Часть 2

Она подняла голову. И увидела. Лунный свет, на мгновение пробившийся из-за облака, упал на его лицо, и Рируми показалось, что сама смерть решила явить ей свой истинный лик перед тем, как забрать. Это лицо было болезненно-бледным, почти синеватым в холодном сиянии — кожа, не знающая солнечного света вот уже много десятилетий. Но страшнее бледности были шрамы. Грубые, рваные следы от оспы покрывали его щеки, лоб, подбородок, словно кто-то безжалостный вырезал на этом лице причудливый, уродливый узор. В полумраке ямки от шрамов казались черными провалами, делая его лицо похожим на маску, за которой не могло скрываться ничего человеческого. Его глаза... Боже, его глаза. Темные, глубокие, почти черные, они смотрели на нее без капли того, что она привыкла называть жизнью. В них не было злобы, не было голода, не было даже скуки. В них была пустота. Пустота древнего колодца, на дне которого шевелилось что-то тяжелое, древнее и бесконечно уставшее от собственного существования. Этот взгляд не просто смотрел — он проникал внутрь, ощупывал ее душу холодными, липкими пальцами. Черные волосы, длинные и нечесаные, спадали на его лицо неровными прядями, обрамляя эти страшные шрамы и провалы глаз. Губы его были плотно сжаты в тонкую линию, не выражающую ровным счетом ничего. Он стоял перед ней — высокий, худой, неестественно неподвижный, словно изваяние, вырезанное из кости и мрака. От него не исходило тепла. Вообще. Казалось, даже воздух вокруг него замерзал, становясь тяжелым, как перед грозой. Сердце Рируми дернулось, пропустило удар, а затем бешено заколотилось где-то в горле. Мир перед глазами поплыл. Ужас был таким острым, таким всепоглощающим, что сознание не выдержало. Оно просто отключилось, нырнув в спасительную темноту, прочь от этого лица, от этих глаз, от этого безмолвного кошмара. --- Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала пришел запах — сырое дерево, пыль, затхлость. Потом ощущение — под щекой что-то твердое и холодное. Пол. Рируми с трудом разлепила веки. Голова гудела, в висках стучала кровь. Она лежала на боку на грязном деревянном полу какой-то пустой комнаты. Комната была маленькой, тесной, с заколоченным окном, через щели в досках пробивались слабые лучи дневного света. Дневного! Значит, она проспала всю ночь. Или не одну. С трудом приподнявшись на локтях, она обвела взглядом помещение. Никого. Пусто. Только пыль танцует в тонких полосках света. И тут ее взгляд упал на пол, прямо перед собой. Там стояла миска. Простая глиняная миска, полная серой, разварившейся каши. Рядом лежала деревянная ложка. Пар уже не шел — еда остыла давно. Рируми уставилась на миску, и в ее голове, все еще затуманенной ужасом, пульсировал один-единственный вопрос. Один короткий вопрос, который никак не укладывался в реальности происходящего. Зачем? Зачем кормить ту, кого принесли на съедение? Зачем поить водой пленника, приговоренного к смерти? Зачем демону, с лицом, покрытым шрамами, и глазами бездны, приносить еду дрожащей девушке? Она не находила ответа. Но руки сами потянулись к миске. Инстинкт выживания, такой сильный в шестнадцать лет, пересилил паралич воли. Она не ела со вчерашнего дня. С того самого момента, как ее продали. Каша была безвкусной, пресной. Рируми ела медленно, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая, что дверь сейчас распахнется и явится либо прекрасная, жуткая женщина, либо он. Но никто не приходил. Только тишина и полоски дневного света. --- Он приходил не каждый день. Но часто. Она научилась узнавать его шаги. Тяжелые, медленные, уверенные. Дверь открывалась бесшумно, и он просто стоял на пороге. Смотрел. Первое время Рируми вжималась в угол, закрывала глаза, молилась всем богам, которых знала, чтобы он исчез. Но он не исчезал. Он стоял и смотрел. Минуту. Две. Пять. Изучал. Словно она была странным насекомым, залетевшим в его мрачный мир. Иногда он подходил ближе. Садился на корточки напротив, и она чувствовала на своем лице этот тяжелый, пустой взгляд, блуждающий по чертам, по волосам, по дрожащим рукам. Он рассматривал ее, как рассматривают диковинную вещь, не понимая ее назначения. А потом однажды он заговорил. — Странная ты, — его голос был низким и хриплым, словно давно не использовался по назначению. — Другие на твоем месте или умерли бы от страха, или сошли с ума. Или пытались бежать, пока я не смотрел. А ты просто сидишь. Она молчала. Не могла говорить. Язык прилипал к небу. Он усмехнулся, криво и невесело. — Умэ, сестра моя, думает, что мне нужна игрушка, чтобы развеять скуку. — Он помолчал, глядя куда-то сквозь стену. — А я смотрю на тебя и вижу... что-то другое. Сам не знаю что. Так начались его разговоры. Он приходил и говорил. Рассказывал о том, как ненавидит этот район, этих людей, эту вонь. О том, как устал от вечности, в которой нет ничего, кроме охоты, битв и бесконечной заботы о сестре. — Она думает, что я не замечаю, — говорил он как-то вечером, глядя в пол. — Как она каждый раз смотрит на свое отражение. Как ненавидит шрамы. Мои. Не свои. Ей кажется, что из-за них на меня смотрят с презрением. А мне все равно. Давно все равно. Рируми слушала. Не отвечала. Просто слушала. И постепенно ужас в ее глазах сменялся чем-то другим. Не пониманием — до понимания было далеко. Но... сочувствием? Жалостью? К демону? Это казалось невозможным, но это было так. Он рассказывал про прошлую жизнь, про Умэ, про то, как они стали теми, кем стали. Говорил отрывисто, сухо, без жалости к себе. Просто констатировал факты. И каждый раз, закончив, снова смотрел на нее, словно ждал чего-то. Слова? Она не могла дать ему слов. Она давала ему тишину. --- Прошло, наверное, несколько недель. Рируми перестала вздрагивать при звуке его шагов. Она научилась сидеть неподвижно, пока он говорит. Научилась смотреть в ответ, не отводя глаз, встречая этот пустой, тяжелый взгляд без истерики. Она все еще боялась. Но к страху примешалось что-то еще. Любопытство? Нет. Скорее, странная связь, рожденная в тишине этой темницы. В тот вечер луна снова была полной. Ее свет пробивался сквозь щели заколоченного окна, рисуя на полу бледные полосы. Дверь открылась. Он вошел, как всегда, бесшумно. Но в этот раз не остановился на пороге. Не сел напротив, как обычно. Он медленно прошел через комнату, и Рируми, сидящая у стены, замерла, чувствуя, как напряжение снова скручивает живот. Гютаро опустился перед ней на колени. Медленно, очень медленно, словно давая ей время отшатнуться, он наклонился вперед и опустил голову ей на колени. Тяжелая, горячая, нечеловеческая тяжесть. Она чувствовала жесткость его волос, жар его тела сквозь ткань кимоно. Он закрыл глаза. В комнате повисла звенящая тишина. Рируми не дышала. Ее руки замерли в воздухе, не зная, куда деться. А затем раздался его голос. Тихий, глухой, приказной. — Пой. Одно слово. Приказ, не терпящий возражений. Рируми открыла рот. Горло перехватило спазмом. Она не произносила ни слова неделями. Она забыла звук собственного голоса. Но он ждал. Она чувствовала это. И тогда, повинуясь не страху, а чему-то другому, что родилось в ней за эти недели, она запела. Голос сорвался, задрожал, сбился на первой же ноте. Но она продолжила. Тихую, древнюю колыбельную, которую когда-то пела ей мать. Про луну. Про серебряный свет, что льется с небес, укрывая спящий мир своим покрывалом. Про сны, что приходят к тем, кто верит в чудеса. Слезы текли по ее щекам. Она не понимала, почему плачет. От страха? От жалости? От невозможности происходящего? Голос ее, дрожащий и тонкий, наполнял тесную комнату, смешиваясь с лунным светом. Гютаро не шевелился. Он лежал у нее на коленях с закрытыми глазами, слушая эту хрупкую, надломленную мелодию. И впервые за многие десятилетия в его пустой, выжженной груди что-то дрогнуло. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Он слушал песню про луну. И ему казалось, что он снова чувствует холодный ветер той ночи, когда все пошло прахом, и теплоту маленькой ладошки Умэ в своей руке. Она допела. Последняя нота растаяла в воздухе. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной. Гютаро медленно открыл глаза. Он не поднял головы. Он просто сказал, глядя в пол: — Еще. И она запела снова. Продолжение следует