Глава 3. Забытые шрамы

             День, начавшийся с самого раннего утра, решил не задаваться.       Диана проснулась с болью в висках – словно и не ложилась вовсе, а всю ночь бежала куда-то без остановки. Нижняя часть тела, а именно её ноги, тянули жгучей неприятной болью, посылая нервные импульсы в мозг.       Миланское февральское солнце за окном казалось слишком ярким, ослепляющим, заставляя жмуриться и отворачиваться, прижимаясь к прохладной стенке. Болконская нахмурила густые брови и откинула волосы, успевшие попасть ей в ротовую полость, неприятно щекоча слизистую. Раздался разлетевшиеся на всю комнату чих.       Диана попыталась встать с кровати – и едва не осела на пол. Ноги увязали в полу, как в густом, зелёном, до черноты болоте.       – Ай, – выдохнула она с болезненным стоном, взявшись за напряжённую икру.

***

      Через силу, отгоняя навязчивые мысли о боли, она стояла под горячими струями воды. Капли, словно крошечные молоточки, барабанили по плечам и ключицам. Болконская провела жёсткой мочалкой по едва заметной среднего размера ниточки. На левой стороне – почти незаметный, если не приглядеться – тянулся тонкий шрам. Аккуратные рубцы аккуратно его обрамляли.

***

      Несколько лет назад, когда Диана была всего лишь девчонкой, для которой весь мир сводился к катку, тетрадям с недописанными записями и вечерам, проведённым за игрой в снежки с подружкой после школы.       Тогда был суровый холодный январь. Метель больно хлестала по лицу, царапая нежные, покрасневшие от холода щёки.       Это был Новый Год.Тогда брат ушёл со своими друзьями, казавшиеся Диане такими взрослыми и недоступными. Девочка почти всё время крутилась рядом с мамой – помогала нарезать салаты, приводила в порядок просторную квартиру, а с отцом выбирала сладости к празднику. Только без весёлого брата, ушедшего ещё в обеденное время, который мог запросто щёлкнуть по лбу за любую проделку, становилось одиноко. Пришедшие гости совсем не обращали на неё внимание после того, как вручили желанные подарки.       Саша пришёл под самое утро – дверь, как всегда, оставили приоткрытой, ведь тогда никто никого не боялся: все знали друг друга. Отец с другом выпили за здоровье и уснули прямо в гостиной, среди тарелок с недоеденной праздничной едой.       Настенные часы в прихожей показывали пять утра – салюты уже затихали, оставив после себя лишь редкие вспышки за окном. Девочка всё ещё ждала, когда вернётся брат. За это время она успела насчитать два салюта, запущенных во дворе, и ещё несколько – где-то в лесопарке, неподалёку от метро и комплекса, куда она обычно ходила заниматься.       Из гостиной, где в пол голоса шли какие-то старые советские мультики, и в воздухе ещё витал запах шампанского, показалась её макушка. Глаза сразу заметили высокого парня с крепким, почти спортивным телосложением. Лёгкая, совсем не по погоде куртка, расстегнутая до пояса. В чёрных, лохматых волосах таял снег, а кончики пальцев покраснели от холода.       Она выскочила к нему нетерпеливо, в новой пижаме с розовыми зайчиками, подаренная тётей.       – Саша! Саша, ты пришёл! – она юркнула к нему так быстро, что парень не успел опомниться, – у меня новая пижама, смотри, правда, красивая?       Он был повернут к ней спиной, потому никак не отреагировал, что-то пробормотал невнятное сквозь губы, пытаясь закрыть дверь на верхний замок. От Саши ощутимо тянуло тяжёлым, резким запахом алкоголя, что когда-то Диана чувствовала от отца. Тот пил редко, когда был слишком зол, приходя с работы, и она, по наивности, единожды увидела, как он делает глоток какой-то янтарной гадости в своём кабинете. От брата, однако, пахло куда сильнее.       Девочка повисла у него на кофте, когда он снял верхнюю одежду.       – Ты где был?! Мы тебя ждали! – тараторила она, – Саш, помнишь, ты обещал салют показать?! Помнишь же?       Он моргнул несколько раз.       – Чего?       – Пойдем, пойдем!       Она потащила его на балкон, тот шел спотыкаясь, держась за белоснежные стены с узорами. Диана открыла дверь, и по ним ударил морозный воздух.       Болконская залезла на табуретку, чтобы увидеть больше, и, прищурившись, оглядывала двор в поисках, где же ещё запустят салют соседи или другие проходимцы. Потом обернулась к нему, сияя, совершенно не замечая, как от холода занемели пяточки. В её ладонях лежал аккуратно очищенный мандарин, взятый из тарелки с фруктами. Для брата.       Саша оглянулся вниз, на яркие фонари, его руки вцепились в перила. Никто не хочет упасть с тринадцатого этажа высотки. Особенно в праздник. Лицо его было странное – будто совсем ничего не выражало. Его глаза были прикованы к её улыбчивым зайчикам.       – Саш, – она дернула его. – Ты чего? Давай обниматься! Новый год же!       Диана спрыгнула с табуретки и повисла у него на шее. Он покачнулся. Попытался её отцепить аккуратно сначала придерживая за тельце и маленькую спину, шириной чуть больше его ладони.       – Диан, отстань, – буркнул он.       – Неа! – она вцепилась крепче.       Неожиданно он вздрогнул, будто от боли, и рывком оттолкнул её.       – Отвали, сказал же!       Диана стояла слишком близко к перилам. Под ногами – скользкий пол, на котором едва схватился тонкий слой льда. Нога поехала, и, инстинктивно взмахнув руками, она попыталась ухватиться хоть за что-то – но не успела. Её тело полетело вперёд, грудью на острый, торчащий край.       Она коротко пискнула и замерла, ощущуя в области плеча как что-то мокрое и горячее заливает пижаму. Девочка посмотрела вниз и увидела алую растрескавшуюся пятно. Диана замерла на полу, на четвереньках, сначала не понимая, что случилось.       Он испуганно глядел на неё и не мог издать звука.       – Диана...       Он упал рядом на колени и схватил её аккуратно, прижимая к себе. Руками нащупал рану и надавил изо всех сил, пытаясь заткнусь хлеставшуюся кровь.       – Диана... Дианочка... – он трясся, как в припадке голос срывался, ломался и уже превращался в хрип. – Мама!.. Прости, прости, я не хотела. Мама!.. блять, я не специально, я не хотел. Мама, проснись!

***

      В больнице он не отходил от неё ни на шаг. Трое суток сидел в кресле рядом с койкой, спал урывками, пил жуткий больничный кофе и смотрел, как капает капельница. Когда она просыпалась ночью от боли, он первым оказывался рядом – гладил по голове, шептал что-то глупое, успокаивающее.       – Я всё исправлю, Диан, – повторял он, – Вот увидишь. Я поступлю в медицинский, стану хирургом. Буду такие операции делать. А этот шрам... я потом сам его уберу, когда выучусь. Обещаю.       Диана верила. Конечно, верила.       Через неделю её выписали. Он нёс сестру на руках из больницы – приговоривая, что так положено. Улыбался во все тридцать два зуба, пытался вставлять смешные приободряющие шутки.       – Кто же на руках тебя будет носить, кроме меня и папы?

Через месяц он пропал.

      Утро было обычным. Саша пил черный чай с лимоном на кухне, листая непринужденно какой-то учебник по биологии. Девочка вышла сонная, залезла к нему на колени, как делала всегда. Он не прогнал, хотя её голова загородила ему обзор на текст. Приобнял одной рукой, продолжая листать пожелтевшие страницы.       – Сегодня к репетитору иду, – произнёс парень между прочим. – Вечером вернусь, может, поздно.       – А завтра? – она подняла на него глаза, с отличающейся друг от друга радужкой, – Завтра пойдём гулять? Ты обещал.       – Завтра? – он улыбнулся и потрепал её по голове, девочка захихикала, – Завтра обязательно. Куда хочешь?       – В парк! На каток! Я покажу тебе, как умею делать прыжки.       – Договорились, мелюзга.       Дверь щёлкнула.       Диана смотрела в окно, как он идёт через двор – высокий, сутулый немного, руки в карманах. На углу обернулся, помахал. Она замахала в ответ, прижав ладони к стеклу, надеясь, что время начнёт идти намного быстрее.       Саша улыбнулся и скрылся за поворотом.

Больше она его не видела.

      Вечером он не вернулся.       Мать звонила – абонент недоступен. Звонила друзьям – никто не видел. Репетитор сказал, что он не приходил. Женщина сообщила, что тот перенёс занятия на другой день.              Полиция начала работы только лишь спустя день после написания отцом заявления.       Проверяли камеры.       Их в том районе было немного – дворы, остановка, пара магазинов и начинающая лесополоса, уходящая за МКАД. Камеры в подъездах были отключены и не работали в момент его исчезновения.       Как выяснилось через неделю, их отключали несколько часами ранее. Этак проверка.       Он вышел из подъезда. Попал на камеру во дворе – 8:47 утра. Прошёл мимо продуктового магазина – 8:51. Свернул за угол – там камеры были не доступны.       Он должен был выйти к остановке. Там висела камера – очень старая, показывающая всё в мерцаниях и бликах, но всё же рабочая. Оператор потом плёнку прогнал раз сто. Саши не было. Совсем.       Пятьдесят метров между углом и остановкой.       Следователь разводил руками. Говорил что-то про слепые зоны, про то, что мог сесть в частную машину, уехать в другом направлении. Искали. Подняли все камеры в радиусе километра. В тот час мимо того поворота проехало семнадцать машин. Ни в одной его не было.       Мать сходила с ума. Обзванивала морги, больницы, справочные. Ездила по вокзалам с фотографиями. Потом перестала. Просто сидела в спальне с ничего не выражающим взглядом и сверлила им одну точку, казалось, что там уже может появиться дыра.       А Диана ждала. Перестала ходить на фигурное катание с момента его пропажи.       Каждый вечер садилась на подоконник и глядела во двор. Надежда в её маленьком сердце не угасала ещё долго.       Но с каждым днём постепенно таяла.       Прошёл год. Потом два. Потом пять. Десять.       Полиция звонила несколько раз в год — для галочки. «Новых зацепок нет. Если появятся — сообщим».       Не появились.       Никто не знал, что случилось. Никто не видел. Ни одна камера не засняла.

Камера не засняла подозрительный фургон. Или запись просто стёрли...

Мне уже девятнадцать, а тебе навсегда останется семнадцать.

***

      Девушка вытерла слезу, прокатившуюся по щеке – сначала одну, потом вторую.

Не смей плакать.

      Болконская слегка встряхнула головой и глубоко вдохнула – воздух был пропитан ароматом её геля для душа, чистым и успокаивающим, с запахом йогурта и черники.       – Ты дура что-ли, Диана? Не плачь по тем, кого уже нет... – произнесла с натяжкой, старясь не пустить слёзы в голос от нахлынувших внезапно воспоминаний о детстве.       Завтра она выйдет на лёд – сражаться за свою страну, вопреки политической ситуации и разговорам за спиной. Она должна бороться.

Интересно, Саша бы ей гордился?

Вся Россия, нет, Мир... Будет смотреть на неё завтра. Она не обязана облажаться.

***

      На Диане была синяя безрукавка, а под ней белоснежная, только что из чемодана, водолазка и спортивные штаны. Вещи сильно отдавали мыльным средством, да так, что пропах весь чемодан.       Девушка спустилась на завтрак, по её часам и расписанию, он хорошо вписывался. Через полтора часа будет разогрев в зале. А пока можно и поесть спокойно, в любимой одиночной компании.       В просторной столовой находилось много людей, те смеялись и разговаривали между собой. В глаза сразу бросилась американская сборная в полном женском составе, некоторые из них ей помахали. Стараясь аккуратно пройти за едой, Диана шмыгнула за девушку с флагом Италии.       Диана взяла себе омлет с рукколой и сыром – на удивление вкусный, – а к нему стакан апельсинового сока и протеиновый батончик, за который пришлось доплатить отдельно.       Она открыла мессенджер. Уже сорок минут висели сообщения от Петра. Тот отправил видеосообщения и несколько стикеров. Но та решила пока не открывать чат с ним, а написала небольшое сообщение Аделии.

Начало переписки:

      Не расстраивай Этери Георгиевну, ты обязательно справишься! Ты у нас самая лучшая 🥹, я скоро приду, поэтому не скучай.

      Ответ не заставил себя долго ждать. Постараюсь! Переживаю за четверной тулуп. Раз через раз падаю 😓

***

Начало переписки:

Ты ко мне не придёшь? Игнорщик.

      Я наблюдаю за Аделией. Хотел прийти, но ты не отвечаешь мне.

Так-так, на переводи стрелки, хулиган. И вообще, как она, справляется?

Сейчас прогоняет произвольную, она молодец... Ты когда придёшь? Хочу тебе кое-что подарить.

Через часик на разминке буду.

Ой, как интересно, ты всегда меня интригуешь! Я не успокоюсь! Петя, тебе всегда доставляло удовольствие интриговать меня.

Мне не только это доставляет удовольствие, касающиеся тебя.

***

      В тренажёрном зале Диана медленно прокатывала по напряжённым мышцам жёсткий роллер. Боли в икрах всё ещё отзывались тупыми, тянущими ощущеними. Рядом на полу лежала скакалка – она подняла её.       Таймер на телефоне беззвучно начал отсчёт, зазвучала громкая, бьющая по перепонкам музыка, и Диана начала прыгать в такт мелодии. Она прикрыла глаза, сосредоточившись на своём дыхании.       Открыв глаза – замерла. Прямо перед ней стоял наблюдающий за её прыжками человек.       Диана вскрикнула, резко сняла наушники.       – Ты что творишь?! — голос дрогнул от испуга и злости, – Так нельзя появляться из ниоткуда! Совсем уже берега попутал.       – Проходил мимо, увидел тебя, – усмехнулся Пётр и взялся за другую скакалку, – Почему бы не попрыгать вместе?       – Пф, нашёлся тут, – но Болконская хитро улыбнулась. Ей совершенно не нравилось, что парень стоит весь из себя и красуется, – Давай на спор?       – Ты же понимаешь, что я выиграю? — насмешливо прищурился Гуменник, скрестив руки на груди.       – Рано радуешься, – фыркнула Диана, перехватив скакалку покрепче. И тыкнула его в грудь, сверля презрительным взглядом снизу вверх, – Я хорошо прыгаю! А ты тут... Возомнил из себя тут короля, типа крутой? Ты только с бананом крутой. Без негатива, я тебя урою. Сдайся сразу.       – Начинай уже, Диана.       Десять минут спустя.       – Всё… я сдаюсь, – выдохнула она, обессиленно отбрасывая скакалку. Девушка упала на коврик и сложила руки на груди, в жесте, аля мертва.       – Ой, ты упала? – невинно произнёс он, наклонив голову, осматривая маленькую лежащую тушу без признаков жизни. Парень навис над обессиленным телом девушки, загораживая свет от ламп в зале.       – Нет, я гравитацию проверяла, – прошипела она.       – И как?       – Не поверишь, блять, работает!       – А я и не знал,– он улёгся рядышком под её бок, и приложил руку на всё её лицо. Она открыла глаза и непонятно посмотрела на него. – Это массаж.       – Добить решил, да? Какой же ты добрый у нас... Это не массаж. Ты просто положил мне на лицо свою руку.       – Всё для тебя, дорогая, – парень быстро поднялся и помог встать Диане, которая закатила показательно глаза. – Настоящий массаж я могу тебе потом сделать, только скажи.       – Дай угадаю, массаж будет с пристрастиями?       – Всё, как ты любишь.       – Аху...       – Постарайся без матов, бесстыжая, – он снова прикрыл ей рот и шлепнул по носу, от чего она больше покраснела. Не от смущения. Совсем. Надулась, словно рыба фугу.       – Это я ещё и бесстыжая?! Да ты ж!.. сам ругаешься, когда никого нет. Начнем с того, что это ты любитель «необычных» штучек и связывания, и прочего, чего я боюсь назвать в стенах столь прекрасного здания. А ты, как вижу, нет.       – Диана, не наговаривай на меня.       – Я-то?! Любитель бананов и шампуров тут ещё оправдывается. Я тут правду говорю...       Гуменник в следующую секунду неожиданно прижал её к холодной стене. У неё на миг перехватило дыхание и сердце заколотилось в бешеном темпе. Это вышло настолько внезапно, что Диана забыла, как дышать.       – Какие у меня пристрастия, м-м? У меня, кажись, из памяти вылетело, – промурлыкал Пётр в её макушку, пользуясь своим преимуществом в росте.       – А ты сегодня смелый, как я вижу, – она положила руку на его грудь, – Будет по твоему, бананчик, любишь ты конский чл...       – Подумай ещё раз, дорогая, – его голос опустился до хриплого шёпота, от которого мурашки побежали по позвоночнику. Его дыхание коснулось её щеки, шеи – тёплое, сбивающее с толку, смешанное с терпким, дурманящим ароматом нового парфюма.       – Ты.. любишь... Ха! – она ударила его по лбу, от чего он на миг оторвался от неё, – Любишь, когда тебя жёстко... – она запнулась. – Так всё, давай тут, не строй из себя крутого. Свой характер ты там на льду показывать будешь, один, ну или как тебе угодно, с Малининым, а из нас двоих я госпожа, – Диана зевнула и выбралась из его кокона рук. – Видишь, сплошные факты говорю!       – ... Мне нечего сказать, пожалуй, промолчу.       – Ну, ты как обычно деревяшка, – она снова тыкнула пальцем в лоб его, и задрала нос. На лету подхватывая сумку с коньками, – Всё, мне на лёд выходить через пять минут. А ты, банан, подумай над своим поведением.

***

      Когда Диана вошла, на льду заканчивала прокат Аделия. Диана на секунду замерла у входа, провожая её взглядом. У бортов, как всегда неразлучная пара, стояли Даниил Маркович и Этери Георгиевна. Громкий, чуть резковатый голос женщины разносился эхом под сводами катка – она цеплялась к мелочам, к положениям рук, к недокрутам, которые обычный зритель и не заметил бы.       Диана скользнула взглядом дальше. Лёд кишел людьми. Волонтёры в синих жилетках сновали с инвентарём. А у противоположного борта, перешучиваясь и поправляя края курток, собралась компания знакомых лиц – звёзды мужского одиночного катания.       Адель упала с четверного тулупа. Короткий глухой удар об лёд – и Диана невольно поморщилась, будто это её приложило. Но Петросян уже вскочила, даже не задержавшись на льду, и понеслась дальше по программе, будто ничего не случилось.       Диана перевела дыхание и шагнула к входу на каток. Этери Георгиевна заметила её мгновенно.       – Диана, активнее! – гаркнула она так, что, кажется, волонтёры вздрогнули. – После Аделии выходишь. Не спи!       Болконская осмотрела взглядом всех присутствующих. На другом конце, к её удивлению, наблюдали за прокатом и перекидывались короткими фразами, стояли в расслабленных позе никто иной как Пётр Гуменник (как он там оказался!? Да так быстро?!) и Илья Малинин – молодой парень чуть ниже ростом рядом стоящего спортсмена, с волнистыми белокурыми волосы. Илья был одет в неброскую одежду: широкие джинсовые брюки, а сверху черная худи с белыми прожилками, словно множество ветвей.       Дружелюбные глаза Петра встретились с полными изумления глазами Болконской. Он один раз коротко махнул ей рукой и улыбнулся, будто несколько минут назад, в зале, ничего не было не вытворял. Им повезло, что никого не было в помещении. Блондин, стоявший рядом с ним обратил внимание в сторону Болконской, оторвавшись от Аделии.       – Вы... друзья? – с мягкой улыбкой спросил парень, в его голосе слышался лёгкий акцент.       Пётр кашлянул, бросив быстрый взгляд на Илью и тихо ответил:       – Мы встречаемся.       – Давно?       – Два с половиной года, – почти без паузы отозвался Гуменник.       – Ого, это много, – удивился Малинин.       Пётр чуть заметно улыбнулся, глядя куда-то в сторону – туда, где в спортивном костюме стояла девушка, поправляющая шнурок на коньке. Его взгляд сразу стал мягче, словно он смотрел не на привычную картину, а на что-то бесконечно прекрасное и удивительное, что никак не могло надоесть.       – Совсем нет, – произнёс он задумчиво, складывая руки в замок. – Если любишь человека, время с ним летит незаметно. Иногда кажется, что мы только вчера встретились, а иногда – что я знаю её всегда.       Он на мгновение замолчал, а потом, словно спохватившись, что сказал слишком личное, добавил чуть тише:       – Мне так кажется.

***

      Перекинувшись с Аделией парой фраз, Диана с лёгкостью выскользнула на лёд. Первые минуты прошли в обычном ритме: разминка, пара четвертных с каскадом.       Внезапно что-то пошло не так. Приземление после очередного прыжка вышло жёстким и неудачным, с сильным наклоном. Лицо Дианы зависло на долю секунды в опасной близости от льда. Испуг сковал её тело и фигуристка рухнула на лёд, не сумев удержать равновесие при обычном скольжении. Боль кольнула в плечо.       – Неваляшка, вставай!       Диана откатала свою произвольную программу не менее шести раз. Делала акцент на прыжках, что с каждым разом становились всё грязнее. В перерывах отдыхала небольшое количество времени.       К шестому прогону тело становилось ватным и меньше поддавалось контролю. Ноги наливались свинцом.       Диана наконец вышла со льда и села на скамейку, выдыхая с облегчением. Внутри ботинка, ей показалось, хлюпает её ступня в перемешку с кровью и потом. Она медленно начала снимать конёк.       Болконскся заметила, как Этери Георгиевна поморщилась, мельком взглянув на её опухшую ногу после тренировки. Даниил Маркович отвел взгляд. Тренеру было неприятно это видеть – возможно, даже больно. Но Болконская промолчала, уклончиво скосив взгляд в сторону. Сказать что-то значило бы оправдываться или жаловаться, а она не собиралась делать ни того, ни другого.       – Всё, хватит, ты уже со льда валишься. Отработать бы ещё четвертной ритпебигер, он у тебя не очень чистый. Выезд аналогично. Совершаешь ошибки на самом очевидном. Ну так нельзя, Диан.       Фигрустка молча кивнула, выдыхая напряжённый горячий воздух сквозь губы.

***

      – Она сделала сейчас столько четвертных за свою тренировку... Я сбился, – произнёс Малинин, наблюдая внимательно как Диана выходит со льда и падает устало на передышку. – Она..Танк?       – Она себя таковой не считает, ей кажется, что любая другая может лучше неё.

***

На следующий день.

      Она спала от силы пару часов – чутко, тревожно, то и дело просыпаясь. Мысли не отпускали ни на минуту. А утром всё окончательно пошло кувырком. Диана металась по комнате, хваталась то за одно, то за другое, и никак не могла собраться. Телефон, завалившись под кровать, разрывался от сообщений.       – «Я опоздала. На свою же тренировку. Опоздала!»       Руки тряслись, в голове пульсировала одна и та же мысль, разрастаясь до катастрофических размеров.       – «Я растяпа. Я бездарность. Я всё испортила. Теперь даже не мечтай о высоких местах. Пятерка? Дай бог, если в пятерку войду… если вообще войду. А если не войду? Если меня вообще выгонят? Всё из-за одного опоздания? Да, именно из-за него! Потому что я никчёмная, безответственная…»

Всё равно.

Нет! Нужно сейчас идти и тренироваться.

Да зачем мне медаль? Я же ухожу из фигурного катания.

Ради брата!

Глупее этого ничего не слышала. Брехня.

Тогда зачем вообще это делаешь?

Я...

Чтобы доказать себе?

Что? Что я несу? Я просто делаю всё механически, как робот, которому не дали право на ошибку... Ничего не могу сама.

Я хочу чтобы мной гордились.

Некому мной гордиться.

Верно, я слабая. Никому не нужна буду.

Верно!

Верно! Даже ему.

Ему? Пете? Он сказал, что будет со мной. Он уважает мой выбор.

Конечно, уважает. А потом он тебя бросит, зачем ему девушка, которая не фигуристка? Смешно-о-о.

И правда... Зачем я кому-либо буду нужна?

Нужно поспать. Сейчас придет ко мне снова кто-то. Будет будить. Может сама Этери Георгиевна...

Мы когда-нибудь спали больше десяти часов?

Нет?

Неа.

После Олимпиады нужно уехать.

Куда? Не хочу уезжать, мне в Москве хорошо.

В глушь. Никого там нет. Мы будем одни. Тишина и спокойствие, разве не этого мы хотели?

Но я хочу быть с ним... Я хочу поехать с ним в Питер.

А он этого не хочет.

***

Последние полгода Я задумывалась о том, какого это – умереть.

Уходит ли душа в другое тело? Или наступает полная пустота и темнота, где человек ничего не ощущает?

Оба варианта пугали.

– Боль ли умирать, если упадешь с высоты? – шепнул один голос.

– Самый хороший вариант, – подхватил другой, деловито и страшно спокойно, – порезать вены.

Она зажмурилась и тряхнула головой, прогоняя наваждение, пытаясь достать телефон.

– Что я несу... – прошептала Диана вслух.

Она посмотрела на часы. До выхода на лёд перед всем миром оставалось чуть больше десяти часов.

Самый тихий голос, тот, что прятался глубже всех, вдруг заговорил твёрдо:

— Ты не можешь подвести федерацию. Родных людей. Вдруг они и правда верят в тебя?

— Ещё бы.

Диана закрыла глаза.

Осталось потерпеть совсем немного.