Кому это было нужно

И снова у него поднялась температура. Это можно было считать почти нормальным: регенерация делала своё дело, восстанавливая мышцы и кожу. Но от этого легче не было. Не прям жар, но общая слабость, из-за которой дрожали ноги, если встать. Как же херово, когда приходится валяться больным в лесу, а не в стандартном медблоке. Тварь таскала Куоритча за шкирку, как котёнка, к ручью, чтобы он пил. Первый раз за недостаточную находчивость тварь опустила его головой в ручей и держала тяжёлой лапой, пока он не наглотался воды. Доходчиво, ничего не скажешь. У самого зверя всё заросло как на собаке, кроме крыла, которое всё равно постоянно кровило. Дождь шёл уже вторые сутки. Оставалось только молиться, что раны не начнут гноиться от излишней влажности. Хотя, думая об этом сейчас, Куоритч иногда задумывался, не было ли бы милосерднее, если бы он всё-таки сдох тут, в лесу. Когда он вернётся на базу, его, наверное, ждёт трибунал. Они с тварью кое-как воздвиглись и сделали небольшой марш-бросок, едва ли в полкилометра, до достаточно раскидистого дерева, чтобы то укрыло их от дождя. Тварь, не слушая никаких возражений, подгребла его под собственный бок, накрыв крылом. Ещё и лапы на плечи сложила. Куоритч перебрал весь свой немалый матный арсенал, пока пытался от неё отбиться, но даже по весовой категории отчаянно проигрывал. А когда тварь заснула, возмущаться вообще оказалось бесполезным делом. Вздохнув, Куоритч прикрыл глаза и обнаружил, что в непосредственной близости от чужого вдыхающегося пуза он кое-как отогревается. Хвост, вечно мёрзнувший из-за своего малого объёма, Куоритч обвил вокруг ноги, умостив кончик прямо между бёдер. С ночью, как всегда и бывает, пришла Пандора. Куоритч слышит её уже в своей голове, в твари, что сопит рядом, и в корнях, на которых они лежат. Будь он синим котом, наверняка бы сказал, что это Эйва или что-то такое, но нет, спасибо. Он читал отчёты о планете, и это лишь коллективный разум, как большая сеть мицелия у грибов. Пандора не знала, как ведут себя приличные мицелии, и вновь тыкалась ему в мозг, как настойчивый мотылёк, бьющийся головой о лампочку. Только вот лампочке-то плевать, а Куоритча это долбление прямо в кору мозга начинало раздражать. Его как будто очень настойчиво пытались поиметь по всем органам чувств одновременно, но полковник был приличным человеком и не давал, хоть и знакомы они с чёртовой планетой были достаточно давно. В такие моменты Пандора напоминала Куоритчу мозгоправов на их прошлой базе. Поэтому это ощущение ему и не нравилось. Мозгоправы всегда были до тошноты противными, скользкими людьми, хоть этого будто никто не замечал. Особенно последний так и норовил сунуть руку с аккуратно подпиленными ногтями в твою черепную коробку. Растянуть перед собой гирлянду нейронов, удовлетворённо цокая языком, залезая рукой всё дальше и дальше с миленькой улыбкой: «Расслабьтесь, полковник». И остаётся только надеяться, что всё закончится на пальцах и в него не засунут всю руку по локоть, как в грёбаную тряпичную куклу для дошкольников. И остаётся только вытянуться на койке, ожидая, когда это, блять, закончится. А заканчивается это тогда, когда из его черепа наконец-то всё вытаскивают с притворно встревоженным: «Голубчик, с вами всё хорошо? Вы так побледнели». Куоритч, спохватившись, хмыкает и расслабляет напряжённые мышцы. Сам и не заметил, как опять в этом провалился. Пандора заинтересованно принимает это в её голове, как всегда, когда видит что-то для себя столь чуждое. Куоритч, вновь рискуя провалиться в это состояние между сном и реальностью, встряхивается. — Это типа жертвоприношение, да? Тебе интересно? За закрытыми веками воображение рисует огромную фигуру, с интересом склонившуюся над ними двумя. Одного движения ведь хватит, чтобы убить их щелчком ногтя, как надоедливых комаров. На самом деле и днём это ощущение никуда не девается, но по ночам, в тот уязвимый момент расслабленности перед погружением в сон, оно особенно яркое. Куоритч, потихоньку смирившись с этим, как и со всеми остальными вещами, которые ему не нравились, только закладывает руки под голову. — Чёрт, как твои эти дрочат вообще, если ты всё время смотришь? Полковник ухмыльнулся. У Салли с этим проблем не было — вот четверых детишек настругал. Чтоб у него стругалка отсохла. Пандора притихла. Не отстала — Куоритч не питал иллюзий, — но хоть перестала так откровенно докапываться, ожидая, пока он немного расслабится, чтобы снова тянуться ему в мозги. Как там? Милые девушки, если вас ведут трахать, нет ничего лучшего, чем расслабиться и получать удовольствие? Куоритч выдохнул и вдохнул поглубже. Смысла сопротивляться он и правда особого не видел, когда эта планета всё равно возьмёт своё. — Да смотри. Только не ревнуй, лады? Куоритч был уверен, что Пандора — женщина. Только женщина может быть такой сукой. А если ему всё равно не дадут спать, пока он не поделится чем-то, то почему бы не выбрать самому хоть что-то приятное. А картинка почти стоит перед глазами. В шатре душно и тепло. Струйки душистого дыма уходят к потолку, образуя перевёрнутое полупрозрачное озеро. Варанга лежит на его груди совсем уж миролюбиво, вырисовывая пальцем на его груди какие-то знаки. Хотя Куоритч и знает, что стоит дать малейшую слабину — и этот тонкий пальчик сменится на такой же тонкий, но острый кинжал, и распишет она полковника от груди до паха своими только ей понятными письменами. А потом, наверное, принесёт кровавую жертву. Куоритч чуть поворачивает голову, чтобы потереться носом об кожу из её туго заплетённых мелких косичек. Они, кстати, для того, чтобы их трогать носом, просто идеальны, как будто для этого и задумывались. Интересно, если бы он сказал это вслух, Варанг бы, как нормальная женщина, придушила его его же косой за то, что он портит романтический момент, или как очень странная женщина согласилась бы? Лежат они вдвоём, и в этой тонкой, наскоро возведённой палатке почему-то всё кажется тихим, словно они в пустыне, и не разбит этот лагерь дикарей посередине базы. Варанг рассказывает что-то своим на диво певучим голосом, а Куоритч почему-то чувствует себя обязанным её слушать. Вот ведь. Даже у инопланетных котов такая тяжёлая мужская доля. Куоритч слушает. Только вздыхает, когда каша из иных, чужих слов оказывается совсем уж неразборчивой. — Медленнее, детка. Варанг хмурится на него и по-звериному ворчит за то, что он ещё не знает их язык настолько, чтобы до конца понять, что она говорит, и злится чуть-чуть на себя, потому что сама не знает столько английских слов, чтобы хоть как-то объясниться. Но на него всё равно сильнее. С разочарованным вздохом подползает ему под руку, устраиваясь поудобнее, будто обиделась за то, что он не понял всего с первого раза. Куоритч ведёт пальцами по её позвоночнику. Никогда-то он вроде на кости не бросался. А Варанг была не стройной, а откровенно тощей. Эти серые коты были вообще ниже и более тощие, чем обычные синие поселенцы лесов. Когда Варанг к нему прижимается, он чувствует почти всё: от острых коленей и локтей до бедренных выпирающих костей. Если её племя останется на базе, надо думать об усиленных пайках, как для людей, которые пережили плен или долгосрочный рейд… Варанга, заметив, что он совсем уж задумался о своём, тянет свою косу к нему. И ему бы взвиться. Отбросить с себя её тёплое тело, обнажить клыки, зашипеть на их манер: «Даже не смей пихать в меня эту штуку». Ведь только так поймут, что трогать его нельзя. Но в палатке было тепло и пахло какими-то сгораемыми травами, а желудок наливался теплом похлёбки, которую ему налили у костра. Так что он просто чуть ведёт плечами, чтобы Варанг легла поудобнее на грудь, не давая затечь плечу. И станет проще понимать чужие слова, когда перед глазами стоит картинка. Дышать одними лёгкими и стучать одним сердцем можно относительно сносно, даже когда делаешь это в унисон. Куоритч слушает заново чужую историю, прикрыв глаза. О том, как много икранов было в племени. Целыми табунами они ходили по разноцветным равнинам, и раз в три оборота планеты садилось племя на самых лучших и выхолощенных, беря молодняк под уздцы, везя торговаться с иными племенами. Разноцветные твари сливаются в один огромный табун, раскрашивая землю и небо. О том, как Варанг сама, ещё нескладным детёнышем, бежала среди них, не боясь, что её задавят или убьют. Она, не боясь, подныривала под животы зверей, а те не боялись открывать эти самые уязвимые места. О том, как она выкармливала найденного детёныша, слабого и странной помеси, от которого отказался табун и которого почти заклевали до смерти. Никто не думал, что он выживет, вскормленный её собственной кровью. Только жизнью можно откупиться за жизнь, и срезала она все свои короткие косички с цветными бусинами, на три узла их завязала, бросая в огонь. Смешала кровь собственную с тёплой подслащённой водой, выпаивая почти холодную мелкую тварь до самого рассвета. Заплатила цену за странного детёныша. Теперь её детёныша. О том, как она, уже нескладный подросток, с лёгкостью вскакивает на спину зверя, управляя тем лишь косой и своими бёдрами. Ей не нужны даже уздечки. Лишь почувствовать сильного зверя под собой, рассекая небо. А потом была вспышка боли. Боли такой застарелой, но никуда не девшейся, что у Куоритча заскрежетали клыки даже просто через связь. Варанг провела короткими ногтями по его груди, продолжая рассказывать уже глухо и тихо, лишая голос той певучей мечтательности. И о большом огне, прошедшем внезапно по земле. Как всё заволокло вдруг серым и чёрным, а небо было не увидеть. О том, как больно дышать чёрными лёгкими, опалёнными этой обжигающей чернотой, о том, как растения стоило тронуть — рассыпались в труху. О таком жаре, от которого потрескалась и глиняная посуда, и даже камни. О том, как отправили они всех выживших всадников на лучших икранах по двое на все четыре стороны света, чтобы просить о помощи другие племена. Чтобы дали они кусок своей земли и дали зажечь огонь от собственного костра, а уж они найдут, чем расплатиться, пусть и мало их теперь. Но каждый воин возвращался ни с чем. Они прокляты. И будут прокляты те племена, которые дадут приют проклятым. Принесут за собой они лишь огонь и смерть. И даже сейчас чувствует Куоритч на языке чужую, горящую, как пепел, обиду. За что же им было всё это? А потом — ярость. Ярость, заслоняющая мир белой пеленой. Чтобы проклятие было правдой. Чтобы они правда несли всем лишь огонь и разрушение. Чтобы все передохли. Чтобы все пожалели. Чтобы вот так же взвыли. Взвыли, покаявшись даже в том, в чём не были виноваты. За что? Куоритч проморгался, вспоминая, что он до сих пор лежит в промокшей пещере. И правда, Эйва, или как там тебя. За что? — За что. Слова прозвучали глухо, без злости. Скорее с усталой насмешкой. Он с задумчивостью глядел на неровный свод пещеры. Тварь нервно вздрагивала во сне. Пандора не ответила. Конечно, не ответила, потому что это грёбаный языческий божок, придуманный группой аборигенов. И он — выходец с планеты убеждённых атеистов. Все, чему они молятся, — это собственному банковскому счёту, чтобы хватило придуманных виртуальных цифр на еду и жильё в этом месяце. Потому что иначе отступят со всех сторон, обтреплют, общиплют, присвоят тебя себе, твою тонкую, слабую перед дробовиком в рыло шкурку. А наиграются, натискаются — да и выпустят кишки всем чёрным хирургом на радость. Не отличаются всё-таки миры. Форма — да, но содержание — никогда. Всегда есть те, кому выгодно или просто забавно, и есть лохи, которые на это ведутся. Куоритч тихо вдохнул, переворачиваясь под лапой твари. Он чуть сдвинулся, насколько позволяли рёбра. Крыло твари соскользнуло, снова накрыв его бок. Тепло. Чужое, тяжёлое, но сейчас почти необходимое. А он, интересно, кретин, которому наплели о том, что он нужен, хоть сколько-то нужен родине, или как раз врун, наплёвший лохам всякой чепухи? Вспоминались собственные слова. Те самые — спокойные, выверенные, сказанные без давления, без угроз, почти с уважением. Он ведь не ломал их. Не гнал в угол. Он разговаривал. Объяснял. Давал выбор. «У вас будет земля». Простая фраза. Чистая. Почти честная. И в тот момент он действительно в неё верил — не как идиот, а как человек, привыкший мыслить категориями операций, ресурсов и допустимых потерь. Он говорил ей о том, что у неё будут свои земли. Не иссушённая пустыня, где ничего не растёт, а её плодородная земля. Он даже не лгал — людям ничего не стоило отдать кусок земли того захваченного племени воды, или как там они его называют. Куоритч выдохнул медленно, чувствуя, как отзываются рёбра, и уставился в темноту, будто там можно было найти хоть какое-то оправдание. «Я же не врал», — мысль мелькнула почти автоматически, по старой привычке. Возможность ведь была. Ресурсы — тоже. Если бы захотели, могли бы дать им землю. Могли бы устроить всё так, как он и сказал. В этом смысле это не ложь. Это условие. Вероятность. Потенциал. Вот только Куоритч слишком хорошо знал, как это работает дальше. Если бы всё выгорело, они бы даже их не обманули. Отдали бы пару квадратов, свели аборигенов до жизни в местной резервации, и те были бы довольны. Тощие, вечно голодные, не имеющие дома, они бы прыгали от счастья уже от такого. Но не выгорело. Не вышло. И теперь что от этого племени осталось? Пару десятков? Как только нужда в «союзниках» исчезает, исчезает и интерес к их судьбе. Сначала обещания откладываются. Потом корректируются. Потом забываются. И в какой-то момент это уже не предательство — это просто новая реальность, к которой им предлагают «адаптироваться». А если не получится — значит, не повезло. Ничего личного. Естественный отбор. И что поделать, если он твердит вам вымереть? Куоритч прикрыл глаза, и перед внутренним взглядом слишком чётко всплыла Варанг. Как она слушает. Как смотрит на него внимательно, без этой человеческой привычки сразу искать подвох. Как запоминает каждое слово, как восхищённая девчонка. И как принимает его всерьёз. Не как переговорщика. Не как врага. А как человека, который сказал что-то важное. И он тогда не почувствовал ни малейшего укола. Куоритч просто говорил так, как должен был говорить. Как учили на уроках переговоров с террористами и преступными группировками. А у него никогда не было роскоши позволить себе такие сомнения. Он тихо усмехнулся, почти беззвучно, и эта усмешка осталась где-то внутри. Да, это племя пепла — дети по сравнению с человечеством. Обычные наивные дети по сравнению с огромной военной машиной. Удобно. Очень удобно, ничего не скажешь. А полковник Куоритч лгуном оказался. Лгун он обыкновенный, пообещавший детишкам конфетки за то, что они пойдут с ним к машине посмотреть на игрушки. Чёртов лгун. — Чёртов лгун. И снова ему никто не ответил.