Заживляющее действие

Сначала Тилл сделал прокол справа, потом слева. Позже он узнал, что это называется “змеиный укус”. Как только губа зажила, он заменил лабреты на черные тонкие кольца и заимел привычку проводить кончиком языка с внутренней стороны по пирсингу, а потом цепляться зубами (плохая привычка), но сделать с собой ничего не мог. Позже он пошел в тот же салон и проколол себе бровь справа. Это было уже не так приятно, как губа. Мастер в черных нитриловых перчатках умело взял в пальцы кожу определенной толщины, и за секунду ввел острый катетер. Тиллу тогда показалось, что звук разорванных тканей слышал весь город, пока он пальцами цеплялся за легкую одноразовую ткань, которую стелили на кушетку. — Больно? — спросил тогда мягкий баритон над ним, и Тилл понял, что он зажмурился с такой силой, что кончик острого катетера намеревался проткнуть его лоб. — Нет, — он сам не знает, соврал ли он тогда, но заставил себя расслабиться, все еще сжимая неприятную ткань на ощупь. — Если вдруг снова решите что-то проколоть, — голос, нависающий над Тиллом, усмехнулся в тот момент, когда новое украшение было вставлено в разгоряченную кожу. — То у нас есть несколько безопасных средств анестезии. Некоторые используют его для языка, или сосков, например. Кажется, это был их самый длинный разговор в тот день. Тилл поджимал губы в тот момент, обнажая черные кольца на губах, бровь горела из-за нового косметического вмешательства, а сердце билось так быстро, будто его кто-то насильно вынул из груди и неумело вставил обратно, заставляя работать. Нужный эффект был достигнут, поэтому, Тилл только кивнул, расплатился за процедуру, и как можно быстрее и побежал домой, который был в паре кварталов. …Тилл прокручивает это все в памяти снова и снова, холодными пальцами сдавливая сначала один сосок, потом второй, осторожно проводит, еле касаясь, и снова сдавливает. Его тело поддается сразу, возбуждение он копил с того момента, как только вошел сегодня в салон. Запах антисептика, глухой звук металлических предметов, необходимых для того или иного пирсинга – Тилл не в курсе, как что называется, он не настолько вникал в матчасть. Голос его мастера — спокойный, властный, и в то же время такой гармоничный, что, Тилл клянется – в следующий раз, стоит ему прийти в салон за новым проколом, и он будет дрочить прямо на этой чертовой кушетке и заставит этого Ивана (судя по бейджику), смотреть на это, неуклюже держа пистолет для прокола ушей. Да, точно. Это будет следующее. Через пару дней. Он как раз хотел сделать несколько дополнительных проколов в ушах. Он опускает вторую руку ниже, на живот, и инстинктивно втягивает его, пока пальцами пробирается под джинсы, оттягивает резинку боксеров и касается возбужденного члена. Почти скулит, больно кусая и оттягивая пирсинг на губе из-за того, что сдерживается слишком долго. Тилл снова сжимает пальцами сосок на выдохе, второй рукой одновременно размазывая по головке предэякулят. Может быть, ему и правда проколоть соски, чтобы трогать их было еще приятнее? С этой мыслью он изливается себе в руку спустя некоторое время. Тилл обещал себе, что не будет заходить в салон так часто, ведь такими темпами на его лице скоро не останется и живого места, а он пока не совсем уверен, хочет ли он в будущем видеть на себе еще и тату, чтобы можно было найти альтернативу его зависимости от многочисленных проколов. Как бы то ни было, вот он снова сидит на кушетке, сунув ладони себе под бедра и болтает ногами, наблюдая, как пирсинг-мастер складывает необходимые инструменты на стерильную ткань столика на колесиках, который тихо поскрипывает, когда перемещается по кабинету. — Как губа? Не забываете обрабатывать? — как бы между делом спрашивает он, подбирая пусеты для прокола. — Не думал, что Вы так скоро придете. Понравилось? Тилл настораживается от вопроса. Что именно – понравилось? То, как игла разрывает ткань, и какой от этого звук кажется ему приятным? Или то, с каким выражением лица Иван мастерски делает свою работу, что даже позавидовать можно? Или понравилось то, что все это вместе вызывает у Тилла возбуждение похуже, чем когда он был подростком и он впервые ощутил на себе зависимость от дрочки? — Вы действуете… успокаивающе, — осторожно отвечает Тилл, начиная раскачивать ногами сильнее. Кушетка под ним начинает дрожать в такт движениям. — Я долго решался сделать прокол… Несколько лет, а потом наткнулся на это место, — он обводит пальцем помещение. За стеной глухо звучит диалог и непрекращающийся звук тату-машинки. — Спасибо, приятно оказаться первым, — Иван кладет на столик несколько сережек, и, закрыв прозрачные дверцы навесного шкафчика, осторожно толкает вперед себя столик, который подъезжает к Тиллу. — Не мог определиться с украшениями. Мне кажется, эти, – он осторожно указывает на упаковку серебряных пусетов с бирюзовым камнем, — отлично подойдут. Как раз под цвет глаз. Тилл хочет передумать, чтобы не колоть уши, а что-нибудь другое, лишь бы Иван никак не заметил, как кончики ушей начинают краснеть. Сначала – от необдуманного брошенного “приятно оказаться первым”, теперь на этот комплимент с чертовыми серьгами, если он таким и был! Он рвано вдыхает воздух в легкие, боясь, что тот может закончится и лениво разглядывает лежащие перед ним приборы, намеренно не глядя на украшение. Раз подходит, значит, пусть они и будут, думает Тилл, снова кусая колечко на губе со своей стороны. Все же дурацкая привычка, которая… — Ауч, Вашим зубам может не поздоровиться в будущем, знаете, — мысли обрывает Иван, который мигом возвращает к себе все внимание, а после — шум в голове, когда он протягивает руку в перчатках прямо к лицу. … привлекает внимание. В нос ударяет резиновый запах, и Тилл отмечает про себя, что почти не моргает, когда Иван касается пальцами его губ, осторожно проводит по кольцу, которое сам же вставил несколько дней назад. Тилл не дышит — только пальцами сильнее впивается в чертову кушетку, не в силах отвести взгляд в сторону, возразить, чтобы Иван прекратил, потому что такие действия чреваты… чем угодно, но мысли остаются лишь внутри головы, кричащие и противоречивые. Потрогай, сожми, вдави, проколи, отвали. Нет, не это. Не отвали. У Тилла, наверное, на лице все написано, потому что у Ивана проскальзывает хитрая улыбка, не лисья даже, а просто такая – наглая, что хочется врезать по этому смазливому лицу, не раздумывая. Тилл чувствует, как чужой палец медленно проникает в рот, дотрагивается до языка, оставляя на кончике безвкусную резину. Оба молчат, хотя дышат почти в унисон – громче, чем слова. Тилл все же нарушает тишину первым, когда губы смыкаются вокруг пальцев Ивана. Он слегка кусает, оставляя еле видные следы от зубов, а после – проводит языком по всей фаланге, выдыхая, наконец-то. — Как насчет, — Иван нарушает тишину вторым, скользя взглядом по чужим острым скулам, по тонким губам, старательно прячущие сначала один палец, потом второй. Он делает шаг вперед, хотя казалось бы – больше некуда, заставляя Тилла раздвинуть ноги в стороны, чтобы позволить ему сделать этот шаг вперед. — Проколоть что-нибудь другое? — Иван пальцами ловит язык и с силой сдавливает, не позволяя тому ускользнуть, сопротивляться, после чего давит осторожно на себя, заставляя вытащить наружу. Тилл от неожиданности, —или разочарования, глухо стонет, мычит, а после заглядывает перепуганным взглядом в темные глаза, смотрящие сверху вниз. Он не то чтобы планировал сделать это именно сегодня, как и, в общем-то, не планировал облизывать чужие пальцы в черных перчатках, он вообще такое в жизни никогда не планировал, – чтобы тело отзывалось на подобные действия. Наверное, Иван теперь думает, что он больной на голову, поэтому, стоит согласится уже на любой прокол, который он сделает своими чертовыми руками, которые мысленно уже побывали на всем теле Тилла, и свалить, пока он еще может держать свое возбуждение при себе. — Мгум, — с высунутым языком, который крепко держат, даже согласиться тяжело, поэтому Тилл только смиренно кивает, ловя довольный взгляд Ивана, который улыбается шире. Он только сейчас замечает этот выступающий небольшой клык у мастера. Иван наконец-то отпускает, и Тилл только хочет засунуть язык обратно в рот, ему почти приказным тоном говорят: — Не смей. И Тилл слушается, как псина, которая давно искала своего хозяина, жаждущая любви и ласки. Наверное, он выглядит до нелепого глупо сейчас – с высунутым языком, все еще раздвинутыми ногами, и пальцами, которые с силой сжимают обивку кушетки, на ощупь которую Тилл запомнит уже надолго. Иван не заставляет долго ждать, — снова подходит ближе, держа в руках какой-то новый инструмент, которого Тилл никогда не видел, — похожий на ножницы, только тоньше и длиннее, а на конце овальный окончатый зажим. Он инстинктивно хочет спрятать язык обратно, но не успевает ничего сделать, как на кончик языка Иван кладет толстый слой марлевой повязки и снова тянет язык на себя. — Сильнее, — говорит он, и Тилл слушается. Он вообще никак не может отказать тому, в чьей власти находится прямо сейчас, на грани возбуждения. Холодный зажим с силой сдавливает язык, фиксирует, обездвиживает, и Тилл понимает, — назад дороги нет, когда Иван при нем раскрывает упаковку с иглой-катетером. Движения кажутся легкими, отточенными, будто был рожден для того, чтобы каждый день изводить всех подряд иглами. Может, он еще и на язык ему подует после того, как закрепит штангу? Было бы славно. Тилл делает вдох и перестает дышать, — игла резко входит в мягкую ткань, боль резкая, острая, заставляющая выбить из легких резкий выдох со стоном. Он слышит, как неприятно рвется мышца, боль держится какое-то время, по ощущением сравнима с тем, когда больно прикусываешь язык. Тилл закрывает глаза, потом морщится, чувствуя, как в язык входит длинная серьга, после чего вытаскивается катетер, который звонко падает в металлическую чашку для использованных инструментов. Иван закручивает сережку сверху, пальцем проводит по основанию штанги, проверяя, чтобы было надежно зафиксировано, после чего вновь надавливает пальцем на язык, заставляя спрятать его внутрь. Тилл наконец открывает глаза и смотрит на довольное лицо Ивана. Черт, а ведь он в прошлый раз говорил о том, что у них есть анестезия как раз таки для таких проколов! Он это специально. И сам же, дурак, повелся… Но прошло все не так плохо, как он думал. Даже… понравилось… Очень. Язык кажется тяжелым, но боли сильной нет, кроме ощущения, будто язык теперь весит тонну. — Ну как? — спрашивает Иван, и от этого хочется врезать ему еще сильнее. — Пифдзец, — мычит Тилл, а после прикрывает рот ладонью. Это он сказал? Интересно, долго он теперь будет шепелявить. — Вижу, понравилось. Вообще не понравилось, хочет возразить Тилл, даже готов показать ему средний палец, написать потом дерьмовый отзыв об этом салоне, написать жалобу на Ивана, который так и не проколол ему уши, а потом до него медленно доходит… У него стоит. Это уже не пифдзец, а реальный пиздец. Тилл готов бежать, удалить все социальные сети, зашторить дома окна, вообще перестать выходить на улицу, может быть даже переехать. Из города. Можно даже из страны, но это будет уже дороже, а у него пока нет таких денег, чтобы можно было осуществить этот план. И все же, хорошо, что Иван не проколол ему уши, потому что те мигом становятся красными от стыда, щеки тоже мгновенно вспыхивают, уже не зная от чего именно – стыда, возбуждения, или все вместе. Он касается носком ботинка пола, уже готовый спрыгнуть с кушетки, но его перехватывают чужие руки, а после, – губы, которые осторожно целуют сначала подбородок, скулы, потом пересохшие от смущения собственные губы, и Тилл снова слушается, как псина, которая давно искала своего хозяина, жаждущая любви и ласки. Он обвивает руками широкие плечи Ивана, пока тот руками блуждает по его спине, опускаясь ниже, задевая подол темного лонгслива, пальцами скользя уже под ним, по оголенной пояснице, снова поднимаясь выше. Целоваться со свежим проколом, когда язык кажется свинцом – очень неудобно, но по-своему возбуждающе от того, как он лениво мажет им по чужим губам, проникая в рот и касаясь чужого языка. У Ивана, оказывается, целых три прокола в языке, и, скользя по каждому украшению, Тилл крепче сжимает пальцами его плечи, почти царапая. — Не хочу, чтобы ты кончил раньше времени, потерпи, — Иван обрывает его мысли. Он отстраняется от Тилла только для того, чтобы стянуть с себя черную футболку, и бросить ее на изголовье кушетки. Этот Иван — чертов холст, по которому хочется пройтись не только губами, но и кистью. Яркая татуировка от ключицы тянется в бок, спускаясь к пояснице, огибает ее и тянется снова наверх и опускается ниже, по бедру. Тилл хмурится. Почему именно сколопендра? Обычно набивают цветочки какие-нибудь, скелетов каких-нибудь, или змей, а не… это. Он вспоминает различные картинки из гугла, которые обычно вызывают тошноту, но тату на Иване выглядит… гармонично, иссиня-черная краска переливается на ярком свету, и ведь это еще не вся татуировка. Будто демо-версия. Чтобы посмотреть полностью, нужно раздеться. Глухой звук тату-машинки за стеной прекращается на некоторое время и Тилл напрягается – не зайдет ли сюда кто-нибудь? Чей-то смех, приглушенный толстой стеной, и снова тату-машинка, которая прямо сейчас чертит кому-то узоры на коже. Иван наклоняется вперед, подхватив Тилл за бедра. Тот крепче хватается за обнаженные плечи, на мгновения скрещивая ноги на чужой пояснице, чтобы удержаться, а после мягко опускается на кушетку, которая издает сдавленный скрип на весь кабинет. Макушкой Тилл ловит солнечные лучи, проглядывающие в окно, и он с тревогой переводит взгляд на улицу, но никого там не видит — белоснежные жалюзи наполовину закрывают обзор. — Ты слишком много думаешь, — снова говорит Иван, нависая сверху, после чего наклоняется ниже, проводит кончиком носа по скуле Тилла, опускаясь ниже, к шее. Кушетка на каждое движение издает жалобный скрип под тяжестью двух тел, но Ивана, кажется, это вообще никак не беспокоит, когда он проводит вдоль шеи, выбивая из Тилла выдох. — У меня следующая запись примерно через сорок минут, — успокаивает он, после чего с силой кусает бледную кожу в районе ключиц, опустив ворот лонгслива. Тилл крепко сжимает волосы на макушке Ивана, шипя сквозь стиснутые зубы, тянет его волосы наверх, заставляя оторваться от себя, хрипит: — Ты!... Пшина, — специально выбирает те слова, где нет звонких, шипящих, но все равно угрозы выходят неестественными из-за опухшего языка. Штанга больно ударяет об эмаль зубов, и Тилл сразу замолкает, неприятно щурясь. Иван тихо смеется, проводя языком по месту укуса. Несмотря на крепкую хватку Тилла на своих волосах, он снова губами касается тонкой кожи. Посасывает, хватает зубами, снова посасывает, оставляя засос. Покрывает так всю шею Тилла, стараясь не оставлять на ней ни одного свободного места. Тилл смиряется, когда Иван губами мажет по его скуле, и опускает наконец его волосы, которые все это время с силой сжимал. Кушетка в кабинете пирсинг-мастера всегда застелена свежей стерильной пленкой, которая сейчас предательски шуршит под ними при каждом движении. За стеной все еще натужно гудит тату-машинка, въедаясь в чужую кожу. Этот монотонный, вибрирующий звук создает иллюзию безопасности, заглушая их прерывистое дыхание. Иван притягивает Тилла к себе, заставляя лечь на бок, а сам пристраивается сзади. Пахнет антисептиком, краской с соседнего кабинета и разгоряченной кожей. Тилл утыкается лбом в сложенные на валике руки, когда Иван одним движением стягивает с него джинсы вместе с бельем, до самых колен. — Тихо, — выдыхает он в самое ухо, хотя сам едва сдерживает дрожь в голосе. Машинка за стеной взвизгнула, и именно в этот миг Иван входит – медленно, но безжалостно грубо. Тилл кусает костяшки пальцев, чтобы не стонать в голос. Кушетка жалобно скрипнула в такт первому толчку. Движения ритмичные, почти под стать жужжанию за стеной. Глубоко. Медленно. Снова глубоко. Рука Ивана скользит по разгоряченному животу Тилла, который все еще оставался одетым. Короткие ногти, насколько позволяют в перчатках, жадно проводят вниз, по напряженным мышцам, а после пальцы крепко хватаются за бедре, фиксируя его, не давая дернуться или уйти от нарастающего давления. За стеной, видимо, меняют насадку – на секунду повисает звенящая тишина. В ней отчетливо звучат влажные хлюпающие звуки и сдавленный гортанный выдох. Оба замирают, превратившись в статуи, боясь дышать. Секунда. Две. Машинка заводится снова, поет свою утробную песню, и они снова срываются в прежний ритм, но уже быстрее, жестче, кусая друг друга в попытках удержать рвущиеся наружу стоны. Кушетка ходит ходуном. Пленка под ними сбивается и противно липнет к разгоряченной коже бедер. Иван вжимает в жесткий матрас Тилла, заставляя прогнуться в пояснице и принять его еще глубже. Тилл уже не прячет лицо в ладонях – он запрокидывает голову на чужое плечо позади, ловя его жадные, кусачие поцелуи в шею, скулу. Глаза зажмурены, на ресницах блестит испарина. В какой-то момент жужжание за стеной стихает совсем – видимо, сеанс закончился, клиент ушел. В абсолютной тишине кабинета остался только шелест пленки, тяжелое дыхание и влажный ритмичный звук их тел. Они уже не могли остановиться. Граница пройдена и страх быть услышанными только подстегивает, обостряет каждое прикосновение. — Ближе, — выдыхает Тилл шепотом, сжимая руку Ивана на своей груди, царапая тыльную сторону ладони. Повинуясь просьбе, Иван тянется к нему еще плотнее, почти накрывая собой. Его ладонь скользит ниже, смыкаясь вокруг напряженной плоти, начиная двигать рукой в унисон с толчками. Этого оказалось достаточно, чтобы Тилл вновь выгнулся дугой, застывая на мгновение, а после – взрываясь дрожью, утопая в оргазме, не в силах сдерживать сдавленный стон. Иван, чувствуя ритмичные спазмы, утыкается носом в чужой затылок со стоном, который пытается заглушить поцелуем в волосы, кончая следом. Несколько минут в комнате не было слышно ничего, кроме их сбитого дыхания и тихого гула кондиционера. Пот стекает по пояснице. Машинка за стеной молчит. Только на кушетке под ними все еще хрустит злополучная стерильная пленка, напоминая, что они все еще в кабинете, где через несколько минут будет новый клиент на прокол. — Собака, — снова повторяет Тилл, разглядывая свою шею в зеркале, покрытую сплошными засосами до самых ключиц. Где-то до сих пор видны зубы следов, которые он сразу накрывает прохладными пальцами, неприятно морщится. Иван не сводит с него глаз, заменяя шуршащую пленку на новую, выбросив старую в металлическое мусорное ведро у стены. Он наконец-то ловит взгляд зеленых глаз в отражении и улыбается. — Я позвоню сегодня вечером? Расскажу заодно, как… ухаживать за проколом, — он пальцем чертит какой-то узор, указывая на свои губы. — Или, могу просто прийти к тебе и показать лично. Тилл раздраженно поправляет растянувшийся ворот лонгслива, снимает темную кепку с вешалки, и, показав Ивану средний палец вылетает из кабинета так, будто у него на спине был реактивный ранец. Быстро расплатившись на стойке регистрации, он тянет козырек вниз, почти на глаза покидает студию, переходя на бег. А сам улыбается, когда снимает телефон с беззвучного режима в ожидании вечера.