Несостоявшийся утопленник

Он не помнил момент, когда ударился о воду. Только боль кожи, обожжённой огнём. Помнил вкус. И этот вкус был хуже боли. Солёный, ржавый, густой, как будто он пил не океан, а кровь, смешанную с палёной резиной. Вода заходила в рот рывками каждый раз, когда он пытался поднять голову и вдохнуть. И каждый раз она оказывалась быстрее, сильнее, правильнее, чем его лёгкие. Куоритч дёрнулся, пытаясь вырваться наверх, но тело ответило не движением, а тупым, тяжёлым провалом, будто кто-то выдернул из него каркас или перебил позвоночник. Ноги болтались где-то внизу, чужие, бесполезные. Броня тянула вниз. Всё тянуло вниз. Он снова попытался вдохнуть и вместо воздуха получил воду. Она ударила в трахею холодом, и в тот же миг внутри всё сжалось. Куоритч начал кашлять, но кашель был неправильным, мокрым, рваным. Он не вытолкнул воду, он только разодрал горло и вогнал её глубже. Получился только хрип, и вместе с этим хрипом в грудной клетке вспыхнула боль, яркая и злая, как удар током. То ли лёгкие горели от нехватки кислорода, то ли Салли всё-таки сломал ему пару рёбер. Куоритч дёрнулся снова, и вода накрыла лицо. Мир стал зелёным, мутным и странно тихим. В этой тишине он вдруг ясно подумал: вот так и заканчиваются все «вторые шансы». Не в героическом рывке. Не в перестрелке. Не хотя бы на коленях, крича проклятия в лицо врагу. А просто в воде, когда ты слишком тяжёлый, слишком раненый, и стихия способна утопить тебя, как котёнка, почти играючи. Вот так он и умрёт. Из этой глупой гордости, которая твердила о том, что умереть — это лучше плена. Куоритч провалился глубже. И в тот момент, когда лёгкие уже горели, когда внутри поднялась паника — не умственная, а животная, когда тело начало судорожно выгибаться в попытке вдохнуть хоть что-то, пусть даже воду… Не было видно даже просвета света, к которому можно плыть. Вода была тихая. Что-то сверху рвануло его вверх с невозможной силой. Куоритча тут же выгнуло почти дугой, чтобы сделать самый сладкий вдох в своей жизни. Хриплый. Булькающий где-то в глубине лёгких. Что-то жёсткое, когтистое, вцепилось в спину, в броню, и дёрнуло вверх так резко, что воздух ударил в лицо и на секунду ослепил. Он раскрыл рот, чтобы вдохнуть, и вдохнул воду снова. Но теперь она не была океаном. Она была остатком, который уже не мог его утопить, только унизить. Он увидел крылья мельком, через мутную пелену в глазах. Перепончатые. Широкие. Тень прошла над ним, заслоняя небо, и воздух вокруг дрожал от тяжёлых взмахов. Зверь держал его не зубами, не лапами, а когтями, осторожно не вгоняя их в плоть, если и оцарапав, то случайно. И это было почти профессионально: сучка знает, что у него слишком мягкое тело для таких когтей. Сознание уплывало от облегчения и вернувшейся боли. От равномерных толчков крыльев одновременно тошнило и клонило в сон. Лишь когда его бросили на мягкую землю с подгнивающей листвой, сознание вспыхнуло от внезапно накатившей боли. Всё перед глазами поплыло, а во рту выступила жидкая солёная слюна. Куоритча вырвало. Сначала водой. Потом желчью. Потом чем-то тёплым, металлическим. Он кашлял, давился, хрипел, и всё это выходило наружу без всякого контроля, как будто организм сейчас выблюет из него не только воду, но и собственный желудок со всеми остальными чертовски дорогими родине органами. Каждый спазм рвал рёбра изнутри. Казалось, грудная клетка сейчас просто треснет пополам. Он слышал собственные стоны и всхлипы и не узнавал их. Но всё рано или поздно заканчивается. И вот уже сведённый спазмом живот только дёргает, и приходится упираться лбом в землю, чтобы удержаться хотя бы на четвереньках. Куоритч попытался повернуть голову и посмотреть на зверя. Это ведь тварь Варанги. «Ночной… что-то там» лежал тут рядом, такой же мокрый, подрагивающий от напряжения. Его сложно не узнать даже Куоритчу, который и котов иногда друг с другом путал. Зверь припал к земле и натужно покрипывал, словно этот последний полёт, тем более с таким грузом, дался ему слишком тяжело и дорого. Где-то в лёгких булькнуло при вдохе, и Куоритч хотел что-то сказать, но его тут же снова накрыла тошнота. Тело сводило в спазме, хоть исторгать из себя было уже совершенно нечего. Он захлебнулся, кашлянул, и боль в рёбрах и в раненой руке, прожигаемой солёной водой, стала такой острой, что он на секунду потерял зрение. Мир стал белым. Потом чёрным.