Madness

Первая ночь после случившегося тянулась бесконечно. Гермиона не пошла домой. Она сидела в ординаторской, прижимая к груди остывшую чашку чая, которого так и не сделала ни глотка. Перед глазами стояла кровь на стене. Глухой звук ударов. Крик Драко. И ледяные пальцы на своей щеке, которые горели до сих пор, хотя прошло уже несколько часов. Она думала о том, что сказала Нарцисса. Чудовища всегда узнают друг друга. — Прекрати, — приказала себе Гермиона вслух. — Это бред. Психоз. Мания величия с элементами паранойи. Типичная клиническая картина для... Для чего? Для женщины, которая потеряла мужа. Которая видела, как рушится её мир. Которая двадцать лет жила в страхе, прислуживая самому страшному темному магу столетия. Которая смотрела, как её сестра погибает в битве. Которая рискнула всем, чтобы спасти мальчика, которого должна была ненавидеть. Какая часть этого безумия — болезнь, а какая — просто реакция на пережитое? Гермиона тряхнула головой, прогоняя мысли. Бесполезные мысли. Опасные мысли. Те, от которых начинаешь сомневаться в собственном восприятии. Она встала, подошла к раковине и включила воду. Ледяная струя ударила по запястьям, смывая засохшую кровь, которая въелась в складки кожи. Кровь Нарциссы. Она смотрела, как розовая вода уходит в слив, и вдруг поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Ты моешь руки с мылом, потому что тебе кажется, что от нас на тебя переходит грязь. Гермиона резко выдернула руки из-под воды и уставилась на них. Костяшки были содраны, ногти обломаны, под ногтями — темные полумесяцы запекшейся крови. Она не заметила, когда успела так расцарапать себя. Или заметила? В памяти всплыло: палата, крики, она сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Она делала это раньше. Много раз. В те ночи, когда война возвращалась во сне. Ты носишь свою войну внутри. Как я. — Заткнись, — прошептала Гермиона, глядя на свое отражение в мутном больничном зеркале. — Заткнись, ты не знаешь меня. Отражение молчало. Но в глубине глаз, в самой темной части зрачков, ей почудилось что-то чужое. Что-то, что смотрело оттуда, изнутри. Она зажмурилась, досчитала до десяти и заставила себя вернуться за стол. В час ночи Гермиона поняла, что больше не выдержит сидеть на месте. Она вышла в коридор. Тишина здесь была особенной — плотной, вязкой, будто сам воздух загустел от чужих страданий. Магические светильники горели вполсилы, создавая причудливую игру теней. И тени эти... они двигались не по законам физики. Гермиона остановилась, приглядываясь. Вон там, у поворота, тень от напольной вазы вдруг вытянулась, хотя источник света находился с другой стороны. А здесь, на стене, тень от ее собственной руки махнула ей, хотя Гермиона стояла неподвижно. — Галлюцинации, — сказала она вслух, проверяя реальность голосом. — Зрительные галлюцинации на фоне недосыпа и стресса. Я знаю это состояние. Я лечу это состояние. Тени не ответили. Но когда Гермиона пошла дальше, ей показалось, что они тянутся за ней, как хвост, как шлейф, как вторая кожа. Она ускорила шаг. Реанимация находилась в конце коридора, но путь туда занял вечность. Каждая дверь, мимо которой проходила Гермиона, чуть приоткрывалась, когда она приближалась, и закрывалась, когда удалялась. Изнутри доносились шепоты — неразборчивые, шипящие, полные обещаний. — Вас нет, — бормотала Гермиона, сжимая палочку. — Вас не существует. Вы плод моего воображения. Мы плод твоей совести, — ответил шепот из-за ближайшей двери. — Мы то, что ты сделала. Мы то, что ты хотела сделать. Мы то, кем ты стала. Гермиона зажгла Люмос максимальной яркости. Свет залил коридор, и тени отступили — но не исчезли. Они просто сжались в углах, ожидая, когда она устанет, когда опустит палочку, когда снова останется одна. Она вбежала в реанимацию, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. В два часа ночи она все же заставила себя подняться и проверить пациентку. Нарцисса лежала в реанимации, опутанная трубочками капельниц, с заживляющей повязкой на голове. Драко сидел рядом, держа её за руку. Он даже не обернулся, когда Гермиона вошла. — Стабильна, — тихо сказала дежурная медсестра. — Рана заживает, сотрясение средней тяжести, но магический фон скачет как бешеный. — Подайте снотворное, — кивнула Гермиона. — И усильте защитные чары по палате. Если она очнется и снова попытается... — Я поняла, — медсестра отвела взгляд. — Я видела такое только однажды. После битвы за Хогвартс. Один аврор не выдержал, тоже головой о стену... — Не надо, — перебила Гермиона. — Просто делайте свою работу. Она ушла, не взглянув на Драко. Не могла. Потому что если бы она встретилась с ним глазами, ей пришлось бы признать, что он прав. Что она действительно ненавидит его мать. И что эта ненависть сейчас смешивалась с чем-то другим — липким, горячим, запретным. Страх? Жалость? Восхищение? Гермиона заперлась в ординаторской, но сон не шел. Она сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как стены реальности становятся тоньше. В углах комнаты шевелились тени. Она не оборачивалась. Знала, что если обернется — увидит их. Увидит глаза. Красные, горящие, голодные. Ты наша, — шептали они. — Ты всегда была нашей. Просто не знала. — Заткнитесь, — прошептала Гермиона в ответ. — Заткнитесь, или я... Или что? Убьешь нас? Но мы уже мертвы. Мы никогда не были живыми. Мы просто тьма. Твоя тьма. Гермиона зажмурилась, вцепившись в подлокотники кресла так сильно, что ногти оставили вмятины в дереве. — Я не чудовище, — прошептала она. — Я не чудовище. Я врач. Я помогаю людям. Я... Ты убивала. — Это была война. Ты хотела убивать снова. — Я защищалась. Ты мечтала, чтобы они все сгорели. Малфои. Пожиратели. Все, кто причинил тебе боль. Ты мечтала об этом в темноте своей комнаты, когда не могла спать. Мечтала с улыбкой. Гермиона открыла глаза. Тени были рядом. Они вышли из углов и теперь стояли полукругом, глядя на неё десятками красных глаз. — Чего вы хотите? — спросила она, и голос не дрогнул. Тебя. И её. Вы обе такие вкусные. Столько боли. Столько ненависти к себе. Столько тьмы. — Она не ваша. Она наша. И ты наша. Это только вопрос времени. Тени засмеялись — тонко, женственно, безумно — и растаяли, оставив Гермиону одну в темноте. Она просидела так до утра, не в силах пошевелиться. Утро началось с крика. Гермиона вылетела в коридор, даже не успев накинуть халат. Сердце колотилось где-то в горле. Кричали из реанимации — тонко, истошно, нечеловечески. — ГРЕЙНДЖЕР! БЫСТРЕЕ! Драко. Она бежала по коридору, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Перед дверью реанимации стояла медсестра — белая как мел, с трясущимися руками. — Я не могу... она... она... Гермиона оттолкнула её и ворвалась в палату. И застыла. Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Нарцисса Малфой сидела на полу. Нет, не на полу. Она сидела верхом на ножке от стула. Стул был перевернут, одна ножка торчала вверх, и Нарцисса насаживалась на неё снова и снова, с механическим упорством, с тихим, ритмичным мычанием. Больничная рубашка задралась до пояса, обнажая бледные бедра, по которым текла кровь. Нет, не текла — лилась. Алые ручьи стекали по ногам, смешиваясь с чем-то еще, с темными сгустками, которые Гермиона не хотела опознавать. На полу уже натекала лужа — густая, темная, страшная в своей реальности. И тут Гермиона увидела её лицо. Оно было залито кровью. Губы — разорваны в клочья, нижняя губа висела лоскутом, обнажая окровавленные десны. Изо рта тянулась тонкая нитка слюны, смешанной с алой жижей, и в этой жиже Гермиона разглядела кусочки плоти. Язык. Она прокусила язык насквозь. Он распух, посинел и торчал изо рта, как чужеродный предмет, с которого капала кровь. — Что вы делаете?! — закричала Гермиона, бросаясь вперед. — Немедленно прекратите! Нарцисса подняла голову. И улыбнулась. Сквозь кровь, сквозь рваные губы, сквозь распухший язык, который едва помещался во рту — она улыбалась той самой страшной, всепонимающей улыбкой. — Гермиона, — прошепелявила она разорванным ртом, и кровь хлынула сильнее, заливая подбородок, шею, больничную рубашку. — Ты пришла. Я знала. Я знала, что ты придешь. — Прекратите! — Гермиона рванула к ней, пытаясь схватить за плечи. И тут она увидела их. Тени. Они висели в углах палаты, как куски ночи, оставшиеся после рассвета. Они шевелились, текли по стенам, тянулись к Нарциссе длинными, призрачными пальцами. И они смотрели. У них не было лиц. Только глаза. Множество глаз, горящих в темноте, ненавидящих, голодных, ждущих. — Ты их видишь? — выдохнула Гермиона, забыв про кровь, про раны, про всё. Нарцисса кивнула. Её улыбка стала шире, и из разорванных губ снова хлынула кровь. — Это мои чудовища, — прошептала она. — Я родила их там, в подвале. Они мои дети. Они любят меня. Они хотят, чтобы я была с ними навсегда. Одна из теней отделилась от стены и скользнула к Нарциссе, обвивая её шею темным, вязким щупальцем. — Нет! — закричала Гермиона. — Не трогайте её! Тень замерла. Все тени замерли. И медленно, очень медленно повернулись к Гермионе. Десятки невидящих глаз уставились на неё. И в каждой паре глаз горело узнавание. Чудовища всегда узнают друг друга. — Я не чудовище, — прошептала Гермиона, пятясь. Врешь, — ответили тени беззвучно, но она услышала. — Мы видим тебя. Ты наша. Нарцисса зарычала. Это был не человеческий звук. Низкое, горловое рычание, от которого волосы встали дыбом. Она оскалила окровавленные зубы и вцепилась в руку Гермионы, пытаясь укусить. — Петрификус Тоталус! — заорала Гермиона, выхватывая палочку. Тело Нарциссы обмякло, но она не упала — застыла в этой жуткой позе, сидя верхом на окровавленной ножке стула, с разорванным ртом и безумными глазами, которые все еще смотрели на Гермиону. Смотрели сквозь. Гермиона перевела дыхание и вдруг заметила то, чего не видела раньше. Глаза Нарциссы... они изменились. Сейчас, когда тело было обездвижено, а разум, казалось, провалился в пустоту, её глаза были не голубыми. Они стали янтарными. Темно-золотыми, с красноватыми искрами, будто в глубине зрачков горел огонь. — Драко, — выдохнула Гермиона, не оборачиваясь. — Ты их видел? Тени в углах? Ты их видел? — Нет, — его голос был тихим, мертвым. — Я ничего не видел. Только её. Гермиона обернулась. Драко стоял в углу палаты, вжавшись в стену. Его лицо было серым, как пепел. Он смотрел на мать, и в его глазах не было слез. Только пустота. Та самая пустота, которую Гермиона видела в глазах Нарциссы при первой встрече. — Посмотри на её глаза, — сказала Гермиона. — Они всегда такие? Драко перевел взгляд на лицо матери. Поморгал, вглядываясь. — Нет, — ответил он растерянно. — У мамы голубые глаза. Всегда были голубые. Как у меня. А сейчас... я не понимаю. — Когда чудовища рядом, её глаза меняются, — прошептала Гермиона, и эта мысль пришла откуда-то изнутри, будто подсказанная самой тьмой. — Они становятся янтарными. Как у них. — Почему ты их не видишь? — спросила Гермиона. — Почему они не приходят к тебе? — Я не знаю, — прошептал он. — Может, потому что я не смотрел в артефакт. Может, потому что я недостаточно грешен. Может, потому что они выбирают только тех, кто готов их принять. Тех, в ком уже есть тьма. Он перевел взгляд на Гермиону. — А ты их видишь, Грейнджер. Ты их видишь. Значит, они выбрали и тебя. Гермиона хотела возразить, хотела сказать, что это просто галлюцинации, просто ПТСР, просто усталость. Но слова застряли в горле. Потому что она знала правду. Она видела их. И они видели её. — Вызывай подмогу, — сказала она хрипло. — Нужно три человека, чтобы перенести её на кровать, не снимая заклинания. И вызови хирурга. Немедленно. Я не знаю, какие там внутренние повреждения, но если она... Она не договорила. Потому что под застывшим телом Нарциссы кровь все текла. Текла, не останавливаясь, пропитывая каменный пол, растекаясь все шире. — Живи, — прошептала Гермиона снова. — Живи, пожалуйста. Но в этот раз она точно знала, к кому обращается. Три часа ада. Так Гермиона назвала это потом про себя. Три часа они боролись за жизнь Нарциссы. Хирурги зашивали разорванные ткани, залечивали внутренние повреждения, останавливали кровотечение. Гермиона сидела в углу операционной, вжавшись в стену, и смотрела, как чужие руки копаются в теле женщины, которая всего несколько часов назад касалась её лица ледяными пальцами. — Повезло, — сказал наконец хирург, снимая перчатки. — Еще немного — и не спасли бы. Но она будет жить. — Спасибо, — выдохнула Гермиона. — Только... — хирург замялся. — Гермиона, я такое видел однажды. У маглов, после бомбежек. Они говорят, что это называется «посттравматическое расстройство». Но у нас, у магов... мы не умеем это лечить. Мы привыкли лечить проклятия, темные поражения, физические травмы. А это... это в голове. И я не знаю, как с этим бороться. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона. — Я тоже не знаю. Она вышла в коридор. Драко сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Его руки все еще были в крови матери. Он не смыл их. — Она будет жить, — сказала Гермиона, садясь рядом. Он кивнул. — Я помню, — начал он вдруг тихо, не глядя на неё. — Помню, как это началось. Сначала просто кошмары. Она кричала по ночам, но утром не помнила. Потом стала забывать вещи. Оставлять чайник на огне. Заговариваться. А потом... потом она начала видеть их. Тех, кто умер. Она разговаривала с тетей Беллой. С отцом. С Темным Лордом. Она говорила, что они приходят к ней ночью и требуют... требуют, чтобы она заплатила. — Заплатила за что? — спросила Гермиона. Драко покачал головой. — За то, что выжила. За то, что предала. За то, что спасла Поттера. Она считает себя предательницей, понимаешь? Она ненавидит себя за то, что сделала правильный выбор. Потому что правильный выбор стоил ей всего. Семьи. Статуса. Смысла жизни. Она осталась одна в мире, который её ненавидит, с сыном, которого ненавидят за фамилию, и с воспоминаниями, которые её убивают. Гермиона молчала. Она думала о том, что сказала Нарцисса. Я тоже ненавидела свою мать. И сестру. И мужа. И себя. — Она говорила про чудовищ, — сказала Гермиона. — Что это значит? Драко долго молчал. — В Мэноре, — наконец произнес он, — в подвале, где пытали маглов и предателей, Темный Лорд оставил кое-что. Не знаю, что именно. Какой-то артефакт, или проклятие, или просто тьму. Но моя мать спускалась туда. Много раз. Когда искала меня. Когда пыталась спасти отца. Когда... когда приходилось. И она говорила, что там, внизу, живут чудовища. Что они шепчут. Что они зовут. Что они никогда не отпустят тех, кто их видел. Он повернулся и посмотрел на Гермиону. — Я думал, она просто сошла с ума. А теперь... теперь я не знаю. Может, чудовища правда существуют. Может, они живут внутри тех, кто прошел через это. И может, они узнают друг друга. Гермиона смотрела в его глаза и видела там ту же тьму, что чувствовала в себе. — Иди домой, — сказала она хрипло. — Выспись. Приведи себя в порядок. Завтра в девять, как договаривались. Я буду ждать. Драко кивнул и медленно поднялся. — Грейнджер, — сказал он уже у лифта. — Ты правда думаешь, что её можно вылечить? Гермиона помедлила с ответом. — Я не знаю, — честно сказала она. — Но я попробую. Он уехал. А она осталась сидеть на полу в пустом коридоре, глядя на дверь в реанимацию, за которой лежала женщина, разорванная войной изнутри. И впервые в жизни Гермиона Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, гордость факультета, героиня войны, поняла, что не знает ответа. Потому что некоторые раны не залечиваются магией. Потому что некоторые чудовища живут внутри. И потому что она сама чувствовала, как тьма внутри неё откликается на тьму в той, другой женщине. Чудовища всегда узнают друг друга. Гермиона закрыла глаза. И в темноте за веками кто-то тихо засмеялся — тонко, женственно, безумно. Она не помнила, как добралась до ординаторской. Очнулась за столом, сжимая в руках холодную чашку с давно остывшим чаем. За окном серел рассвет. Она просидела так всю ночь? Или только несколько минут? Время потеряло смысл. Гермиона заставила себя встать, умыться, сменить халат. В зеркале отражалась уставшая женщина с запавшими глазами и трясущимися руками. Она не узнавала себя. Или узнавала слишком хорошо — ту себя, которую прятала за маской уверенности и профессионализма. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справлялась. Отражение не ответило. Но когда Гермиона уже выходила, ей показалось, что в глубине зеркала, за её спиной, кто-то стоит. Кто-то с белыми волосами и пустыми глазами. Она не обернулась. Побоялась. В семь утра она вернулась в реанимацию. Медсестра на посту выглядела такой же измотанной, как Гермиона себя чувствовала. — Как она? — спросила Гермиона, просматривая ночные записи. — Стабильна. Физически. Магический фон все еще скачет, но мы подавили успокоительными. Она... она не просыпалась. Мы специально держим её в медикаментозном сне. Боимся, что при пробуждении... — Я поняла. — Гермиона кивнула. — Снижайте дозу. Мне нужно поговорить с ней. Медсестра округлила глаза. — Вы уверены? После того, что случилось... — Я уверена, — отрезала Гермиона. — Если мы будем держать её в отключке вечно, она никогда не поправится. Начинайте вывод из сна. Я буду рядом. Медсестра ушла выполнять распоряжение, а Гермиона вошла в палату. Нарцисса лежала на кровати, бледная до синевы, опутанная трубками и проводами. Её руки были зафиксированы мягкими ремнями — предосторожность, которую Гермиона ненавидела, но понимала. Голова замотана бинтами, под которыми угадывалась форма черепа. Губы распухли, зашиты в нескольких местах. И даже во сне она улыбалась. Той самой страшной улыбкой. Гермиона подошла ближе, села на стул рядом с кроватью. Смотрела на это измученное, прекрасное, безумное лицо и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, горячее, болезненное. — Просыпайся, — прошептала она. — Нам нужно поговорить. Прошло полчаса, прежде чем веки Нарциссы дрогнули. Она открыла глаза медленно, будто через силу. Сначала в них была только пустота — та самая зияющая бездна, которая так напугала Гермиону при первой встрече. Глаза были голубыми — прежними, чистыми, почти детскими. Но потом, когда взгляд сфокусировался на лице сидящей рядом женщины, в глубине мелькнуло что-то живое. — Гермиона, — прошептала Нарцисса разорванным ртом. Слово вышло шипящим, влажным, с присвистом. — Ты пришла. — Я здесь, — кивнула Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Профессионально. Спокойно. — Как вы себя чувствуете? Нарцисса слабо усмехнулась. — Как будто... меня переехал поезд. Несколько раз. — Она попыталась пошевелить руками, наткнулась на ремни и замерла. — Связали? Боитесь, что я снова начну... калечить себя? — Да, — честно ответила Гермиона. — Боюсь. Пауза. Нарцисса смотрела на неё долго, изучающе. И Гермиона вдруг поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Что тонет в этих красивых голубых глазах, в которых плещется боль, безумие и что-то еще — что-то древнее, темное, пугающе родное. — Вам зашили влагалище, — сказала Гермиона, заставляя себя говорить деловым тоном. Медицинским. Безэмоциональным. — Вы его полностью изувечили. Потребовалась сложная операция, чтобы восстановить ткани. Если бы не магия, вы бы истекли кровью за пятнадцать минут. Хирург сказал, что никогда не видел таких повреждений у живого человека. Нарцисса слушала, не перебивая. Её лицо оставалось спокойным, будто речь шла о погоде. — Я знаю, — просто сказала она, когда Гермиона закончила. — Я хотела умереть. Но ты не дала. — Я врач. Я не даю пациентам умирать. — Врешь. Снова это слово. Простое, страшное, разрывающее все защиты. — Ты не дала мне умереть не потому, что ты врач, — продолжала Нарцисса тихо, с присвистом. — Ты не дала мне умереть, потому что я тебе нужна. Потому что я вижу тебя настоящую. Потому что ты боишься, что без меня останешься одна в своей темноте. Гермиона сжала кулаки. Костяшки снова побелели, и она с ужасом заметила, что на них снова проступила кровь — свежая, из только что раскрывшихся ран. Она машинально вытерла руки о халат, оставляя на белой ткани алые разводы. — Ваш сын все видел, — сказала она, меняя тему, заставляя себя смотреть только в глаза Нарциссе, не на свои руки. — Драко сидел в углу и смотрел, как вы насаживаетесь на ножку стула. Он не мог пошевелиться. Он просто смотрел. А потом, когда всё кончилось, он сидел на полу в коридоре с вашей кровью на руках и говорил, что война убивает даже тех, кто выжил. Впервые на лице Нарциссы мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Боль. Настоящая, живая боль. — Драко, — выдохнула она. — Мой мальчик. Он не должен был это видеть. Ничего из этого не должен был видеть. — Но видел. — Гермиона подалась вперед. — И сейчас он боится, что потеряет вас. Что вы уйдете и оставите его одного. Он держится из последних сил, Нарцисса. Ради вас. А вы... вы пытаетесь убить себя, не думая, что будет с ним. Тишина. Долгая, тягучая, как патока. — Расскажи, — сказала вдруг Гермиона, переходя на «ты» — впервые сознательно, впервые позволяя себе эту близость. — Расскажи, что ты видела в подвале. Драко сказал мне, что там было что-то. Что-то, что оставило след. Расскажи мне, Нарцисса. Может, это поможет спасти тебя. Нарцисса смотрела на неё долго. Очень долго. А потом начала говорить. — Там темно, — сказала она, и её голос изменился. Стал тише, глубже, будто приходил откуда-то издалека. — Темно так, что ты забываешь, как выглядит свет. Темно так, что начинаешь сомневаться, существовал ли свет вообще когда-нибудь. Гермиона затаила дыхание. — Сначала там были просто пленники. Маглы. Предатели крови. Их приводили, пытали, убивали. Крики. Боже, эти крики. Они въедаются в стены. Впитываются в камень. Я думала, что если мы закрасим стены, если перестроим дом, если сбежим — крики останутся там. Но они пошли за мной. Они всегда идут за теми, кто их слышал. Нарцисса говорила, и её глаза... они начали меняться. Голубая радужка темнела, золотилась, пока не стала глубокого янтарного цвета. Того самого, который Гермиона видела в палате, когда тени были рядом. — А потом появился он. Темный Лорд. Он приводил туда своих самых верных. Учил их. Показывал, как правильно ломать людей. Он говорил, что боль — это искусство. Что страдание открывает дверь в настоящую магию. И однажды он решил открыть эту дверь. Её голос сорвался. — Он принес какой-то артефакт. Не знаю, откуда. Древний. Темный. Он сказал, что это око самого дьявола. Что тот, кто посмотрит в него, увидит свои самые страшные грехи. И грехи умножатся. Станут реальными. Будут жить своей жизнью. Он заставил нас смотреть. Всех, кто был тогда в Мэноре. Мы стояли в подвале и смотрели в эту черную бездну, а она смотрела в нас. Слезы потекли по щекам Нарциссы. Она даже не заметила. — Я увидела себя. Свои руки в крови. Свои глаза — пустые, как у куклы. Я увидела, как стою и смотрю, как пытают маглов, и молчу. Как приказываю домовикам убрать тела. Как улыбаюсь, когда Темный Лорд хвалит моего мужа. Как закрываю дверь в комнату Драко, чтобы он не слышал криков из подвала. Я увидела всё. Всё, что я сделала. И всё, чего не сделала. Гермиона слушала, и внутри неё что-то сжималось, скручивалось в тугой узел. — А потом чудовища вышли из артефакта, — прошептала Нарцисса, и её янтарные глаза полыхнули в полумраке палаты. — Они вышли и поселились во мне. Они шепчут до сих пор. Говорят, что я заслуживаю смерти. Что Драко будет лучше без меня. Что я заражаю всех вокруг своей гнилью. Они говорят, что единственный способ остановить боль — это стать ею. Причинять её себе. Чувствовать её. Потому что тогда на секунду становится легче. — Что они тебе говорят? — спросила Гермиона, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — Когда ты... когда ты делаешь это с собой? Что они шепчут? Нарцисса закрыла глаза. Когда она открыла их снова, они были полностью янтарными — ни следа голубизны не осталось. — Они говорят:Ты грязная. Ты предательница. Ты позволяла им умирать, пока пила чай в гостиной. Ты слышала крики и не остановила их. Твои руки в крови, даже если ты их моешь. Ты заслуживаешь боли. Только боль очистит тебя. Только страдание искупит твои грехи. Режь себя. Ломай себя. Насилуй себя. Чувствуй, как рвется плоть — это единственное, что ты заслуживаешь чувствовать. Голос Нарциссы стал чужим — низким, вибрирующим, многоголосым. Будто говорила не она, а десятки тварей, сидящих у неё внутри. — Когда ножка стула входит в тебя, — продолжала она чужим голосом, — когда кожа рвется, когда кровь течет — ты на секунду становишься чистой. Боль смывает вину. Страдание — это единственная молитва, которую мы принимаем. Продолжай. Не останавливайся. Остановишься — и вина вернется, утопит тебя, сожрет заживо. — Прекрати, — выдохнула Гермиона. — Пожалуйста, прекрати. Нарцисса моргнула, и янтарный цвет отступил — не полностью, но глаза снова стали почти человеческими. — Они не лгут, — прошептала она. — Когда я делаю это... на секунду действительно становится легче. Боль заглушает всё. А потом они возвращаются и требуют ещё. И ещё. И ещё. Это как наркотик. Чем больше ты даёшь им, тем больше они хотят. И ты уже не можешь остановиться. — Поэтому ты... — Гермиона не договорила, кивнув на зашитые губы, на ремни, на всё тело, израненное и измученное. — Поэтому я режу себя, кусаю себя, ломаю себя, насилую себя всем, что попадается под руку, — подтвердила Нарцисса. — Потому что физическая боль заглушает ту, другую. Ту, что внутри. Ту, что никогда не прекращается. Они научили меня этому. Они сказали, что это единственный способ выжить. Она замолчала. Тишина в палате стала осязаемой. Тяжелой. Душной. И в этой тишине Гермиона вдруг услышала их снова. Шепот. Тонкий, многоголосый, идущий из углов. Она наша... она наша... она наша... мы научили её... мы сломали её... она наша... Гермиона резко обернулась. Тени висели по углам палаты. Они не прятались больше. Они вышли из темноты и смотрели — десятками красных глаз, горящих в бесформенных черных телах. И теперь Гермиона видела, что у некоторых из них есть очертания — искаженные лица, искривленные рты, руки, тянущиеся к Нарциссе. — Ты их видишь? — спросила Гермиона, не веря своим глазам. Нарцисса слабо улыбнулась. Её глаза горели чистым янтарем. — Всегда. Они всегда здесь. Ждут. Смотрят. Шепчут. — Но сейчас... сейчас их больше. — Ты пришла. Ты принесла свою тьму. Они чувствуют её. Они питаются ей. Они хотят тебя так же, как хотят меня. Одна из теней отделилась от стены и скользнула ближе к кровати. Гермиона вскочила, заслоняя Нарциссу собой. — Не подходите! Тень замерла. Потом засмеялась — тонко, женственно, безумно. Защищаешь? — услышала Гермиона внутри головы. — Глупая. Она наша. Мы создали её. Мы ломали её годами. Каждый раз, когда она резала себя, мы были рядом. Каждый раз, когда она насаживалась на что-то острое, мы держали её за руку. Каждый раз, когда она кусала себя до крови, мы шептали: «Ещё. Мало. Сильнее». Она наша. И ты будешь нашей. Ты уже почти наша. Посмотри на свои руки. Гермиона опустила взгляд. Её руки были в крови. Свежей, горячей, текущей из разодранных костяшек. Она даже не почувствовала, когда разодрала их снова. Боль — это дверь, — прошептала тень. — Чем больше ты страдаешь, тем шире она открывается. Мы уже внутри тебя, Гермиона. Мы просто ждали, когда ты нас пригласишь. Ты думаешь, эти царапины — случайность? Ты думаешь, эти кошмары — просто ПТСР? Нет. Это мы. Мы приходили к тебе ночами. Мы шептали тебе. Мы готовили тебя. — Нет, — выдохнула Гермиона. — Во мне нет вас. Я не такая. Ты убивала. — Это была война. Ты хотела убивать снова. — Я защищалась. Ты мечтала, чтобы они все сгорели. Малфои. Пожиратели. Все, кто причинил тебе боль. Ты мечтала об этом в темноте своей комнаты, когда не могла спать. Мечтала с улыбкой. Мы видели эту улыбку. Мы питались ею. Ты наша, Гермиона. Просто признай это. Гермиона зажмурилась, зажимая уши руками. Но голос звучал внутри, его нельзя было заглушить. Мы знаем тебя, Гермиона. Мы часть тебя. Мы твоя ненависть, твоя боль, твоя вина. Мы твои чудовища. — НЕТ! Она закричала так громко, что дверь распахнулась. На пороге стоял Драко. Он тяжело дышал, в руках он сжимал небольшую шкатулку из темного дерева. — Я принес это, — выдохнул он. — Ты просила найти. Я съездил домой, пока вы были в операционной. Это... это оно. Гермиона посмотрела на шкатулку, и её сердце остановилось. Дерево было черным, почти угольным, но при этом оно пульсировало — медленно, ритмично, как живой организм. На крышке были вырезаны символы, которых Гермиона никогда не видела, — древние, страшные, они будто шевелились, когда на них падал свет. Тени в углах зашипели, задергались, потянулись к Драко, но остановились в метре от него, будто наткнулись на невидимую стену. — Они не могут к тебе прикоснуться, — прошептала Гермиона. — Почему? Драко посмотрел на шкатулку в своих руках. — Может, потому что я не открывал её, — сказал он. — Может, потому что я не смотрел внутрь. Может, потому что я не впустил их. Я чувствовал, что там что-то есть, но я боялся. Я всегда боялся. И этот страх... он защищал меня. — Не открывай, — выдохнула Нарцисса с кровати. Её голос был полон ужаса, янтарные глаза расширились. — Драко, ради всего святого, не открывай. Если ты посмотришь в него, ты станешь как я. Они войдут в тебя и никогда не выйдут. — Я не собираюсь, — ответил он тихо. — Я принес это тебе, Грейнджер. Ты хотела знать врага. Вот он. Он протянул шкатулку Гермионе. Тени взвыли. Они заметались по углам, заметались, зашипели, но приблизиться не могли. Шкатулка в руках Драко излучала что-то, что жгло их, отталкивало. Гермиона взяла шкатулку в руки. Дерево было холодным, почти ледяным, и пульсировало, будто живое. Она чувствовала, как внутри неё что-то откликается, тянется к этой темноте, хочет открыться, хочет увидеть, хочет впустить. — Не смей, — прошептала Нарцисса. — Если ты откроешь её, ты станешь одной из нас навсегда. Тени войдут в тебя. Ты будешь слышать их каждую секунду. Ты будешь делать то, что они говорят. Ты будешь резать себя, ломать себя, насиловать себя — и не сможешь остановиться. Я не хочу этого для тебя. Гермиона посмотрела на неё. На её янтарные глаза, горящие в полумраке. На её израненное тело. На её душу, разорванную на куски тварями, которые всё ещё шипели по углам. — Я уже одна из вас, — сказала Гермиона тихо. — Я просто не хотела это признавать. Она положила шкатулку на тумбочку, подальше от себя. — Но я не буду открывать её, — добавила она. — Не сегодня. Не так. Она повернулась к Драко. — Спасибо. А теперь иди. Поспи. Ты сделал достаточно. Драко кивнул, помедлил мгновение, глядя на мать, на Гермиону, на шкатулку, — и вышел, закрыв за собой дверь. Гермиона осталась одна с Нарциссой и тенями. Тени шипели, тянулись, но не приближались. Шкатулка на тумбочке пульсировала в такт сердцу Гермионы. Она села на край кровати и посмотрела в янтарные глаза. — Я не оставлю тебя, — сказала она. — Слышишь? Ни теням, ни артефакту, ни смерти. Я не оставлю тебя. Она протянула руку и коснулась щеки Нарциссы. И тогда Гермиона сделала то, чего не делал ни один врач в «Святом Мунго». Она отстегнула ремни. Медленно, осторожно, глядя в глаза пациентке. — Я не дам тебе убить себя, — сказала она твердо. — Но я не буду держать тебя связанной, как животное. Ты человек. Ты женщина, которую сломала война. И я помогу тебе собрать себя заново. Если ты позволишь. Нарцисса смотрела на неё. Долго. Не веря. А потом её лицо дрогнуло. Янтарный цвет в глазах начал тускнеть, отступать, пока радужка снова не стала голубой — чистой, почти прозрачной, как у ребенка. Впервые за всё время — с начала их знакомства, с первого взгляда, с первой встречи — маска безумия спала. И под ней оказалась просто женщина. Уставшая. Измученная. Потерянная. — Гермиона, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько боли, что у Грейнджер перехватило горло. — Я не могу больше. Я не могу нести это одна. — Не надо, — ответила Гермиона, вставая и садясь на край кровати. — Не надо одной. И она обняла её. Прижала к себе, осторожно, боясь сделать больно, боясь причинить ещё больше страданий этому израненному телу. Но Нарцисса вдруг обхватила её руками, вцепилась в халат, прижалась лицом к груди — и разрыдалась. Она рыдала так, как рыдают только те, кто держался слишком долго. Беззвучно, страшно, всем телом. Слезы текли по лицу, заливая бинты, смешиваясь с кровью на разорванных губах. — Тише, тише, — шептала Гермиона, гладя её по голове, осторожно перебирая спутанные светлые волосы. — Я здесь. Я с тобой. Ты не одна. Они больше не будут шептать тебе. Я не позволю. Она сама не заметила, когда на её щеках появились слезы. Тени в углах зашевелились, зашипели, но не приблизились. Они отступили, сжались, будто свет, исходящий от двух обнявшихся женщин, жег их. Это не навсегда, — прошептали они напоследок. — Мы вернемся. Мы всегда возвращаемся. Мы будем шептать ей во сне. Мы будем приходить, когда она одна. Мы сломаем её снова. И тебя сломаем. — Убирайтесь, — ответила Гермиона, не повышая голоса, но вкладывая в эти слова всю свою силу, всю свою решимость, всю свою зарождающуюся любовь. — Она больше не ваша. И я не ваша. Мы будем бороться. И мы победим. Тени зашипели, задергались и растаяли в темноте. Шкатулка на тумбочке слабо пульсировала, но молчала. Они сидели так долго. Минуты. Часы. Вечность. Две женщины, сломанные войной. Две женщины, несущие в себе чудовищ. Две женщины, которые наконец-то перестали притворяться, что они целы. И в тишине палаты, под тихие всхлипы и шепот утешения, что-то менялось. Что-то рождалось. Что-то, чему не было названия — но это что-то было сильнее теней, сильнее боли, сильнее смерти. Дверь приоткрылась. Драко заглянул в палату и замер. Он увидел мать — впервые за многие месяцы — не безумную, не кричащую, не пустую. Плачущую. Живую. Человеческую. И Гермиону Грейнджер, которая обнимала её, прижимая к груди, и гладила по голове, и шептала что-то успокаивающее. Их взгляды встретились. В глазах Драко больше не было пустоты. В них была надежда — робкая, испуганная, но настоящая. Он ничего не сказал. Просто кивнул и тихо закрыл дверь, оставляя их наедине. Потому что некоторые вещи не требуют слов. Потому что некоторые раны можно залечить только так — теплом, прикосновением, принятием. Потому что чудовища отступают, когда понимают, что они не одни. Впервые за долгое время в палате стало почти светло. Шкатулка на тумбочке пульсировала в такт двум сердцам, бьющимся рядом. Но это уже была музыка завтрашнего дня. А сегодня они были вместе. И этого было достаточно. To be continued...