Часть 4

Следующие ночи стали для Рируми почти спокойными. Почти. Гютаро приходил. Не каждую ночь, но часто. И каждый раз приносил что-то. Сначала старую, но чистую подстилку для сна, бросил у двери, не глядя. Потом книгу с потрепанными страницами. Потом маленькое зеркальце в треснувшей оправе. Простые вещи, почти мусор для демона, но для нее — целое сокровище, разгоняющее бесконечное одиночество. Он садился в углу и молчал. Иногда говорил — отрывисто, сухо. Рассказывал о патрулях истребителей, о приказах Мудзана, о глупости низших демонов. Она слушала. И постепенно перестала вздрагивать, когда он приближался. Перестала замирать, когда его тень падала на нее. Она даже начала засыпать, зная, что он где-то рядом. --- В ту ночь луна была особенно яркой. Рируми сидела на подстилке, перелистывая страницы книги, когда услышала голоса. Не на чердаке — где-то внизу, в главном доме. Гютаро стоял перед Даки в одной из внутренних комнат. Сестра, прекрасная и ядовитая, как всегда, улыбалась. — Ну как? — голос ее сочился сладким любопытством. — Развлекся? Она была вкусной? Гютаро молчал. Даки прищурилась, вглядываясь в лицо брата. Что-то в его молчании насторожило ее. Улыбка сползла с губ. — Ты... ты ведь убил ее, да? Съел? — тишина была ей ответом. — Гютаро. Она шагнула к нему. В глазах ее зажглось непонимание, быстро перерастающее в гнев. — Ты оставил ее в живых? — голос Даки взлетел до визгливых нот. — Эту человечку? Эту грязную, никчемную девку, которую тебе принесли на ужин? Гютаро смотрел на нее. Молча. Пусто. — Ты идиот! — закричала Даки, и оби на ее поясе зашевелились, реагируя на ярость хозяйки. — Ты думаешь, она правда хочет быть с тобой? Думаешь, ей не противно? Посмотри на себя! Она ткнула пальцем в его лицо, в шрамы, покрывающие щеки. — Ты монстр! И внутри, и снаружи! Люди не могут любить таких, как мы! Они боятся! Они предают! Они гнилые до самой сердцевины! Она просто использует тебя, чтобы выжить! Ждет момента, чтобы сбежать или прирезать тебя во сне! Каждое слово вонзалось в Гютаро острее любого клинка. Он стоял неподвижно, но внутри него рушились те хрупкие стены, которые он начал возводить. Та крошечная искра надежды, что затеплилась в груди, сейчас задыхалась под градом сестринской ярости. Даки перевела дыхание, глядя на его каменное лицо. Вдруг она усмехнулась — зло, жестоко. — Не веришь? Сам проверь. Иди к ней. Сделай то, что захочет любой мужчина. И посмотри в ее глаза. Увидишь там отвращение. Увидишь страх. Увидишь правду. Гютаро дернулся, словно от пощечины. В его пустых глазах впервые за долгое время вспыхнуло что-то живое. Злость. Отчаяние. Глубокая, темная боль, которую он носил в себе столетиями. Он развернулся и вышел. --- Дверь на чердак распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Рируми вскинула голову, и сердце ее пропустило удар. Это был не тот Гютаро, который приносил ей книги и сидел в углу, глядя на луну. Это был демон. Настоящий демон Высшей Луны. Глаза его горели темным огнем, лицо искажала гримаса боли и ярости. Он пересек комнату в три шага, и прежде чем она успела вдохнуть, его пальцы сомкнулись на ее запястьях. Рванул вверх, заставляя подняться с подстилки. — Гю... — пискнула она, но он заглушил ее голос своим рычанием. — Смотри на меня, — прошипел он, приблизив свое лицо к ее. Шрамы казались черными провалами в лунном свете. — Смотри в глаза тому, кто тебя приютил. Кто приносил тебе еду. Кто думал... — он осекся, сжав челюсти до хруста. В ее глазах он увидел страх. Настоящий, животный страх. Тот самый, который предсказывала Даки. И это сломало в нем последнюю преграду. — Ты такая же, — выдохнул он, и в голосе его звучала такая боль, что Рируми захотелось закрыть уши. — Такая же, как все. Он швырнул ее на подстилку. То, что произошло дальше, было жестоко и быстро. Гютаро не был нежен — он не умел быть нежным. Он был груб, стремителен и безжалостен, как и подобает демону. Его пальцы сдирали с нее кимоно, не заботясь о ткани. Его тело, горячее, сильное, нечеловеческое, нависало сверху, прижимая к полу. Рируми не кричала. Крик застрял в горле, превратившись в сдавленные всхлипы. Слезы текли по вискам, затекая в уши. Она смотрела в потолок, на лунные блики, и пыталась улететь туда, в этот холодный серебряный свет, подальше от того, что происходило здесь. — Посмотри на меня, — требовал он, грубо поворачивая ее лицо к себе. — Смотри, какое я чудовище. Запоминай. Он двигался резко, причиняя боль. Каждый толчок отдавался дрожью во всем теле. — Я ужасен, — выдыхал он ей в лицо, и в голосе его не было торжества — только черное, выжженное отчаяние. — Я отвратителен. Моя душа сгнила сотни лет назад. И ты... ты тоже боишься. Рируми закусила губу до крови, чтобы не закричать. Она не отводила взгляда — не потому что не боялась, а потому что в его глазах, в этой пучине боли, она вдруг увидела не монстра. Она увидела мальчика, которого когда-то давно выгнали из деревни из-за шрамов. Мальчика, который хватал Умэ за руку и бежал, спасая ее от жестокого мира. Мальчика, который никогда не знал, что такое быть нужным просто так. А он все говорил и говорил, вбивая слова в нее вместе с каждым движением: — Никому не нужен такой, как я. Никогда не был нужен. И ты... ты не нужна мне. Ты просто вещь. Просто игрушка. Просто... Он не договорил. Конвульсия прошла по его телу, и он замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в ее плечо. Несколько мгновений они лежали так. Потом он отстранился. Рируми осталась лежать на подстилке, голая, в синяках, с мокрым от слез лицом. Тело саднило, душа разрывалась между ужасом и чем-то еще, чему она не могла подобрать названия. Гютаро поднялся. Он стоял к ней спиной, и даже со спины было видно, как напряжены его плечи. Как сжаты кулаки. Как опущена голова — в отчаянии, в стыде, в окончательном, бесповоротном приговоре самому себе. Она права. Даки права. Я чудовище. И только что доказал это. Он сделал шаг к двери. Второй. И тогда он услышал за спиной шорох. Рируми, превозмогая боль в каждой мышце, поднялась с подстилки. Ноги дрожали, подкашивались. Она сделала шаг. Второй. Холодный воздух чердака обжигал кожу, но она не чувствовала ничего, кроме одного-единственного желания, которое было сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего на свете. Ее руки сомкнулись на его талии. Она прижалась щекой к его спине — холодной, жесткой спине демона, только что сделавшего ей больно. Прижалась и замерла. Гютаро остановился. Весь мир остановился. Тишина. Только ее дыхание — теплое, прерывистое, живое — касалось его лопаток. Только ее руки — слабые, дрожащие, но не отпускающие — сжимались на его одежде. Он не смел повернуться. Не смел дышать. Не смел верить. Она не сказала ни слова. Только прижималась к нему всем телом, дрожащим, израненным, измученным. И в этом молчаливом объятии было больше слов, чем он слышал за всю свою бесконечную жизнь. Не уходи. Она уже говорила это однажды. Тогда он поверил. Потом перестал. А теперь... Гютаро медленно, с хрустом в шее, повернул голову. Он не видел ее лица — только белые волосы, разметавшиеся по его спине, только тонкие руки, обхватившие его. Но он чувствовал. Чувствовал, как бьется ее сердце — часто, испуганно, но не отталкивающе. Чувствовал, как слезы с ее щек впитываются в ткань его одежды. Осознание пришло не сразу. Оно накатывало волнами, смывая вековую грязь с его израненной души. Она не отвернулась. Я сделал ей больно. Я был чудовищем. Я подтвердил все, что говорила Даки. Я дал ей тысячу причин ненавидеть меня, бояться меня, бежать от меня. А она обняла. Меня. Грудь Гютаро сдавило так, словно его сердце, сотни лет бывшее куском льда, вдруг попыталось снова забиться. Это было больно. Невыносимо больно. И в то же время... Он медленно, боясь спугнуть это наваждение, положил свою ладонь поверх ее рук. Большую, жесткую, холодную — на маленькие, дрожащие, теплые. — Почему? — хрипло выдохнул он в тишину. Ответа не было. Только ее руки сжались крепче. Только щека сильнее прижалась к его спине. Луна за окном смотрела на них, серебряным светом омывая две фигуры — израненного демона и сломленную девушку, сплетенные в объятии, которому не было названия в этом жестоком мире.