфального побега из льдов Азкабана в её темных глазах плескался чистый, неконтролируемый, животный страх. Она не боялась смерти. Она не боялась Кингсли или мракоборцев. Впервые она смертельно боялась того, во что превращалась она сама под воздействием этой проклятой связи. Без его горячей ненависти, без его яростной, упрямой борьбы, её собственный садизм внезапно терял всякий фокус и смысл. Садисту нужна реакция, боль должна находить адресата и возвращаться криком. Без этого отражения её жестокость повисала в пустоте, оставляя её один на один с сосущей, выедающей все внутренности серой бездной, которая транслировалась напрямую из груди лежащего рядом мальчишки. — Посмотри на меня, — её голос предательски задрожал, сорвавшись на высокой ноте. В нем больше не было даже отголоска привычной угрозы, той стали, которой она перерезала глотки своим врагам. В нем звучала лишь отчаянная, жалкая мольба замерзающего человека, тянущегося к искре огня. Мольба голодающего о черствой корке хлеба. — Посмотри на меня, Гарри! — почти крикнула она, хватая его за плечи своими ледяными пальцами и сильно, до синяков встряхивая. — Слышишь?! Гарри нехотя, словно делая огромное, тягостное одолжение, от которого он невероятно устал, приоткрыл глаза. Его взгляд, пустой и тусклый, как осколок темного стекла в пыли, был направлен на неё, но он по-прежнему смотрел сквозь неё, глубоко в себя. — Заставь меня… заставь меня почувствовать хоть что-нибудь, кроме этого холода, — срывающимся шепотом произнесла Беллатриса Лестрейндж. Темная леди. Самая верная соратница Волдеморта. Палач и хладнокровная убийца десятков людей. Она склонила свою гордую голову, её плечи поникли, и она беспомощно, словно сломанная кукла, уткнулась холодным лбом ему в обнаженное плечо. Её худое, сильное тело сотрясала крупная, неудержимая, жалкая дрожь. — Пожалуйста… — выдохнула она в его кожу слово, которое, казалось, вообще не существовало в её лексиконе. И в этот момент, лежа на скрипучей кровати в мертвенно-холодном свете лондонской луны, Гарри отчетливо и ясно осознал произошедшее. Парадигма их власти, казавшаяся нерушимой, окончательно рухнула. Рухнула, чтобы собраться заново, криво и косо, в новой, уродливой, пугающей конфигурации. Пока он боролся с ней день и ночь, пока он цеплялся за свою свободу, он был всего лишь её игрушкой. Жертвой. Пока он яростно ненавидел её, она с наслаждением питалась его пылающей ненавистью, трансформируя её в свою власть. Но когда он, не выдержав пытки, убил в себе всё светлое; когда он добровольно, с головой шагнул в ледяную бездну своего персонального, безысходного отчаяния, он сам превратился в яд. В смертельно опасный яд, выпить который до дна она оказалась не способна, но и выплюнуть который, будучи связанной магией крови, была уже не в силах. Золотой ошейник всё еще мерцал на его шее. Золотая нить всё еще горела в его груди, прочно связывая их судьбы. Но короткий, мертвый поводок от этого ошейника теперь крепко, уверенно сжимала его собственная холодная, омертвевшая рука. Гарри медленно, словно сквозь толщу воды, поднял правую руку со сросшимися криво суставами. Он на мгновение задержал её в воздухе, а затем плавно опустил жесткую, мозолистую ладонь на спутанные, пахнущие грозой черные волосы дрожащей на его плече женщины. Его пальцы, лишенные всякого тепла, зарылись в её пряди. Это не было жестом утешения или прощения. Это не было слабостью. Это была спокойная, неумолимая констатация нового порядка вещей в их больном мире. Могущественного хищника сломало то, что он не смог переварить свою жертву. Тишина в спальне на площади Гриммо, 12 стала окончательной, абсолютной. И теперь эта тишина, вместе с бьющейся в ней дрожью Беллатрисы, безраздельно принадлежала ему.