Пациентка Или Пролог

Запах больницы «Святого Мунго» преследовал Гермиону даже во сне. В детстве ей казалось, что это смесь надежды и страха — стерильная чистота, легкая горечь укрепляющих зелий и металлический привкус заклинаний. Но к двадцати семи годам, после пяти лет работы в отделении магических психических расстройств, она знала правду. Здесь пахло сломанными людьми. Их страхами, их тайнами, их темной стороной, которая выползала наружу, когда разум давал трещину. И запах новой пациентки был самым странным из всех, что она чуяла. — Мисс Малфой доставили час назад, — тараторила молодая медсестра, семеня за Гермионой по коридору четвертого этажа. — Авроры нашли её на улице Тисовой, представляете? Бродила между маглами в одной ночной рубашке. Босиком. Декабрь на дворе! Она не агрессивна, но... — Но? — Гермиона остановилась у двери палаты 407, машинально поправляя белоснежный халат, на котором не было ни пылинки. Порядок был её якорем в мире, где человеческие души рассыпались в прах. — Она улыбается, — выдохнула медсестра, понижая голос до шепота. — Все время. Даже когда мы делали укол. Даже когда она упала и рассекла бровь. Эта улыбка не сходит с её лица. И она говорит, говорит, говорит... Но мы не понимаем ни слова. Это не английский и не французский. Может, парселтанг? Гермиона нахмурилась. Парселтанг. Змеиный язык. Язык Того-кого-нельзя-называть. Язык, на котором когда-то говорил Гарри. И Нарцисса Малфой, вдова Пожирателя смерти, мать Драко Малфоя, бродит по маггловскому району и шипит по-змеиному? — Приготовьте успокоительное зелье. Концентрированное. И свяжитесь с её сыном. — Драко Малфой уже в приемной, — пискнула медсестра, округляя глаза. — Он требует немедленного допуска, угрожает вызвать министра, говорит, что мы ответим, если с его матерью что-то случится... — Мне плевать, что он требует, — оборвала Гермиона, берясь за дверную ручку. — Он подождет. Сначала я должна понять, с чем мы имеем дело. Она толкнула дверь. И мир перевернулся. Нарцисса Малфой сидела на подоконнике. Нет, не сидела — она парила над ним, подобрав под себя длинные, неестественно бледные ноги. Больничная рубашка, серая и безликая, висела на ней как на вешалке, но даже в этом жалком одеянии бывшая аристократка умудрялась сохранять осанку, от которой у Гермионы заныло под лопатками — столько лет манеры вбивали в неё в Хогвартсе. Светлые волосы, когда-то безупречно уложенные, сейчас свисали грязными сосульками, закрывая половину лица. — Мисс Малфой? — голос Гермионы прозвучал на удивление ровно. — Меня зовут Гермиона Грейнджер. Я ваш лечащий врач. Нарцисса медленно повернула голову. И Гермиона поняла, что медсестра ошиблась. Пациентка не улыбалась. Её губы были растянуты в странной, застывшей гримасе, но глаза... Глаза Нарциссы были абсолютно пусты. Как два кусочка балтийского янтаря, в которых когда-то горел холодный огонь высокомерия, а теперь не осталось ничего. Ни страха. Ни боли. Ни безумия. Пустота. Зияющая, бесконечная пустота, в которую страшно было смотреть. — Вы понимаете, где находитесь? — Гермиона сделала шаг вперед, инстинктивно сжимая палочку в кармане халата. Старая привычка времен войны. Нарцисса склонила голову набок. Жест был таким птичьим, таким нечеловеческим, что по спине Гермионы пробежал холодок. Она видела много пациентов — агрессивных, забитых, потерянных, буйных. Но такого взгляда не видела никогда. Будто сквозь пустые глаза на неё смотрело что-то древнее, темное, голодное. — Ты пахнешь войной, — сказала вдруг Нарцисса чистым, звонким голосом, в котором не было и следа безумной хрипоты. Голос был идеальным. Аристократичным. Таким, каким леди Малфой когда-то приветствовала гостей в Малфой-мэноре. — Я думала, что умру и избавлюсь от этого запаха. Но ты принесла его с собой. Грязная маленькая грязнокровка, которая воняет дымом и чужой кровью. Гермиона замерла. Слово ударило сильнее пощечины. Она слышала его тысячи раз — в школе, на войне, от старых чистокровных пациентов, чей рассудок помутился настолько, что они забыли, что война кончилась. Но сейчас, произнесенное этим пустым, спокойным голосом, в нем не было злобы. В нем была констатация факта. Будто Нарцисса просто описывала погоду за окном. — Мисс Малфой, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — мне нужно задать вам несколько вопросов, чтобы понять ваше состояние. Вы помните, что случилось? Почему вы оказались на улице? Нарцисса спрыгнула с подоконника. Движение было текучим, почти змеиным — ни единого лишнего жеста, ни звука. Босые ступни коснулись холодного камня, и Гермиона заметила, что они в крови — порезы, ссадины, въевшаяся грязь. Женщина шла босиком по декабрьскому Лондону и, кажется, даже не чувствовала боли. — Ты хочешь понять, почему я сошла с ума? — Нарцисса приближалась медленно, как хищник, примеряющийся к жертве. — Но я не сумасшедшая, Гермиона. Я просто наконец-то стала видеть. — Видеть что? — Правду, — прошептала Нарцисса, останавливаясь в полуметре. Теперь Гермиона видела её лицо в деталях — кожу, слишком бледную даже для Малфой, губы, потрескавшиеся до крови, и глаза. Боже, эти глаза. Пустые, но в то же время такие пронзительные, будто видели не тело Гермионы, а её душу. — Ты думаешь, что помогаешь людям. Что ты добрая, правильная, героическая Гермиона Грейнджер, которая победила зло и теперь лечит бедных сумасшедших волшебников. Но я вижу тебя насквозь. Я вижу, как ты ненавидишь нас. Меня. Моего сына. Мою семью. Гермиона сглотнула. Горло пересохло так, будто она неделю не пила. — Каждое утро ты моешь руки с мылом, потому что тебе кажется, что от нас на тебя переходит грязь, — продолжала Нарцисса, и её голос звучал как музыка — страшная, завораживающая музыка. — Ты брезгуешь прикасаться к чистокровным без перчаток. Ты проверяешь зелья, которые нам даешь, по три раза — а вдруг мы отравимся? А вдруг это будет твоя вина? А вдруг ты наконец-то сможешь смотреть в зеркало и не видеть там девочку, которая мечтала, чтобы нас всех не стало? Каждое слово попадало в цель. Гермиона чувствовала, как рушится её профессиональная броня. Как стены, которые она выстраивала годами — я помогаю, я лечу, я выше старых обид — трещат по швам. Потому что это была правда. Грязная, уродливая правда, которую она хоронила так глубоко, что почти забыла о её существовании. Она ненавидела Малфоев. Всеми фибрами души. Она ненавидела их манеры, их богатство, их высокомерие, их чистокровную спесь. Она ненавидела Драко за каждый унизительный момент в Хогвартсе, за каждое слово «грязнокровка», брошенное в коридоре. Она ненавидела Люциуса за пытки в Мэноре, за холодную улыбку, за то, как он смотрел на неё, будто на насекомое. И она ненавидела Нарциссу. За то, что та была частью этого. За то, что молчала, когда её муж и сестра творили свои темные дела. За то, что носила фамилию Малфой как корону. За то, что была красива той холодной, недосягаемой красотой, от которой у шестнадцатилетней Гермионы замирало сердце — и она ненавидела себя за это замирание. — Вы больны, — выдавила Гермиона, пятясь к двери и нашаривая ручку. Голос предательски дрожал. — Я позову медсестру, она даст вам зелье, и мы поговорим, когда вы будете в состоянии... — Я не хочу твоих зелий, — голос Нарциссы стал тихим, почти ласковым. Она сделала еще шаг. Еще один. Теперь между ними было меньше метра. — Я хочу, чтобы ты знала. Твоя ненависть ко мне — это не безумие. Это самое здоровое, что в тебе есть. Но она тебя сожрет, Гермиона. Она уже начала. Посмотри на свои руки. Гермиона опустила взгляд. Её пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, побелели от напряжения. Костяшки правой руки были содраны в кровь — она и не заметила, когда успела расцарапать их о стену. Когда она успела сжать кулак так сильно, что ногти впились в ладонь? — Я не ненавижу вас, — прошептала она, и это прозвучало жалко. Лживо. Даже для неё самой. Нарцисса улыбнулась впервые настоящей улыбкой — жуткой, понимающей, всезнающей. В этой улыбке было столько мудрости и столько безумия одновременно, что у Гермионы подкосились колени. — Врешь, — сказала она просто. — Но это ничего. Я тоже ненавидела свою мать. И сестру. И мужа. И себя. Ненависть — это единственное, что остается, когда война забирает все остальное. Ты просто еще не поняла. Она протянула руку и коснулась лица Гермионы. Прикосновение было ледяным. Пальцы Нарциссы, тонкие, аристократичные, с обломанными грязными ногтями, скользнули по щеке, остановились на подбородке. Гермиона застыла, не в силах пошевелиться. Её трясло. От холода, от страха, от чего-то еще, чему она не смела дать имя. — Такая красивая, — прошептала Нарцисса, глядя ей в глаза. — Такая злая. Такая сломанная. Ты мне нравишься, Гермиона. Ты настоящая. Не то что эти куклы в министерстве, которые притворяются, что война ничего не изменила. Ты носишь свою войну внутри. Как я. Поэтому ты и придешь ко мне снова. Не как врач. Как та, кто тоже хочет знать, что прячется в темноте. — Я... — Гермиона хотела возразить, хотела сказать, что она здесь только работать, только лечить, только... — Чудовища всегда узнают друг друга, — перебила Нарцисса, и её улыбка стала шире. — А ты чудовище, Гермиона. Самое страшное — то, которое притворяется человеком. Ты убивала? Я вижу ответ. Ты хотела убивать снова? Я вижу и это. Ты мечтала, чтобы мы все сгорели в аду, который сами разожгли? О да. Там, глубоко, в самой темной части твоей души, живет девочка, которая улыбалась, когда падали наши дома. Гермиона хотела отшатнуться, хотела вырваться, но ноги не слушались. Ледяные пальцы сжимали её подбородок, и она не могла пошевелиться. — Пустите, — выдохнула она. — Пустите меня. — Я не держу, — рассмеялась Нарцисса, и в этом смехе не было ничего человеческого. — Это ты не можешь уйти. Потому что я говорю правду. Потому что ты боишься этой правды больше, чем меня. Скажи, Гермиона, кого ты ненавидишь больше — меня или себя за то, что не можешь меня ненавидеть? Дверь распахнулась, едва не сбив Гермиону с ног. — МАМА! В палату влетел Драко Малфой. Он был бледен, как полотно, под глазами залегли синие тени, дорогое пальто надето наизнанку, одна пуговица болталась на нитке. Он вбежал между Гермионой и Нарциссой, загораживая мать спиной, и прошипел, глядя на Гермиону с такой ненавистью, что у неё перехватило дыхание: — Что ты с ней сделала? Что ты ей сказала? Если ты посмела, Грейнджер, я тебя уничтожу, я сотру тебя в порошок, я... — Драко, — голос Нарциссы за его спиной прозвучал устало. Обыденно. Почти нормально. — Не кричи. Мисс Грейнджер просто пыталась меня осмотреть. Она хороший врач. Правда. Драко замер. Медленно обернулся к матери. — Мам? — голос сорвался. — Ты... ты узнаешь меня? Ты понимаешь, кто я? Нарцисса смотрела на сына. Долго. Пристально. И впервые за все время в её глазах мелькнуло что-то живое — такая острая, невыносимая боль, что Гермионе захотелось отвернуться. Так смотрят только на того, кого любят больше жизни. И теряют каждый день по кусочку. — Я всегда тебя узнаю, — сказала Нарцисса тихо. — Ты моя единственная любовь. И единственная моя вина. Она протянула руку, чтобы коснуться его лица. И замерла. Рука задрожала, остановилась в сантиметре от щеки Драко. Её глаза расширились, зрачки бешено заметались. Она смотрела на сына, но видела явно что-то другое. Что-то страшное. — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет... только не он... только не Драко... пожалуйста, не трогайте его, он не такой, он хороший, он мой мальчик, заберите меня, заберите меня, но не его... — Мама! — Драко схватил её за плечи. — Мама, посмотри на меня! Никого нет! Здесь только я! Только я, мама! Нарцисса рванулась так резко, что он пошатнулся. Она вжалась в стену, закрывая голову руками, и забормотала быстро-быстро, переходя на шипение, на тот самый змеиный язык, о котором говорила медсестра. — Issa, issa, sa'sa naga, mor'nessa Drako, issa, issa... — Грейнджер! — заорал Драко, пытаясь удержать мать. — Делай что-нибудь! Помоги ей! Гермиона выхватила палочку, но прежде чем она успела произнести заклинание, Нарцисса дернулась с такой силой, что вырвалась из рук сына, и со всей мощи ударилась головой о стену. Глухой, мокрый звук. Кровь брызнула на белую штукатурку. — МАМА!!! Нарцисса ударилась снова. И снова. Её голова билась о стену с механическим упорством, с каждым ударом оставляя на стене все более страшные следы — алые разводы, темные пятна, кусочки кожи. — Петрификус Тоталус! — закричала Гермиона, направляя палочку. Тело Нарциссы обмякло и начало заваливаться набок. Драко подхватил её, но не успел — они вместе рухнули на пол, и он оказался в луже крови, которая растекалась по каменным плитам все шире, все быстрее. — Мамочка, мамочка, пожалуйста, — бормотал Драко, прижимая к себе обмякшее тело. Его руки дрожали, лицо заливали слезы, кровь матери пачкала его дорогое пальто, въедалась в кожу. — Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня, я не справлюсь без тебя, я не смогу... Гермиона упала на колени рядом с ними. Её профессиональные рефлексы включились автоматически — проверить пульс, зрачки, дыхание. Жива. Без сознания, но жива. Рана на голове рваная, глубокая, но не смертельная. — Нужно в реанимацию, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Драко, отдай мне её, нужно остановить кровь, нужно... — Не трогай её! — зарычал он, закрывая мать собой. — Не прикасайся к ней! Ты! Это ты довела! Ты вошла, и она... она никогда так не срывалась! Никогда! Что ты ей сказала?! — Я ничего не... — Что ты ей сказала?! — заорал он, и в его глазах была такая ненависть, такая боль, такое отчаяние, что Гермиона физически отшатнулась. — Она моя мать! Она единственное, что у меня осталось! А ты... ты... грязнокровка проклятая, ты её убиваешь! Слово ударило как пощечина. Гермиона застыла. Она слышала это слово сегодня дважды. От матери и от сына. И если от Нарциссы оно звучало как страшная правда, то от Драко — как старая, привычная боль, которую она носила в себе с одиннадцати лет. — Я пытаюсь ей помочь, — сказала она тихо. — Драко, если ты не дашь мне её осмотреть, она действительно умрет. Отпусти. Пожалуйста. Он смотрел на неё безумными глазами. Кровь матери заливала его руки, его грудь, его лицо. — Ты её ненавидишь, — прошептал он. — Я знаю. Ты всегда ненавидела. Ты можешь сделать вид, что помогаешь, а потом... потом... — Я дала клятву, — перебила Гермиона. — Я врач. Я не убиваю пациентов. Даже если это Малфои. Отдай мне её. Она протянула руки. Драко смотрел на неё долгую, бесконечную секунду. Потом, всхлипнув, кивнул и ослабил хватку. Гермиона прижала палочку к виску Нарциссы, шепча заклинания остановки крови. Её пальцы, все еще дрожащие, коснулись лица пациентки. Оно было холодным. Таким же холодным, как прикосновение несколько минут назад. — Живи, — прошептала Гермиона одними губами, так тихо, что даже Драко не услышал. — Живи, пожалуйста. И сама не поняла, к кому обращается — к пациентке или к женщине, чьи ледяные пальцы все еще горели на её щеке. Час спустя она сидела в своем кабинете и смотрела на стену невидящим взглядом. Перед ней лежала карта пациентки. Нарцисса Малфой, урожденная Блэк. Сорок семь лет. Диагноз предварительный: магическая шизофрения, осложненная посттравматическим синдромом, возможное воздействие темной магии. Рекомендовано: наблюдение, успокоительные, полный покой. Сухие строчки. Бездушные формулировки. Они не передавали главного. Они не передавали, как пахнет кровь, когда брызгает на белую стену. Как кричит человек, держащий мать на руках. Как смотрят пустые глаза, в которых плещется бесконечная тьма. И они не передавали, каково это — чувствовать ледяные пальцы на своей щеке и не мочь отшатнуться. Не хотеть отшатнуться. «Чудовища всегда узнают друг друга». Гермиона встала, подошла к маленькому зеркалу в углу кабинета и всмотрелась в свое отражение. Уставшие карие глаза. Ранние морщинки у губ. Стертые в кровь костяшки — теперь уже обеих рук. На халате, который она забыла сменить, темные пятна — кровь Нарциссы. Чудовище? Нет. Она просто врач. Она просто помогает людям. Она просто пытается забыть войну, работая по восемнадцать часов в сутки. Она просто... Она просто помнит, как в шестом классе, на Рождество, увидела Нарциссу Малфой в «Дырявом котле». Та пила чай с Люциусом, и на ней было зеленое платье, и Гермиона тогда подумала — всего на секунду, на мимолетную долю секунды, — что зелень ей невероятно идет. Что она похожа на королеву. На ледяную королеву из маггловской сказки, которую читала в детстве. И тогда, в шестом классе, она ненавидела себя за эту мысль. И все последующие годы ненавидела. Затаптывала это чувство глубоко внутрь, заваливала камнями праведного гнева, заливала бетоном презрения. Но чувство никуда не делось. Оно просто ждало. И сейчас, стоя перед зеркалом в пустом кабинете, с кровью Малфой на своем халате, Гермиона вдруг поняла страшную вещь. Она не просто ненавидит Нарциссу. Она никогда её не ненавидела. Она боялась. Боялась этого притяжения, этого странного, болезненного интереса, этого замирания сердца при виде холодной красоты. Боялась настолько, что превратила страх в ненависть. В удобную, правильную, героическую ненависть к Пожирателям смерти и их семьям. А теперь эта женщина лежит в реанимации с разбитой головой, и Гермиона думает не о том, как её лечить, а о том, какого цвета у неё были глаза, когда она улыбалась — безумной, страшной, всепонимающей улыбкой. Янтарные. С золотыми искрами. Гермиона зажмурилась, пытаясь стереть это воспоминание. В дверь постучали. Коротко. Резко. — Войдите. Вошел Драко Малфой. Усталый, помятый, но уже взявший себя в руки. Аристократическая маска снова была на месте — ни следа той паники, что билась в его глазах в палате. Только вокруг рта залегли глубокие складки, руки чуть заметно дрожали, и на дорогом пальто все еще темнели пятна крови. — Грейнджер, — кивнул он сухо, закрывая за собой дверь. Она указала на стул напротив. Он сел, не спрашивая разрешения. Положил на стол конверт из плотной пергаментной бумаги. — Это доверенность на лечение. Я официально разрешаю тебе делать все необходимое. Любые методы. Любые зелья. Я заплачу сколько скажешь. Гермиона подняла бровь. Переход на «ты» был неожиданным, но в какой-то степени логичным. Они знали друг друга двадцать лет. Ненавидели друг друга двадцать лет. Какая к черту вежливость после того, что они только что пережили вместе? — Ты в курсе, что в государственной больнице лечение бесплатное? — Я в курсе, что бесплатное лечение здесь — синоним халатности и очередей. — Драко скрестил руки на груди, но в этом жесте не было вызова, только защита. — Моя мать не будет лежать в общей палате и ждать, пока до неё дойдут руки. Ты будешь заниматься ей лично. Я настаиваю. — Драко, я не беру частных пациентов. У меня есть обязанности перед отделением, перед другими больными, перед... — Грейнджер. — Он подался вперед, и его серые глаза полыхнули той самой болью, которую она видела в палате. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. И я знаю, что у тебя есть на это причины. Больше чем достаточно причин. Но моя мать... она не та, кем ты её считаешь. Она спасла жизнь Поттеру. Она рисковала всем, всем, что у неё было, чтобы помочь вам победить. Если бы не она, Гарри Поттер был бы мертв, и ты это знаешь. Гермиона молчала. Это была правда. Горькая, неудобная правда, которую она предпочитала не вспоминать. Нарцисса Малфой действительно солгала Волдеморту в лицо. Действительно рискнула своей жизнью и жизнью сына, чтобы спасти Гарри. — Я не требую от тебя любви к ней, — продолжал Драко тише. — Я требую только профессионализма. Ты — лучший психиатр в этой дыре. Я проверял. Я наводил справки. У тебя самый высокий процент ремиссий, ты разработала новую методику работы с темными поражениями психики, ты... — он сглотнул. — Ты единственная, кому я хоть немного доверяю. Как бы дико это ни звучало. Гермиона смотрела на него. Впервые за все время их знакомства — с детства, с войны — она видела Драко Малфоя без масок. Без высокомерия, без защиты, без язвительности. Просто взрослого мужчину, который боится потерять мать. И в этом страхе было что-то такое человеческое, такое оголенное, что у неё защемило сердце. — Хорошо, — сказала она вдруг, удивляя себя. — Я возьму её случай. Но на моих условиях. Драко выдохнул так, будто разжалась пружина, сжимавшая грудную клетку. Кивнул. — Каких? — Первое: никакого вмешательства с твоей стороны в лечение. Ты не указываешь мне, какие зелья использовать, какие методы применять. Ты вообще не заходишь в палату без моего разрешения. — Согласен. — Второе: ты говоришь мне все, что знаешь о её состоянии. Все. Даже то, что кажется тебе неважным. Даже то, о чем она просила молчать. Даже то, что касается войны и Темного Лорда. Мне нужно понимать, с чем я имею дело. Он помедлил секунду, потом кивнул. — Согласен. — Третье... Она запнулась. Третье: я должна понять, почему она видит во мне чудовище. Четвертое: я должна понять, почему мне до сих пор холодно от её прикосновения. Пятое: я должна понять, почему в семнадцать лет, когда я смотрела, как она стоит на платформе 9¾, провожая Драко в школу, я думала не о том, какая она стерва, а о том, как красиво падает свет на её волосы. — Третье? — переспросил Драко, и в его голосе мелькнуло беспокойство. — Третье мы обсудим позже, — отрезала Гермиона, вставая. — Иди домой, Драко. Выспись. Ты выглядишь так, будто неделю не спал. Завтра в девять утра жду тебя здесь для подробного интервью. И принеси семейные фотографии. Любые, где твоя мать выглядит... нормальной. Мне нужно увидеть, какой она была до того, как это началось. Драко поднялся. Направился к двери. У порога остановился, не оборачиваясь. — Грейнджер, — сказал он тихо. — Она говорила про чудовищ. Ты знаешь, о чем это? Гермиона помедлила с ответом. — Нет, — соврала она. — Но узнаю. Дверь закрылась. Гермиона опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Перед глазами стоял пустой взгляд Нарциссы, её страшная улыбка, её ледяные пальцы на щеке. И кровь. Брызги крови на белой стене. Она встала, снова подошла к зеркалу. В отражении за её спиной мелькнула тень. Гермиона резко обернулась. Никого. Кабинет был пуст. Только стул, на котором сидел Драко, чуть покачивался, будто от ветра. Но окна были закрыты. Сердце колотилось где-то в горле. Холодный пот выступил на лбу. Потому что на долю секунды ей показалось, что в зеркале она увидела не свое лицо. А лицо Нарциссы Малфой, смотрящей на неё изнутри её собственных глаз. Гермиона зажмурилась, тряхнула головой. Когда открыла глаза — в зеркале была только она. Уставшая, растрепанная, с кровоточащими костяшками, с темными пятнами на халате. Но в углу комнаты, там, куда не доставал свет настольной лампы, кто-то тихо засмеялся. Тонко. Женственно. Безумно. Гермиона выхватила палочку, зажгла Люмос. Угол был пуст. Только тени плясали на стенах. И собственное отражение смотрело на неё из темноты стекла глазами, в которых только начинала просыпаться та самая тьма, о которой говорила безумная женщина. Чудовища всегда узнают друг друга. Гермиона прижала руку к груди — там, где колотилось сердце. И впервые за долгие годы не была уверена, что оно бьется в такт с человеком. Конец первой главы.