Глава 3

Медсестра передала Гао Ту на подпись документы Вэньлана. Сам альфа стоял рядом, слегка прислонившись к стене. Его поза была напряженной, но решительной, словно он из последних сил старался выглядеть лучше, чем чувствовал себя на самом деле. Голос доктора Хана звучал деликатно и доверительно: — Отдых, тишина и привычная обстановка. Никаких стрессовых факторов. Если он начнет нервничать, раздражитель необходимо изолировать. И следите за тем, чтобы запахи вокруг господина Шэня не менялись: его организм все еще нестабилен. Гао Ту смог только кивнуть. Шэнь Вэньлан почти всю дорогу домой молчал. Он сидел, прижимая руку к виску и прикрыв глаза. Солнечный свет падал на его бледную, почти прозрачную кожу, подчеркивая едва заметные синеватые тени на челюсти. Когда машина въехала на подземную парковку его дома, Вэньлан встрепенулся. Гао Ту помог альфе выйти из машины, стараясь поддерживать незаметно, бережно. Вэньлан терпел это прикосновение ровно три шага, прежде чем сбросил его руку; не резко, но с той гордой грацией, которая говорила: «Я могу справиться сам». Лифт ехал долго и монотонно. Когда двери открылись, в пентхаусе слабо, но отчетливо пахло деревом, ирисом… и шалфеем? Гао Ту остановился и втянул носом легкий, струящийся аромат. Омега узнал этот запах, его собственный. Многогранный, живой, он окутывал все помещение. Свечи, стиральный порошок, едва уловимый, прозрачный шлейф шампуня. Шэнь Вэньлан замер в нескольких шагах от него и слегка нахмурился. — Пахнет… — Он снова принюхался, растерянный, но недовольства на его лице не было. — Тобой. Пульс Гао Ту участился, и, войдя вслед за Вэньланом в гостиную, он понял, что натворил Хуа Юн. Его немногочисленные, потрепанные временем книги оказались в книжном шкафу, втиснутые между изящными томами из коллекции Вэньлана. На кухонной столешнице сиротливо стояла старая керамическая кружка с отколотой ручкой — трогательная, почти беззащитная. Джинсовая куртка висела у двери рядом с элегантным, строгим пальто Вэньлана. Хуа Юн сказал «некоторые вещи», и Гао Ту не ожидал, что он привезет все до единой. Квартира больше не выглядела жилищем одинокого человека. Она выглядела обжитой. Теплой. Принадлежащей им обоим. Вэньлан стоял в дверях, внимательно и молча разглядывая комнату. Гао Ту понял: альфа не считает это место своим домом. Когда ему был двадцать один год, он жил в другой квартире — холодной, безупречной, пустой. Гао Ту прикусил губу. Ему здесь не место. Это неправильно, несправедливо. Если бы Шэнь Вэньлан все помнил, он бы не хотел, чтобы его запах так властно звучал здесь. — Гао Ту, — вдруг позвал Шэнь Вэньлан, повернувшись к нему. — Ты так и собираешься стоять? Это прозвучало почти как насмешка. На секунду Гао Ту показалось, что с ним говорит тот самый Шэнь Вэньлан, которого он помнил: остроумный, опасный. Гао Ту заставил себя сдвинуться с места. Когда он снимал обувь, в ребрах кольнуло острой, коварной болью, и он не сдержал шипения. Вэньлан заметил. — Тебе больно? — Ничего страшного, — поспешно заверил Гао Ту. — Ты снова лжешь, — пробормотал альфа, прищурившись с ленивой, но цепкой подозрительностью. — Я чувствую. Гао Ту упрямо промолчал. Вэньлан выдохнул — тяжело, устало — и опустился на диван, подперев бок рукой. — Ты был со мной, когда обрушилось здание, — медленно произнес он. — Наверное, у тебя тоже есть ушибы. Тебе нужно отдохнуть. — Я в порядке, — отозвался Гао Ту, прекрасно понимая, насколько неубедительно, жалко звучат его слова. — Где болит? — спросил Вэньлан. Гао Ту достаточно хорошо знал Шэнь Вэньлана, чтобы понимать: тот не отстанет. Никогда не отставал. — Просто ребра, — в конце концов признался он. — Покажи мне, — внезапно потребовал Вэньлан. Эти слова прозвучали как звонкая пощечина. Гао Ту застыл. — …прости? — Честно говоря, я не верю, что с тобой все в порядке, — резко сказал Вэньлан. — Покажи мне, и я смогу оценить ущерб. Гао Ту инстинктивно скрестил руки на груди защитным жестом, почти детским. — Нет. — Да. — Его тон хлестнул, как плеть, но тут же смягчился, зазвучал неуверенно, почти виновато. — Я ведь уже видел тебя раньше… Слова повисли в воздухе — слишком интимные, слишком тяжелые. На лице Шэнь Вэньлана промелькнуло замешательство и что-то похожее на смущение. Гао Ту старался сохранять спокойствие, глядя ему прямо в глаза. Он ни за что не унизится до такого. Возможно, сейчас Вэньлан ничего не помнит, но Гао Ту не хотел, чтобы, когда память вернется, альфа решил, будто он воспользовался его беспомощным состоянием. Кроме того, Гао Ту не хотел, чтобы Вэньлан впервые увидел его без рубашки. В синяках, жалкого, разбитого. — Это не одно и то же, — обреченно выдохнул Гао Ту. — У тебя нет воспоминаний. Это неправильно. Какое-то время они молчали. Тишину нарушал лишь далекий, приглушенный шум города за окном. — Ты говоришь как чужой, — пробормотал Вэньлан. И добавил уже громче, с надрывом: — Теперь я для тебя чужой. Гао Ту уставился на него, на мгновение потеряв дар речи. Этот разговор набирал обороты быстрее, чем он мог предположить, как лавина, как снежный ком. — Я не это имел в виду… — Не надо ничего объяснять. — Его голос снова стал резким, гордыня боролась в нем с растерянностью. — Мне не нужна твоя жалость. — Это не жалость. Гао Ту чувствовал себя ужасно. Он уже начинал жалеть, что согласился на эту безумную, отчаянную авантюру. — Тогда что? — резко спросил Вэньлан, но в его голосе не было злости, м только усталая, колючая боль. Гао Ту понимал: ему тоже не легко. Он молчал, не зная, как ответить. Шэнь Вэньлан медленно выдохнул и отвел взгляд. — Забудь. — Альфа откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза длинными ресницами. — Отдохни. Я почти чувствую, как тебе больно. — Прости, — тихо сказал Гао Ту. — Давай я заварю чай. После него нам обоим станет легче. — Ладно. Делай что хочешь, — пробормотал Вэньлан, глядя в сторону. Гао Ту двигался осторожно, прислушиваясь к своему измученному, избитому телу. Теперь, когда действие сильнодействующих обезболивающих ослабло, он чувствовал боль в ребрах при каждом вдохе: острую, ноющую, живую. Заваривание чая успокаивало. Он не задумывался о своих действиях; руки работали сами по себе, послушно и мягко. Вэньлан любил белый чай крепче, чем большинство, чтобы чистый, прозрачный цветочный аромат становился плотнее, насыщеннее, почти осязаемым. Когда Гао Ту вернулся с подносом, Вэньлан сидел на диване с телефоном в руке, и его лицо слабо освещал холодный, голубоватый свет экрана. Поза была до боли знакомой: прямая, гордая спина, непроницаемое, высеченное из камня выражение лица. Гао Ту поставил одну чашку на стол, затем потянулся за другой. От этого движения заныли ребра, он слегка наклонился вперед и грудь пронзила острая, внезапная боль. Он зашипел, не успев себя сдержать. Вэньлан тут же отреагировал — стремительно, как хищник. — Если все так серьезно, тебе нужна помощь. — Мне не очень больно, — быстро сказал Гао Ту, выпрямляясь. Ложь далась ему с трудом, скрипнула на зубах. Вэньлан тут же начал действовать. Он взял чашку из дрожащих, неуверенных рук Гао Ту и аккуратно поставил ее на стол. Его пальцы на мгновение коснулись запястья омеги — мимолетно, но так интимно, что по коже побежали мурашки. После этого он снова опустился на диван и указал рядом с собой. — Садись, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Гао Ту колебался, но не смог отказаться. Он опустился на диван, снова поморщившись от боли. Повисла напряженная, звенящая тишина. Вэньлан постучал большим пальцем по колену в беспокойном, знакомом ритме. Он не смотрел на Гао Ту, а сверлил взглядом пар, поднимающийся над чашками. Его челюсть была напряжена, горло сжималось, словно слова с трудом прорывались наружу. — Не надо было мне так с тобой разговаривать. Гао Ту замер. На секунду ему показалось, что он ослышался. Взгляд Шэнь Вэньлана метнулся в его сторону. Прямой, открытый, беззащитный. — То, что я не все помню, — продолжил он напряженным, низким голосом, — не значит, что я должен ранить тебя своими словами. За все годы, что Гао Ту его знал, Шэнь Вэньлан никогда не извинялся. Никогда. — Я… стараюсь, — добавил он почти неохотно, с каким-то детским упрямством. — Если мы… — он запнулся, снова с трудом произнося это слово, — … пара, то я должен вести себя правильно. Гао Ту на мгновение затаил дыхание. Его сердце сжалось от боли и беспомощности. Между ними, как пропасть, лежала непреодолимая ложь. Он внимательно посмотрел на Вэньлана: на едва заметные, трогательные следы усталости под глазами, на синяки на лице, на тот робкий, хрупкий проблеск искренности, что прятался за привычной гордыней. Было очень больно видеть его таким растерянным, таким настоящим. — Шэнь Вэньлан… — начал он тихо, но слова застряли в горле, не в силах сорваться с губ. — Не смотри на меня так, — Вэньлан сжал зубы, продолжая упрямо пялиться на чашки с чаем, лишь бы не встречаться с Гао Ту глазами. — Как? — спросил Гао Ту, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Как будто ждешь, что я вспомню, — пробормотал Вэньлан глухо, почти испуганно. В комнате снова воцарилась густая тишина, пропитанная ароматом чая, ириса и шалфея. Гао Ту очень хотел, чтобы их отношения были воспоминаниями, которые потерял Шэнь Вэньлан, а не призраком связи, которой никогда не существовало.

***

Ночь медленно, бархатно опускалась на город. За окном, сквозь холодное стекло, виднелись тусклые, размытые огни — далекие, чужие. В воздухе витал слабый, уютный запах еды на вынос и их общие ароматы, переплетенные в причудливый, терпкий коктейль. Шэнь Вэньлан сидел на краю кровати, уставившись на загнутый уголок одеяла. Простыни были свежими, пахли стиральным порошком — чисто, стерильно, — но казались чужими. А может быть, чужим был он сам. В другом конце комнаты Гао Ту задумчиво складывал одежду в шкаф. Он действительно изменился. Или, может быть, Шэнь Вэньлан просто перестал его узнавать. Казалось, что вся его жизнь перевернулась с ног на голову, как будто кто-то разобрал ее на части, перемешал и собрал заново, пока он спал. Вэньлан не знал, как со всем этим справиться. Теперь он владел компанией, занимающейся биотехнологиями. И весьма успешной. Хуа Юн переехал в Цзянху, чтобы наконец-то добиться расположения Шэн Шаою. А Гао Ту? Гао Ту был омегой. Это слово по-прежнему заставало его врасплох, словно удар под дых. Он не знал, как теперь к нему относиться. Годами он выплевывал его как оскорбление, как грязь, а теперь омегой оказался единственный человек, который остался рядом с ним. Вэньлана злило, что ему лгали. Но еще больше его злило то, что Гао Ту имел на это полное право, особенно учитывая, как Вэньлан говорил об омегах в его присутствии. И все же, несмотря на злость, он чувствовал… странное, необъяснимое удовлетворение. Потому что Гао Ту был его парой. Если он связал свою жизнь с омегой, если ему пришлось найти себе пару. Что ж, он был рад, что этой парой стал Гао Ту. Вэньлан нахмурился, осознав, что Гао Ту все еще не в кровати. — Ты не ложишься спать? Омега застыл на пороге, не успев сделать и шага. Он уже переоделся в старую хлопковую рубашку, которая была ему велика и смешно свисала с плеч, и мягкие спортивные штаны. Он бросил короткий, смущенный взгляд на кровать, а потом отвернулся. — Я посплю на диване, — наконец заговорил Гао Ту. Его голос был спокойным и вежливым, даже слишком, до боли, до фальши. Шэнь Вэньлан внимательно, тяжело посмотрел на него, словно пытался найти ответы в отстраненном, чужом выражении его лица. — Почему? — Тебе нужно место, чтобы отдохнуть. И… Ты меня не помнишь. Это неправильно, тебе должно быть удобно. Вэньлан долго молчал. Что он делает не так? Почему Гао Ту отказывает ему? — Бессмыслица какая-то, — наконец сказал он глухо. — Ты ведь тоже здесь живешь, верно? — Да, — осторожно ответил Гао Ту. — И если мы… — он запнулся, снова с трудом, с болью произнося это слово, — … пара, то тебе здесь должно быть комфортно. На лице Гао Ту промелькнул быстрый, как тень, отголосок боли. — Это не… — начал он, но замолчал и покачал головой. — Я в порядке. Диван меня полностью устраивает. Шэнь Вэньлан мгновенно поднялся, даже не осознав, что делает. От резкого движения закружилась голова, и он едва удержался на ногах, схватившись за спинку кровати. — Ты ведешь себя нелепо, — тихо сказал он, с надрывом. — То, что я ничего не помню, не значит, что ты стал гостем в собственном доме. Тебе тоже должно быть комфортно. Гао Ту хотел возразить, но не нашел в себе сил. Он стоял молча, опустив плечи. Покорный, но не сломленный. Снова повисла тишина. Глубокая, почти осязаемая. Гул города сменился тихим, неровным биением двух сердец, оказавшихся перед сложным, почти невозможным выбором. — Ложись спать, — наконец устало, но упрямо произнес Вэньлан. — Если тебе так хочется помучиться, подожди до утра. Несколько мгновений Гао Ту не шевелился, затем обреченно выдохнул и пересек комнату. Его движения были осторожными, неуверенными, словно он боялся, что пол под ним провалится, растворится. Он сел на самый край кровати, словно маленький, напряженный комочек. Вэньлан лежал на спине, прикрыв глаза рукой, и слушал тихий шелест ткани и прерывистое, неровное дыхание Гао Ту. Его собственное сердце билось в новом, непривычном ритме. Слишком быстро, слишком громко, слишком сильно. Он чувствовал себя… окрыленным. Хотелось протянуть руку и ощутить тепло близкого человека — живое, настоящее. Но Гао Ту был очень напряжен, и Вэньлан не решился. Он убеждал себя, что поступает осмотрительно, но на самом деле просто не знал, как вести себя дальше. Вэньлан закрыл глаза. Едва уловимый, сладковатый аромат Гао Ту становился все ближе, нежно, почти гипнотически воздействуя на его травмированное, измученное тело. На мгновение альфа представил, что они не теряли эти шесть лет — и заснул с легкой, печальной улыбкой на губах.

***

Медленно, словно крадучись, сквозь шторы просачивался бледный, молочный свет — сначала коснувшись края кровати, затем смятой, теплой простыни и слабого, влажного блеска пота на коже. Вэньлан проснулся от того, что ему стало жарко и тесно. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы прийти в себя и осознать близость другого тела, медленный, неровный ритм чужого дыхания. Его нос был прижат к изгибу шеи, к горячей, пахнущей шалфеем коже. Запах Гао Ту. На секунду он замер. Его рука, обнимавшая Гао Ту, лежала ниже, чем позволяли приличия — намного ниже. Пальцы слегка подрагивали, касаясь мягкого хлопка и живого, трепещущего тела под ним. И тут пришло осознание. Вэньлан застыл, у него перехватило дыхание. Он не помнил, как ночью придвинулся ближе. Не помнил, как его словно магнитом, неведомой силой притянуло к Гао Ту. Но доказательства были неопровержимы: их ноги сплелись под одеялом в тугой, нежный узел, а матрас слегка просел в том месте, где альфа прильнул к омеге всем телом. Он должен был чувствовать неловкость, но… Ему было приятно. Тепло, правильно, неизбежно. Вэньлан не мог этого отрицать. Воздух наполнился ароматом Гао Ту, густым, пряным, терпким, смесью шалфея и его личного, неповторимого запаха. Его грудь вздымалась и опускалась в такт неглубоким, поверхностным вдохам, но каждый вдох был прерывистым и неровным, как будто он даже во сне сдерживал боль. Шэнь Вэньлан нахмурился. Его взгляд скользнул по едва заметной морщинке между бровями Гао Ту — тонкой, печальной складке — и по мелким, прозрачным капелькам пота на его виске. Рука, все еще обнимавшая Гао Ту, ощутила учащенное, испуганное дыхание, которое казалось неестественным. Ему было больно. У Вэньлана сдавило грудь. Недолго думая, он попытался убрать руку, аккуратно, чтобы не потревожить. Движение было осторожным, почтительным, но Гао Ту все равно пошевелился. Он издал тихий, жалобный звук, похожий на стон, и открыл глаза. Первое, что увидел омега, — это Шэнь Вэньлан, лежавший слишком близко. Опасно близко. На какое-то время они оба замерли. Воздух между ними был пропитан теплом и недосказанностью. Волосы Шэнь Вэньлана упали ему на лоб мягкой, непослушной прядью, взгляд был затуманенным, сонным, рот приоткрыт, словно он хотел сказать что-то важное, но не решался. И вдруг Гао Ту резко выдохнул от боли в ребрах. Он нахмурился и попытался отстраниться, но рука альфы продолжала прижимать его к кровати, мягко, но неумолимо. Когда Вэньлан наконец решился заговорить, его голос прозвучал хрипло: — Тебе больно. — Все в порядке, — с трудом выдавил Гао Ту. — Просто ребра болят. — Не надо было позволять мне, — Вэньлан нашел в себе силы отдернуть руку, проведя пальцами по простыням, словно прикосновение обожгло его. — Надо было разбудить. — Ты крепко спал, — пробормотал Гао Ту. Он попытался сесть, но тихо зашипел, инстинктивно схватившись за бок. Вэньлан тоже сел, волосы упали ему на глаза. — Ты не говорил, что все так плохо. — Все не так плохо, — парировал Гао Ту. — Я просто неудачно повернулся. — Не ври, — голос Вэньлана прозвучал более резко, чем он намеревался. Гао Ту сглотнул и отвел взгляд. — Заживет. Вэньлан усмехнулся и снова протянул к нему руку, на этот раз целенаправленно, решительно. Он задрал рубашку Гао Ту, прежде чем тот успел возразить или помешать, и замер, расширив глаза в изумлении. На боку омеги темнели неровные, страшные синяки — глубокого, фиолетово-черного цвета, свидетельствующие о серьезных, опасных повреждениях. Края уже слегка пожелтели, в утреннем, безжалостном свете отчетливо виднелась припухлость; уродливым, пугающим следом рокового воздействия. Гао Ту инстинктивно вздрогнул от неожиданности и слишком поздно попытался его остановить. — И это ты называешь в порядке? — резко и обвиняюще спросил Шэнь Вэньлан. Голос его дрожал: от гнева, от страха. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле. — Да неужели? — усмехнулся Вэньлан. — Ты же едва можешь дышать. — Я могу дышать, — Гао Ту натянуто, жалко улыбнулся. — Просто… не очень глубоко. Какое-то время никто из них не шевелился. Рука Вэньлана застыла в прикосновении к обнаженной, горячей коже омеги. Он не знал, что отзывалось в его душе сильнее: вид этих уродливых синяков или то, как тепло кожи Гао Ту ощущалось под его ладонью. Живое, доверчивое, хрупкое. Вэньлан медленно убрал руку, заставляя себя отвести взгляд. — Ты должен был сказать. — У тебя и без того было много забот, — продолжал упрямиться Гао Ту. — И сейчас есть. Вэньлан внимательно, долго посмотрел на свою пару. На его приспущенную рубашку, на то, как осторожно, бережно он сидит — гордый, несмотря на боль при каждом вздохе, — и в его груди расцвело трепетное, острое чувство. Не жалость, не вина. Что-то более глубокое, сильное, первобытное. — Оставайся здесь. Я принесу пластырь. Вэньлан не стал дожидаться ответа. Ему просто нужно было уйти, оказаться подальше от того, что он сейчас увидел, и от боли, сжимающей его сердце. Вернувшись, он протянул Гао Ту маленький белый пластырь, но тот не сдвинулся с места. Едва уловимый, свежий запах ментола пробился сквозь их общий, спутанный аромат. Опустившись на колени рядом с кроватью, Вэньлан на мгновение положил пластырь на тумбочку. Он медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. — Расслабься, — пробормотал он под нос, как будто разговаривал сам с собой. Забота казалась чем-то чуждым, непривычным, она противоречила гордости, которую он обычно носил как доспехи. Альфа осторожно приподнял край рубашки Гао Ту. Синяки и припухлость указывали на место удара. При виде этого зрелища Шэнь Вэньлан почувствовал острую, режущую боль. Укол вины, разочарование и еще что-то, чему не осмеливался дать названия. Он прижал пластырь к боку Гао Ту, который ощутил прохладный, освежающий гель на разгоряченной, нежной коже. Легкая, мелкая дрожь и тихое шипение, вырвавшееся у Гао Ту, задели что-то глубоко внутри Шэнь Вэньлана. — Прости, — тихо пробормотал он, старательно, почти трепетно разглаживая края. — Я не думал, что будет больно. У Гао Ту перехватило дыхание. Шэнь Вэньлан ненавидел это, ненавидел, что его пара молча терпит. В груди у него болело сильнее, чем от ушиба. — Ты должен говорить мне, если тебе больно, — сказал Шэнь Вэньлан низким, хриплым голосом, в котором слышалась какая-то надрывная, молящая нотка. Плечи Гао Ту напряглись, он тихо всхлипнул — почти беззвучно, почти неуловимо. Рука Шэнь Вэньлана осторожно, почти покровительственно, коснулась бока омеги. Прикосновение было нежным, но уверенным — оно словно говорило: «Я здесь, я могу взять на себя часть твоего бремени, ты можешь мне довериться». Он кинул короткий взгляд на пластырь, белеющий на смуглой, теплой коже. Инстинкты Шэнь Вэньлана были удовлетворены: он помог своему омеге, хоть немного, но облегчил его страдания. — Лучше? — тихо спросил он, с трудом сдерживая себя. Гао Ту выдохнул, его голос звучал напряженно, но уступчиво, мягко. — Да, спасибо. Шэнь Вэньлан выпрямился, утренний свет упал на его лицо, освещая синяки и напряженные, острые скулы. Он задержался рядом еще на мгновение, вцепившись руками в край матраса, словно не желая уходить, а затем с трудом отстранился. Гао Ту опустил рубашку и отвернулся. Он все еще был напряжен и неуверен — словно перед ним вот-вот могла разверзнуться бездна. Вэньлан все подмечал: колебание, легкую, мелкую дрожь. Гао Ту выглядел испуганным, и эта мысль больно, остро уколола альфу. Он боится? Его? Эта мысль задела Вэньлана сильнее, чем он ожидал. Вэньлан не помнил последние шесть лет, но ведь он не причинил бы своей паре вред, правда? Не мог. Альфа глубоко вдохнул. В воздухе сгустился слабый, терпкий аромат шалфея — теплый и успокаивающий, — но под ним он чувствовал что-то еще: тонкий, едва уловимый запах страха. Осознание ударило его, как нож в спину. Резко, беспощадно. Гао Ту был омегой. Его омегой. И все же он сидел, напряженный, с прямой, каменной спиной, отвернувшись, словно эта правда была постыдной. В памяти Вэньлана всплыл резкий и презрительный голос его отца-альфы. Затем — тихие, умоляющие мольбы отца-омеги, звон цепей и жестокая, страшная нежность, маскирующаяся под любовь. Нет. Он — не его отец. Он не из тех альф, которые внушают страх и требуют подчинения. Его паре, или кем бы ни был для него Гао Ту, никогда не придется дрожать от страха или прятаться в углу. В наступившей тишине его охватила решимость — острая, инстинктивная, твердая, как сталь. Он не будет таким, как его отец. Он не превратит любовь в страх. И не позволит своему партнеру — даже тому, отношения с которым он забыл, — страдать по его вине.