Лихорадка

Куоритч пришёл в себя от боли. Как ни странно, не в сломанных рёбрах или простреленной руке, а от прожигающего язык жжения. На губах запеклась соль, и облизывать их было ошибкой. Как же хочется пить. Он лежал на боку, и первое, что он почувствовал, было то, как мокрые листья прилипли к щеке. А потом тело будто вспомнило, что ему нужно болеть. Он попытался вдохнуть глубже и тут же пожалел об этом: ощущение, будто его ударили в грудь. Рёбра вспыхнули. Воздух застрял в горле. Слюна потекла по подбородку. Куоритч жадно слизнул её с солёной кожи, не желая терять даже эти крохи. Обессиленно осел обратно на землю, хоть и поднялся едва ли на пару сантиметров. Пробуждение и такой же быстрый уход сознания сменялись раз за разом. Как на устройстве для тренировки космонавтов. Вверх-вниз, вверх-вниз. Куоритч то приходил в себя, то снова уходил в темноту. Его трясло то от холода, то от жара. Иногда ему казалось, что он лежит на льду. Иногда, что его подожгли и жарят заживо, час за часом поднимая температуру на пару градусов. Ожоги на коже тянули, как будто кто-то медленно затягивал ремни. Пандора не давала ему покоя. Она лезла в голову, пока он был слаб. Как паразит, дорвавшийся до ослабленного хищника. Мозговой червь, залезающий через косу, выжирающий мозг по грамму, заполняя весь череп собой. Куоритч чувствовал это почти физически: как будто что-то тянется изнутри по венам, как будто его кровь становится чужой. Он пытался сопротивляться, пытался удержаться за простые вещи: за счёт, за дыхание, за список ранений. Он ведь всё ещё человек. Но иногда сознание просто обрывалось. И он падал. Падал в тёмную вязкую муть, которая не давала разлепить веки и скользила под пальцами, которые искали опору, чтобы встать. Лихорадка поднималась, и это ощущалось не как температура, а как чья-то воля. Как будто кто-то внутри него нажимал рычаг всё выше и выше, проверяя, когда он сломается. Когда же изломанное тело наконец сдастся, отпадёт бессильно, дожидаясь смерти. Когда же игрушка взвоет, превозмогая боль, заметётся по земле, моля о пощаде. Даже на злое «не дождёшься» сил не хватало. Сначала Куоритча знобило. Он дрожал так, что зубы стучали сами по себе. Мышцы сводило. Он пытался удержать дрожь, потому что дрожь заставляла двигаться грудную клетку, а каждое движение рёбер отзывалось болью. От движений сочилась чем-то мутным и пахнущим гнилью раненая плечо. Потом зноб прошёл. И стало хуже. Потому что вместо холода пришёл жар. Тот жар, от которого хочется содрать кожу. От которого язык становится сухим, как наждак, и кажется, что в горле лежит песок. Как будто его живьём запихнули в ад, о котором многие грозили. А Пандора пила его. Как жаркая любовница, спеленала по рукам и ногам, целовала в солёные губы. Особенно жадно, до скрипа зубов, ночами. Она тянула его сны, которые были скорее воспоминаниями. Те далёкие, казавшиеся теперь странными, будто он себе их присвоил насильно. Такие они инородные, что здесь в них даже можно не поверить. Как тут, лёжа, вдыхая лесной воздух, к которому примерно море, можно поверить, что есть где-то планета, которая задыхается от смога и гари. А Пандора верила. И тянула так сильно, что Куоритчу казалось, будто он растворяется в этой огромной сети планеты. Что нет больше полковника, есть только обрывки нечётких воспоминаний, которые планета разделит на всех поровну, когда он наконец подохнет от заражения крови или из-за чего там его так морозит в душных жарких джунглях. Растягивала картинки когтистыми пальцами, придирчиво кривила губы, заставляя вспоминать о далёких звёздах. О душной, забетонированной Земле, где в сверканиях городских огней и смоге не разглядеть ни неба, ни звёзд. Об огромных, но тесных человеческих муравейниках, которые под завязку набиваются только по ночам, потому что стены давят, выгоняя детей, которых слишком много, на улицы. О мерзком химическом воздухе, который не фильтрует даже маска. Некоторые надевают две сразу, но это не помогает, резина маски быстро трескается, ведь они такие дешёвые, и остаётся только радоваться, что ты живёшь не в том районе, где получишь рак лёгких к своим двадцати пяти годам, завистливо глядя на военных. У них маски с тройной фильтрацией. О том, что в переполненные школьные классы можно даже не ходить. Да и смысл. Он перестал что-либо понимать ещё пару лет назад. Живых человеческих учителей не могут позволить себе большинство школ. От былого остались лишь переполненные классы. Теперь вместо учителя — видеозапись урока, которую никто почти не слушает. Да и половина детей уже бегает по разным подработкам, если не помогая родителям, то откладывая себе копейки на цветные алкогольные напитки и зелёный порошок из автоматов. Да и поиграть в автоматы так сладко. Говорят, можно выиграть путёвку на другой континент, хотя никто не знает человека, который хоть когда-нибудь выиграл. Ночной дождь застучал по векам. Вообще он застучал вообще везде, но почему-то особенно чувствительно по векам. Сон смешивался с реальностью, и балансировка на такой его грани, что было непонятно, куда выныриваешь, а откуда выбираешься. Вот так же стучали капли по лицу. Капля за каплей на лоб на тренировке. Японской какой-то пыткой это называлось. А инструкторы считали, что стоит проходить всё не только теоретически. Он лежит на спине. Руки пристёгнуты. Ноги тоже. Металлический стол холодный, даже сквозь ткань формы. Свет бьёт прямо в глаза, но веки закрыты. Это не помогает. Он даже усмехается внутри. Это что, пытка? Серьёзно? Какой же идиот. Кап. Интервал одинаковый. Секунда. Две. Секунда. Две. Легко подстроиться. Кап. Через десять минут кожа в этом месте начинает гореть. Кап. Через двадцать — ощущение, будто туда вбивают тонкий гвоздь. Кап. Нельзя отвернуть голову. Кап. Ремни держат плотно. Кап. Он пробует напрячь шею, сдвинуться хотя бы на миллиметр. Кап. Бесполезно. Кап. Инструктор говорил, что физического вреда почти нет. Кап. Всё делает воображение. Кап. И в какой-то момент лоб будто раскалывается изнутри, и вода уже льётся прямо в голову, заполняя её медленно, холодно, вытесняя мысли. Кап. Его тошнит от журчания воды над ухом. Куоритч помнит трубу на пятьдесят метров. Ширина ровно по плечи взрослому мужчине. Воздушный карман наверху — едва ли пару сантиметров. Винтовка лежит на груди, как у покойника, и всё, что остаётся, — это ползти, помогая себе ногами и плечами по илистым стенкам. В трубе темно. Только узкая полоска света далеко впереди разрывается и расплывается в этой зеленоватой воде. Где-то в горле всегда стоит тошнота, хоть он ничего и не ел, и паника. Отвратительная паника, что он сейчас тут застрянет, задохнётся и умрёт. Инструктор сказал, что доставать их не станут. Он слышит своё дыхание. Слишком громкое. Слишком частое. Кажется, что кислорода не хватает, хотя его объективно достаточно. Тело хочет дёрнуться. Рвануться. Запаниковать. Но нельзя. И сейчас нельзя. Мозг на пару секунд его тормошит, чтобы сглотнуть дождевую воду. Ещё помнит бряцанье чужого ремня и тихое, почти масляное журчание молнии штанов. «Расслабься, солдат». И вода снова падает на лоб. Кап. Кап. Кап. Куоритч дёргается в настоящем, почти просыпаясь, но сон не отпускает, как же болела голова. А Пандоре было мало. Она хотела ещё. Ещё этого мира, который был ей так чужд. Куоритч почувствовал злость. Она поднялась изнутри и на секунду даже перебила жар лихорадки. — Убирайся, — как же больно проталкивать слова через сухое горло, — из моей головы.