Почти навсегда

Ни смс, ни звонка пока так и не было, и Тилл уже было подумал, что он самый, что ни на есть, дурак, которого еще нужно постараться найти. Однако, то, что произошло в кабинете на скрипучей кушетке, еще и с таким красивым мастером… Вообще-то, на него не похоже, чтобы он прыгал на первые попавшиеся члены. Тилл, вообще-то, в целом на них и не прыгал, просто… Так получилось. Он снял беззвучный режим на телефоне, и прошло примерно… Два? Три часа? Но он не может найти себе места в собственной квартире, зная, что телефон может так и не зазвонить. Свежий прокол дает о себе знать каждый раз, стоит Тиллу попытаться выругаться вслух; отекший язык и тупая боль по всей мышце из-за инородного предмета, и вот уже ругательства звучат не так зло и оскорбительно, чтобы выпустить эмоции наружу. Другая мысль, которую Тилл все же пытался от себя отвести до последнего, это, что с ним просто поигрались. Ну конечно, наверняка по нему просто было видно, как Тилл смотрел на этого мастера, как приходил только к нему на запись, как пытался скрыть свое возбуждение при виде этих темных глаз, которые оценивающе скользили по его лицу, плечам… О, ну конечно, наверняка этот Иван уже всех перетрахал в своем кабинете, от девчонок, которые явно истекали от одной только его блядской ухмылочки, хотя те пришли просто проколоть блядскую мочку уха, не более. А потом — этот Иван уже гладит их мягкую, выступающую грудь прямо в черных перчатках, шепчет что-то утешительно-ласкательное на свежие проколы на мочках, а потом втрахивает их в эту блядскую кушетку, обещая после перезвонить. И от парней, таких, как Тилл, которые не умеют нормально держать эмоции при себе, не выдавая себя и своей заинтересованности. Ну да, ну да, Тилл, можно подумать, ты такой особенный ему попался, не с одинаковым сценарием. Он начинает злиться еще сильнее, не понимая, ему больше становится стыдно за себя, свои желания, возбуждение, которое он испытывает от того, когда игла проникает под кожу под внимательным взором мастера. Определенного мастера… Или он злится на Ивана за то, что тому все же удалось сделать так, чтобы Тилл почувствовал себя особенным? Мысль прерывается громким рингтоном на телефоне, разрезает тишину на части, кромсает ее, почти как душу Тилла от всех этих мыслей, что голова начинает идти кругом. Он хватает телефон с кухонного стола и нажимает на заветную зеленую кнопку на экране: — Прости, задержался немного. Надеюсь, ты все еще меня ждешь? — голос бодрый, несмотря на заканчивающийся день, о котором мечтают многие. Задержался, потому что втрахивал кого-то в кушетку, да? — думает Тилл, но вслух свой вопрос не озвучивает. Он не имеет права на ревность. Не имеет право подставлять свое сердце на съедение этому чувству, потому что все это ничего не значит. Один, два перепихона, или даже десять, все еще ничего не значат. — Угу, — только мычит Тилл, пряча громкий вдох в легких. — Ты как? Болит прокол? И вот зачем спрашивать так, будто это действительно так важно? — Конечно, болит, ты! Я ведь не планировал… Вообще ничего не планировал, — Тилл многое хотел бы сейчас сказать, да только язык ленив, не поспевает за мыслью в голове, больно упираясь в верхнее нёбо шариком от штанги. — Обработаем тогда, я принесу еще свои обезболы. Так наша встреча… В силе? — в голосе Ивана действительно звучит интерес? Беспокойство? — Я хотел бы узнать тебя получше, Тилл. «Я хотел бы узнать тебя получше, Тилл», и этого достаточно, чтобы уши Тилла сделались красными, будто апатит на свету. А «хотел бы узнать тебя получше» всегда идет после спонтанного секса в рабочем, стерилизованном кабинете на кушетке, на которой с трудом помещаются двое? Или, может, «хотел бы узнать тебя получше» — просто подразумевает еще один секс, но в более удобном положении и, желательно, на мягкой постели? Мысли снова разрывают голову, переходят в левую грудину, пытаясь сцапать сердце, перемолоть и перекрасить в черный цвет. — Ты здесь? — снова спрашивает Иван по другую сторону, и Тилл не сразу понимает, что задерживается с ответом. — Я живу… Ну вот, он назвал ему свой адрес, хотя, вообще-то, не занимается таким. В смысле, не раздает свой адрес незнакомым парням вроде Ивана, чтобы… позволить узнать себя поближе? Боже, он что, сбежал из какой-то девчачьей сопливой драмы? Иван сказал, что будет примерно через сорок минут (Тилл выругнулся про себя, что живет совсем близко), и что по пути зайдет в магазин, чтобы прикупить вина (Тилл выругнулся про себя еще раз, при этом топнув пяткой в пол). За это время, что этот хренов мастер находится в пути, Тилл успевает навести небольшой порядок, несмотря на то, что убирать было особо нечего. Две кружки из-под чая просто ждали момента, когда их наконец-то помоют с самого утра и отправят в сухое место. Раскрыть окна, прикусить губу, так сильно, что порвется кожица немного, цокнуть языком, снова притопнуть ногой — прошло только десять минут. Следующие минуты Тилл все же решает провести в душе. Он не знает, зачем и почему так старается, ради какого-то… одного вечера? С парнем, который какого-то черта запал ему в голову и душу настолько, что Тилл готов дрочить на того днями и ночами. С парнем, с которым Тилл ходит в университет, пока тот не знает об этом, потому что прячется в скетчах на разных полях лекций. С парнем, который так же проявил интерес к Тиллу… Пусть и своеобразный, но все же — проявил, и Тилл может почти законно дрочить на него дальше, пока тот входит в него сзади, обжигая своим дыханием шею и плечи. Так. Тилл резко открывает глаза, пытаясь прогнать образ Ивана, который просачивается в который раз, но становится слишком поздно, потому что, если из головы выкинуть этого придурка оказалось сейчас легче… наполовину, то вбить сейчас это своей внезапной эрекции — становится тяжело. И стыдно. — Твою!.. Чего? Нет-нет-нет, только не сейчас, — он почти уверен, что Иван уже стоит за дверью, стучит, пытается войти, дернуть за ручку, пройтись по ней пальцами, снова дернуть, обхватить пальцами, надавить, войти. Тилл быстро смывает с себя шампунь, проводит ладонями по телу, стараясь не касаться себя настолько откровенно, насколько возможно, потому что дрочить в душе прямо сейчас он точно не планировал. Сердце снова начинает колотиться так, будто кто-то очень назойливо барабанит пальцами по столу. Кто-то, кого зовут Иван. Кто-то, кого зовут Иван, действительно начинает стучать еще громче со стороны лестничной площадки. Еще немного, и недовольные соседи начнут выглядывать из своих квартир чтобы посмотреть, кто тут пытается устроить беспорядок. Тиллу кажется, что Иван бьет его по вискам — настолько глухие удары отражаются от двери. Или это просто возбуждение так ощущается. По-новому. Тиллу снова становится стыдно. — Ты можешь не!.. Не стучать так громко? — выпаливает он сразу же, как Иван снимает трубку. Он наспех вылезает из душевой, почти поскальзывается на полу, и, тут хочешь не хочешь, а даже у любого другого извращенца упадет все, что можно. — Я был в душе. Сейчас оденусь и открою! — Хорошо, извини, — только отвечает Иван и вздыхает. Но не отключается. — Эм. Ты не мог бы… — Положить трубку? — Именно. У меня руки заняты, — Тилл наспех вытирает волосы толстым полотенцев, натягивает белье и домашние, красно-черные клетчатые штаны. Пойдет. — Не хочу, — улыбается, и это, почему-то, не бесит. Выдыхая, Тилл наконец-то находит в куче белья черную майку и перекидывает ее через голову — не туда, в отверстие для рук, снимает с себя, и снова надевает, но уже как надо. Иван все еще висит на связи. — Знаешь, ты бы не одевался, все равно мне придется тебя разд… — Ой, да заткнись ты уже! — Тилл открывает дверь так резко, что Иван кое-как успевает отскочить от нее на безопасное расстояние. Оба все еще держат телефона у лица и смотрят друг на друга так, будто оба забыли, как выглядят. — Заходи. — нарушает тишину Тилл и первым отключается. Конечно, выпить ему никто не дал, не то чтобы он не рассчитывал. «Ах, точно, прокол», с досадой выпалил Иван, опустошая при нем уже второй бокал красного, как кровь, вино, с жадностью облизывая пересохшие губы кончиком языка. Тилл все это время думал, что он просто в очередном своем влажном сне, где Иван каждый раз оказывался у него дома, так близко, что можно расслышать чужое сердцебиение, спрятанное под ребрами. Тилл все еще не верил в происходящее, когда тот, сидя на коленях гостя, крепко сжимал в кулаке черные волосы на макушке, пока Иван, приподняв его майку к ключицам, с жадностью вырисовывал языком замысловатые узоры на сосках. Полностью накрывал губами, посасывал и снова лизал. Этого хватало, чтобы Тилл завелся по-новой, не смущаясь своего стояка, в отличие в душевой. — Такой нежный, кто бы мог подумать, — бархатный голос звучит у самого уха, обжигая. Тилл шумно выдыхает, и решается посмотреть на Ивана, ослабевая хватку у него на затылке. — У тебя такие прекрасные соски, Тилл. Они похожи на жемчужины, которые были долго спрятаны в раковине от меня. Тилл кривит уголок губ, непонятно, от чего — смущения, сравнения, или, все вместе. С Иваном ему трудно было думать, особенно сейчас. — Как насчет проколоть их? — выпрямляется Иван, заглядывая прямо в светлые глаза напротив. Тилл, сам еще того не осознавая, уже согласился, потому что за него отвечает сейчас реакция тела, возбуждение, которое волной накрывает при мысли о том, что можно получить дополнительную дозу, после которой можно обильно кончить. Слова не нужны, потому что Иван широкой ладонью оттягивает резинки штанов и белья, ныряя под жаркую ткань. Внутри мокро и горячо. То, что надо. Подготовка к процедуре была недолгой; перейдя в спальню, Тилл придвинул к постели свой прикроватный столик, который он использовал для ноутбука, когда не хотелось сидеть за столом, и Иван действительно не соврал, когда сказал, что принесет с собой все необходимое (хотя речь шла лишь о дезинфекции языка, на всякий случай!). Расстелив одноразовую пеленку и вытащив запечатанные крафт-пакеты с инструментами, он окидывает жадным взглядом Тилла, который лежит на постели, прикусив уголок губ. Обнаженный. Выглядит, как фарфоровая кукла. Иван, стянув с себя футболку, расстегивает увесистую пряжку ремня на темных джинсах и оставляет болтаться так, от чего та, в тишине квартиры, звучит так громко, будто бьет по вискам. — Хочу, чтобы ты все это время себя гладил, Тилл, — серьезно говорит Иван, раскрывая наконец-то крафт-пакет, не отводя взгляд в сторону. Он внимательно следит за тем, как чужие пальцы послушно опускаются вниз по груди, слегка царапая. Проводят вдоль, сжимая, пару раз, будто для пробы, и только потом — заветный, горячий выдох. — Такой нежный, и послушный, — добавляет к его характеристике Иван. Но и Тилл тоже, не только умеет удивлять, но и удивляться самому себе, особенно когда тот второй рукой тянется к болтающейся пряжке ремня, что надоедливо позвякивает при каждом движении. Дрожащими пальцами он цепляется за молнию, тянет вниз, обнажая красные боксы, за которой прячется продолжение волосяной дорожки. Тилл моргает пару раз, потому что до него только сейчас начинает доходить происходящее. И если в кабинете он не особо разглядывал обнаженное тело Ивана, то сейчас он смеет его еще и трогать, пытаясь запомнить каждый сантиметр тела с помощью кончиков пальцев. Татуировка осталась на месте, извиваясь на чужом теле. Это не сон. Иван все это время внимательно наблюдает за ним, но и сам не делает лишние движения, пытаясь предугадать дальнейшие действия. Сам же сгорает от желания коснуться разгоряченных щек, поцеловать тонкие губы, зубами с силой оттянуть, облизать, но терпеливо ждет, черными глазами разгуливая по чужому телу. Он, будто хищный зверь, обнажает зубы в улыбке, когда Тилл цепляется пальцами за чужую резинку трусов и тянет вниз. Одежда начинает мешать, но Иван не спешит ее снимать, только шумно выдыхает, когда с него стягивают одежду вместе с бельем, оставляя на бедрах. — А ты сможешь? — доносится до Ивана снизу, ощущая на себе чужие пальцы, которые послушно проводят вдоль, по всей длине. — Если я буду одновременно гладить нас? Мелкий гаденыш. Но Ивану нравится. Именно поэтому он, не сдерживаясь, наклоняется к Тиллу и жадно целует, почти задыхается от того, как это возбуждает; он сам, его жаркое дыхание, тихие стоны. — Тогда не останавливайся, — почти приказным тоном отвечает он и снова выпрямляется, чтобы доделать начатое. Тилл жадно сглатывает, когда Иван натягивает черные резиновые перчатки, от чего сразу вспоминает неприятный привкус во рту, который чувствовал пару часов назад, а после, — замирает, увидев внушительную толстую иглу, которую Иван достает из запечатанного пакета. Чужой член в его пальцах кажется немного больше, чем собственный, и он не сразу находит нужный ритм для того, чтобы одновременно ласкать обоих, пока Иван обрабатывает ватным тампоном соски и ареолы. В нос ударяет резкий запах антисептика, что немного отрезвляет, после — осторожные, почти щекочущие прикосновения маркера для разметки пирсинга. Сначала с одной стороны, потом — с другой. Движения Ивана быстрые, без единой запинки, только уголок губ слегка прикушен. Тилл, конечно, знал, что это больно. Чертовски больно. Но не больнее, чем когда в него вдалбливался Иван в первый раз. Он только успевает моргнуть, как тот вставляет резким движением иглу в сосок, прокалывая нежную и чувствительную кожу насквозь, от чего Тилл извивается дугой, сорвавшись на громкий стон. Но иглу, Иван, видимо, не спешит доставать. — Нет, ну ты… точно. Собака, — отвечает Тилл не сразу, рычит прямо в чужие губы, потому что тот наклоняется, чтобы носом уткнуться в его щеку. Улыбается. — Сначала вставлю в тебя украшения, а потом просто вставлю, — усмехается Иван и выпрямляется, на что Тилл с силой сжимает его член. Иван осторожно продевает небольшую штангу и вытаскивает иглу следом, после чего бросает ее на столик рядом, в пустой крафт-пакет. Закручивает плотно изделие и осторожно касается губами вмиг опухшей кожи вокруг. Снова прикладывает ватный тампон, чтобы обработать, и Тилл шипит, зажмурив глаза, но начинает быстрее двигать рукой, изредка подаваясь вперед бедрами, навстречу Ивану, и тот послушно прижимается. — Тебя это так возбуждает? — Что именно? — Тилл открывает глаза, глядя в в чужие. — Все это, — Иван обводит пальцем импровизированный пирсинг-стол, после чего убирает от себя руку Тилла так резко, что тот охает от неожиданности. Опускает руку ниже, к чужим ягодицам и проводит пальцами. Тилл вздыхает от долгожданных прикосновений, подается навстречу и сразу сжимает внутри чужие длинные пальцы, и до него не сразу доходит, что второй сосок Иван не собирается прокалывать прямо сейчас, потому что высока вероятность того, что Тилл кончит раньше времени из-за этих болевых ощущений, от которых у него сносит крышу. — Заткнись, — только бубнит он куда-то в чужое плечо, и, услышав смешок в ответ, понимает, что Иван — не на одну ночь, раз, или короткую интрижку, а, скорее всего — слишком надолго. Почти навсегда.