Акт II. Глава 13

Ноэлль, неловко переступая с ноги на ногу, осматривала пустую площадь фонтана Люсин и такие же пустые, темные каналы для проходивших здесь днем аквабусов. Идти пешком ей совсем не хотелось, так что вопрос о транспорте возник сам собой несмотря на страх: — Госпожа Арлекино... — нерешительно подала голос Ноэлль, — А... как мы будем добираться до приюта? До города… — девушка показала пальцем в сторону ночных огней, — далековато, а ехать, вроде, и не на чем... — закончила она, оглядевшись, будто сомневаясь – не упустили ли её глаза чего – нибудь важного. Стоявший рядом Тарталья лишь слегка улыбнулся, не обратив на Предвестника ни малейшего внимания. Он лишь перебирал колоду карт – с тихим, сухим шелестом виртуозно тасовал её между пальцами. Аякс прекрасно знал, что сейчас произойдет, потому и не подавал виду. Арлекино – не стала отвечать на вопросы Двенадцатой. Она только замерла, закрыв глаза, и, со стороны её бледных губ сорвался едва слышимый вздох. Картина перед глазами Ноэлль не закружилась и не пошла «трещинами», нет… Она просто... сменилась. Ни звука, ни дуновения ветра – ни малейшего ощущения «неправильности» происходящего. Девушка посмотрела вниз, не веря собственным глазам – под её ногами оказался тот же самый пол, который она уже видела буквально сегодня утром. Она огляделась – те же стены, та же картина с Алой луной, тот же испуганный гигантский паук в углу… Они втроем стояли посреди знакомого кабинета в Доме Очага, аккурат в тени от света ночной луны. Напротив, за столом, сидел Лини, положив голову на сложенные руки – он сладко дремал, несмотря на появление человеческой фигуры в помещении. Рядом с его черным цилиндром, лежавшим неподалеку от его трости, сидел черный кот, что был прогнан фокусником этим утром. От резкого прилива воздуха и звона металла белой накидки Перуэр, кот тут же навострил уши, открыл желтые глаза и потянулся. Следом зашевелился и Лини: он вздрогнул, поднял заспанное лицо, моргнул, и тут же выпрямился, мгновенно вернувшись в реальность. — О, Перуэр… — сказал он тихо, и опустил руку в карман пиджака, достав оттуда четыре небольшие, прямоугольные коробочки из полированного алюминия, обитые по краям латунью. На корпусе всех четырех коробочек было выбито клеймо завода – производителя. КБ «СнежКристалл». Он аккуратно положил их на край стола перед Арлекино. — Новая разработка из Нод – Края, — сказал Лини с необычной для него серьезностью в голосе, — Совсем недавно приехала. Просили передать лично тебе. Парень тяжело поднялся со стула, подхватил со стола черного кота, и, прижав его к груди, взял в правую руку трость. — Пойдем, Аякс — сказал он Тарталье не оборачиваясь, — Обсудим завтрашний день. Предвестник – спрятал карты и пошел следом. Звук тяжелой поступи Лини – отчетливый, вбивающийся в пол глухой стук деревянной трости, гулко разнесся по коридору и медленно затих за прикрытой им дверью. Тишина в кабинете после ухода Лини стала, фактически, осязаемой. Ноэлль замерла у стены, не зная, можно ли ей сделать лишний шаг. Бесшумный прыжок сквозь пространство навсегда остался в её памяти – девушка считала, что подобного чувства ей никогда не познать, но её нынешняя реальность внесла свои коррективы. Арлекино подошла к столу. Движения её стали медленнее – на бледном лице проступила копившаяся часами усталость. Сняв накидку, она небрежно бросила её на спинку кресла, оставшись в одном лишь расстегнутом фраке. Раздался звук – щелкнул выключатель, и настольная лампа залила комнату мягким, слабым светом. Черные когти Перуэр аккуратно подцепили одну из полированных коробочек. Арлекино смотрела на латунные грани с привычным для неё застарелым скепсисом. Сколько именитых инженеров до этого клялись заглушить проклятие Глаза Порчи – и каждый раз всё заканчивалось очередной грудой бесполезного хлама. Но сейчас… сейчас ситуация была иной. За внешне спокойным лицом скрывалась упрямая надежда, не покидавшая её все эти долгие годы: может на этот раз решение всё – таки нашлось? Крышка коробочки открылась, и на темное дерево легли два крошечных, белоснежных наушника. Арлекино подвинула их к краю стола и подняла взгляд на Ноэлль. Короткий кивок в сторону Двенадцатой указал сначала – на диван, а затем – на уши. Девушка боязно подобрала наушники, и села ближе к самому краю. Нашла кнопку на корпусе. И тут же отрезанный от всякого шума мир зашипел в голове Соппортато звуком встроенных микрофонов. Арлекино сцепила черные пальцы в замок, смотря «коллеге» в глаза и ожидая, пока та начнет разговор. Ноэлль сглотнула, вжавшись в спинку дивана, и заставила себя поднять глаза. — Госпожа Арлекино... Я... простите меня. Я виновата. Вы приказали мне оставаться в приюте, а я... я нарушила приказ. И всё то, что произошло в Мермонии... Извините пожалуйста… — Открой глаза, Ноэлль. И перестань трястись, словно приговоренная к эшафоту, — раздались совершенно нормальные слова из динамиков наушников. — Ваш голос… — только и смогла сказать девушка, совершенно забыв о своих извинениях, — Он... нормальный. Я слышу вас. Перуэр замерла от неверия. — Повтори, — негромко произнесла она. Из динамиков снова раздался её настоящий, чистый, ровный и бесконечно глубокий голос, начисто лишенный всяческих проклятий. — В поезде... в поезде вы сказали, что не можете нормально говорить, — послушно повторила она, заикаясь от волнения. — А сейчас я не слышу от вас никаких угроз, поэтому я и решилась об этом сказать. Арлекино медленно опустила руки на стол с таким видом, будто с её плеч упала вековая скала. Она выглядела так, словно во второй раз избавила этот мир от прошлой директрисы приюта: Крукабены. Почти столетие её голос был её собственной тюрьмой, заставляя людей седеть от страха, и вот наконец – её услышали снова. Ноэлль, удивленная этой переменой, почувствовала, как её природное любопытство пересиливает остатки страха. Она потянулась к правому уху, и, под предостерегающим взглядом Арлекино, слегка вытащила один наушник. Голову Предвестника снова заполонил этот чудовищный рык, обещавший девушке… впрочем, неважно, что именно услышала Ноэлль в этот раз. Главное то, что она увидела: невозможный по её мнению диссонанс, ведь движения губ Арлекино ни на йоту не совпадали с тем, что она говорит. Судорожно надев наушник обратно, Ноэлль ожидала реакции за подобную, как ей показалось, дерзость – Арлекино внимательно на неё смотрела, что и заставило девушку снова отвести взгляд. — Любопытство – полезное качество, спору нет, — наконец произнесла Четвертая. — Но иногда оно приводит к… очень нехорошим последствиям. Надеюсь, твой пытливый ум удовлетворен, и мне не придется объяснять, почему тебе не стоит вынимать второй? — Д-да... Простите, госпожа Арлекино, — пролепетала Ноэлль в ответ, увидев, как её «коллега» встала из – за стола. Подойдя к террариуму, она открыла крышку и позволила пауку сесть на свою руку. Ноэлль показалось, что сейчас, именно в эту секунду, она окончательно потеряет сознание – причина, по которой она ещё утром, в ужасе вылетела из этого кабинета оказывалась всё ближе к ней. — Подставь руки, — спокойно приказала Перуэр, встав к «коллеге» в упор. — Что… — Руки, Ноэлль. Сейчас он не должен кусаться. Не смея ослушаться, Двенадцатая вытянула вперед трясущиеся ладони. Тяжелое, мохнатое и пугающе теплое тело паука опустилось ей на пальцы. Ноэлль замерла, парализованная ужасом. И страх её был двойным: она до смерти боялась пауков, но еще больше она боялась, что сейчас её ладони сожмутся, и птицеед превратится в мокрое пятно, стекающее на пол. Она даже дышать перестала, превратившись в каменную статую. — Его зовут Снежок, — уголки губ Арлекино дрогнули в подобии теплой улыбки. Она оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди, и стала наблюдать за Ноэлль. — Дети придумали. Можешь не дрожать, он вполне безобиден. Куда безобиднее тех… людей, — Арлекино не скрывала презрения в голосе, когда произносила эти слова, — С которыми ты уже виделась в Заполярном дворце. Арлекино помолчала, глядя на то, как Ноэлль гипнотизирует паука взглядом. Она посмотрела и ниже, задержавшись на темно-синем атласе корсета, что сейчас откровенно болтался, надетый на белую рубашку Двенадцатой. — Занятная вещица, — прищурилась Перуэр, и в её голосе проскользнули холодные, оценивающие нотки. — Стальные пластины, идеальный крой, золотая нить. Это ведь Марсель – Тодд с Флит Стрит? Расскажи мне – чем ты оплатила эту вещь? — Д-да... Я вчера зашла в мастерскую, там расплатилась чеком. Мне господин Панталоне дал чековую книжку, сказал, что средства неподотчетные, и что тратить их я могу на что угодно! — как можно более уверенным тоном заявила Ноэлль, чувствуя, что сейчас ей расскажут правду об этой книжке, ведь атмосфера в кабинете… уж очень сильно изменилась. Предвестнику показалось даже, что Снежок в её руках замер вместе с ней. Лицо Арлекино превратилось в непроницаемую, ледяную маску презрения. В глазах же – блеснуло такое концентрированное, брезгливое отвращение, что Ноэлль сжала голову в плечи, ожидая новых проклятий в её сторону, несмотря на наушники. — Неподотчетные... — эхом повторила Перуэр, — Я наивно полагала, что в мире больше не осталось людей, которые смогут дать себя обмануть насколько примитивным образом. Похоже… — она промолчала, однако, продолжила, — я ошибалась. Они действительно неподотчетные, это правда. Они неподотчетны перед Царицей, но он не сказал тебе главного: за каждый потраченный грош ты будешь отчитываться лично перед ним. Арлекино шагнула к стеллажу, резким движением вытянула оттуда несколько пугающе толстых папок и с глухим стуком швырнула их на стол перед «коллегой». Паук на её руках испуганно дернул лапками. — Смотри сюда, — её голос потерял всякую изысканную спесь. — Знаешь, что это? Это отчеты. Месячные, квартальные, годовые. Бумаги, которые я, глава внешней разведки, вынуждена лично заполнять и отправлять этому кабинетному чертовому сановнику! В Фатуи есть строгий лимит на набор агентов. Панталоне выделяет бюджет только на тех сирот, которые гарантированно пройдут подготовку и станут солдатами. Она оперлась руками о стол, нависая над папками: — А если ребенок болен? Если он не годен к строевой? Если мне просто нужно накормить лишний десяток ртов, которые я забрала с улиц Фонтейна? Мне приходится выгрызать у нашего многоуважаемого Девятого Предвестника всё, что не проходит по целевым квотам. Он трясется за эти копейки, заставляя меня обосновывать целесообразность жизни этих детей. Ноэлль слушала, слегка приоткрыв рот. Её чековая книжка, лежащая в кармане накидки. Чековая книжка, из которой девушка с удовольствием выписывала бумаги на газировку… на корсет, теперь показалась обжигающе горячей. — Он не дает денег «просто так», Ноэлль, — продолжила Арлекино, и в её нормальном, не искаженном проклятием голосе звучала такая усталая ярость, что она пугала больше криков. — Выписав чек у Тодда, ты добровольно засунула голову в петлю. Панталоне – это ростовщик и скряга, пустивший корни в экономику всего континента. Он выдал тебе эту игрушку, чтобы привязать тебя к себе. Теперь ты его вечная должница. Наш дорогой Тарталья много лет работал на него коллектором, отрабатывая долги. Ты – следующая. Я не знаю, зачем ты ему понадобилась, но просто так он теперь от тебя не отстанет. Ноэлль побледнела. В её голове пронеслись события в Ли Юэ. Она вспомнила подсобку Сян Лин, запах лука и плачущую Янь Фэй… — Я... я же выписала чек на полмиллиона моры! В Ли Юэ! Чтобы помочь одному юристу закрыть кредит перед его же банком... — голос Ноэлль сорвался на писк, но теперь, после того, как правда о книжке вскрылась, она больше не могла молчать – потому и созналась в своих деяниях. Арлекино медленно закрыла глаза, потирая переносицу двумя пальцами. — Полмиллиона. Деньгами Панталоне. За долг перед Панталоне, — сухо резюмировала она. — Потрясающе. Ты не просто надела на себя ошейник, Соппортато. Ты собственноручно застегнула на нем замок и выбросила ключ в океан. Перуэр открыла глаза и посмотрела на Ноэлль с тяжелой, почти сочувствующей насмешкой. — И знаешь, что в этом самое отвратительное? — тихо добавила Арлекино. — Он заставляет нас экономить на сиротах, но на себя он государственных денег не жалеет. Ты хоть понимаешь, почему я вообще оказалась в Мондштадте в тот день, когда наткнулась на тебя? Думаешь, у меня там была стратегическая миссия? — Покупка вина… вроде бы? — неуверенно предположила Предвестник, вспоминая тот самый день. — Я лично поехала в Мондштадт по просьбе нашего «коллеги». Купила на его деньги вагон лучшего алкоголя, который только мог предоставить ваш местный винодел Дилюк. Вагон, полностью оплаченный из той самой казны, в которой, как он говорит, никогда нет денег. Царица же, перед отъездом, сказала мне вслед о поисках… тебя. Вот так ты и оказалась здесь. Арлекино посмотрела на всё – ещё бледное лицо Двенадцатой. На этот раз в её взгляде не было издевки – только констатация факта. Она снова подошла вплотную к дивану. — Выдыхай. А то и правда сейчас сознание потеряешь, — ровно произнесла она и аккуратно подсунула ладони под руки Ноэлль. Снежок послушно перебрался на черные когти своей хозяйки. Ноэлль судорожно выдохнула и прижала опустевшие, дрожащие руки к груди. Страх о того, в какую паутину она попала сковал её гораздо сильнее, чем любое насекомое… — Подумаешь... чеки, подумаешь… долги, — сдавленно выдавила Ноэлль, отчаянно пытаясь вернуть себе остатки потерянной гордости. Она сказала это тем же голосом, каким обычно всегда заступалась за людей. Получилось жалко. Слишком жалко. Щеки предательски полыхнули жаром – сидеть перед Арлекино и чувствовать себя круглой дурой, которую обвели вокруг пальца на полмиллиона, было невыносимо и слишком… стыдно. Девушка упрямо вскинула подбородок, и выпалила первое, за что успела зацепиться её уязвлённая гордость: — Я... я всё отработаю! До последней монеты отдам! Меня, между прочим, никакой работой не испугать! Да и вообще... вы зря думаете, что я какая – то беспомощная трусиха! Вы же сами меня в Мондштадте видели! Она судорожно сглотнула, чувствуя, как под взглядом Перуэр язык начинает заплетаться. Она поняла, какую самоубийственную чушь она несет, но отступать было уже некуда: — Когда я к вам в номер в отеле зашла в тот день... я ведь ни капельки не испугалась! Вот ни на сколько! Я зашла абсолютно спокойно, всё убрала, и мусорное ведро захватила, потому что... потому что спешила очень, да – да! Мне его вынести надо было, вот я быстро и ушла! А вашего взгляда я вообще не боялась! Ни когтей, ни глаз ваших – ничего! Арлекино не перебивала. Она лишь внимательно слушала, запуская паука обратно в террариум и сев обратно за стол. Точно так же, как и Соппортато сейчас – врут и её дети в приюте в первые годы нахождения здесь. Наказывать Ноэлль лишь за то, что она пытается сохранить остатки гордости? В этом не было никакого смысла. Через динамики наушников всё таки раздался голос – ровный, глубокий, лишённый какого – либо потустороннего рыка – прозвучал с убийственно – сухой, почти исследовательской насмешкой: — Не испугалась, говоришь? Она наклонилась ближе, снова посмотрев Ноэлль в глаза: — Мусор вынести спешила? — Да! Спешила! — Похвальная версия. Примерно на таком же уровне лгут пятилетние дети, когда хотят сбежать с тренировок, — на лице Арлекино вновь возникла издевательская улыбка, — Жаль только, что у меня отличная память. Я прекрасно помню белую как мел девчонку с застывшим дыханием, которая схватила пустое железное ведро, едва не выбила им дверь и летела по коридору так, словно за ней неслась вся свора псов Бездны. Ноэлль судорожно открыла рот, чтобы выдать очередное отчаянное «Это не так!», но слова моментально застряли в горле под этим спокойным, видящим насквозь взглядом. Перуэр даже не давила – она просто констатировала факты – не более того. — Но допустим, — негромко продолжила Арлекино, чуть наклонив голову набок. — Допустим на одну секунду, что ты у нас храбрая, гордая и всё на свете умеешь сама. Скажи мне тогда вот что, раз уж ты так отчаянно пытаешься доказать свою полезность: ты хоть раз задумывалась, почему ты вообще до сих пор находишься во дворце? Ноэлль моргнула один раз. Потом второй. Девушка, сбитая с толку резкой сменой направления разговора совершенно не понимала, к чему её ведут: — В смысле?.. Меня... меня пригласили. Контракт дали... — Контракт, — эхом отозвалась Перуэр, и тон её стал куда более тяжелым, деловым и лишенным всяческой иронии. — Скажи мне, что ты сделала за этот неполный месяц. — Ну… я… — судорожно начала Предвестник, но была перебита Перуэр: — Ты сломала замок в комнату Доктора, — начала она, — Тобой была разбита лестница, ведущая в главный дворцовый купол. Весь дворец считал тебя сумасшедшей по причине твоего проживания рядом с костром. Но главное – ты уехала в Сумеру, что и стало тогда для Царицы последним поводом к тому, чтобы тебя выгнать. Ты ещё не знаешь, но в Снежной за сотую долю твоих нелепых выходок людей в тюрьмы сажают. Потому – спрошу ещё раз. Почему ты до сих пор находишься во дворце? Почему на тебе всё ещё надета эта накидка с нашим гербом? Мысли Ноэлль в этот момент встали клином. Царица, конечно, крайне наглядно показала ей своё недовольство… но вот конкретных причин ПОЧЕМУ её оставили – не назвала. Царица говорила об уважении, но вот почему её не выгнали – причин для этого решения Царицы – Ноэлль сейчас найти не могла. Арлекино встала из – за стола, и, неторопливой походкой, прошла вдоль кабинета со сложенными за спиной руками. Затем – повернула голову в сторону «коллеги» и продолжила свой монолог: — Царица собиралась тебя выгнать. В тот вечер, когда ты самовольно вернулась из Сумеру, она уже держала в руках приказ о твоем немедленном расчете. И этот приказ не пошел в дело лишь по одной причине. Нашлись в этой организации четыре человека, кто за тебя заступился. — Заступились?.. За меня? За что? — застыла девушка от непонимания, глядя на Арлекино снизу вверх. — Именно. И сделала это четверка людей, которые в обычной жизни ненавидят друг друга… множество лет. Предвестник подошла ближе и слегка усмехнулась. Усмешкой того, кто прекрасно помнил этот разговор на улице рядом со дворцом: — Наша Царица… заскучала, Ноэлль. Смертельно, невыносимо заскучала за последние годы. Серьезных проблем и врагов у Снежной сейчас нет, а вся её великая государственная машина работает сама по себе – без её участия. Царица устала от вечной серости последних десятилетий и решила… скажем так, она решила себя развлечь. Она задумала эксперимент: «А что будет, если взять абсолютно обычную девицу с Мондштадтской улицы, бросить её в болото с крокодилами – и сделать её Предвестником». Ей не нужна была прислуга – не думай об этом. У неё была Клава, есть штат дворца. Ей нужно было зрелище. — Госпожа Арлекино… — Что? — Царица говорила мне, что для прислуги Архонта во дворце нужны какие – то особые допуски, Клава тоже об этом говорила… — судорожно прошептала Ноэлль, чувствуя подвох в собственных словах. Она цеплялась за последнюю нить в её новом мироздании, что сейчас начинала рваться уж очень похожим образом. — Ты хотя и пробыла администратором дворца совсем недолго, Ноэлль, но кое – что уже должна понимать. Пыль из зала совещаний уходит сама собой, или нет? Царица обеспечивает свой быт самостоятельно, или нет? И главное, Ноэлль. Всегда ли люди говорят тебе правду? Или люди имеют свойство врать и недоговаривать? Последний элемент пазла в голове «Двенадцатой» встал на свое место с громким щелчком. Клава, которой Ноэлль так доверяла, врала ей – просто хотела скинуть на девушку свою работу, отвечая ей тем, что она хочет услышать, и поддерживая веру Ноэлль в собственную незаменимость. Царица… девушке казалось, что они сблизились за этот короткий срок – но что в итоге? Она тоже ей врала. Во всем – от первого, до последнего слова… всё было враньем. Соппортато продолжала слушать свою «коллегу», не смея больше её перебить: — Во дворце нет никаких особых допусков – вся прислуга имеет доступ во все зоны дворца. Ты должна была узнать об этом от юриста Янь Фэй. Почему ты об этом до сих пор не знаешь, Ноэлль? — Я… я не знаю, Госпожа Арлекино! Я взяла не все документы, и ещё Панталоне… Какая же я дура, — ответила «Двенадцатая» с такой горечью в голосе, будто снова вернулась в Мондштадт. Перуэр же – продолжила монолог. — Теперь о причине сохранения твоего места. Когда ты бросила дворец и самовольно умчалась в Сумеру узнавать причины «изгнания» нашего дорогого Зандика из Академии, Царица решила, что её эксперимент провалился. «Девка, испугалась, побежала обратно на родину. Пора заканчивать». Она вызвала нас четверых: меня, Дотторе, Панталоне и Синьору. Она собрала именно тех, кто не переносит друг друга веками, уверенная, что мы в один голос потребуем твоей казни или хотя бы позорного изгнания на мороз. Арлекино подошла обратно к столу, оперлась о столешницу кончиками пальцев и наклонилась чуть ближе: — И знаешь, что произошло? Мы все четверо сказали: «Нет». У каждого из нас были свои причины. Свои личные, циничные расчеты. Но мы все отказались тебя отдавать. — Но... почему? — выдохнула Ноэлль, и голос её дрогнул от искреннего, наивного непонимания. — Вы же... вы же меня едва знали! — Дотторе, — начала перечислять Арлекино, загибая палец, — Включил свою старую, заевшую сто лет назад пластинку про сестру. Он увидел в тебе не Предвестника и не служанку. Ему, в общем то, плевать на титулы. Он увидел живого человека. Ту самую упрямую девчонку из прошлого, которая разбивает лоб о стены, пытается всем помочь и еще не успела сгнить изнутри от нашей имперской циничности. Для него твое появление в лабе было глотком воздуха среди спирта, кристаллов и пепла. Перуэр загнула второй палец: — Синьора. Розалина до сих пор считает Мондштадт и Ордо – Фавониус «гнилой помойкой», погубившей её прошлое. Когда она узнала, что Мондштадтская послушница послала Магистра к черту и выбила ту самую дверь Штаба… Синьора аплодировала стоя. Ей доставляло физическое удовольствие видеть, как ты растоптала их «рыцарскую честь». Она заявила Царице, что девочку с таким характером нельзя отпускать обратно к этим лицемерам. Третий палец: — Панталоне. Наш дорогой Феофан Сергеевич мыслит только прибылью. Он заявил: «Идеальный кадровый актив. Дешевый, исполнительный завхоз, который наведет порядок во дворце и сэкономит бюджет министерства». В этих словах, разумеется, нет и доли правды, но суть от этого – не меняется. Он решил тебя оставить. С какой целью – ты узнаешь от него самого. Арлекино замолчала, глядя Ноэлль прямо в глаза. Пауза затянулась на несколько секунд: — Ну а я... Я узнала от Михаила, как ты в холле отеля «Гёте» встала между ним и пьяным дебоширом. Иностранка. Без Глаза Бога. Без чина. Встала защищать агента Фатуи, наплевав на то, что тебя за это возненавидит весь твой город. Плюс ты сирота. А я сирот на растерзание не отдаю. К тому же я сама тебя нашла, и позволить Царице выгнать тебя, значило бы признать, что моя интуиция ошиблась. Арлекино выпрямилась во весь рост: — Царица от нашего единодушия тогда откровенно опешила. Она стояла в нашем кругу с тем же непониманием, как и ты сейчас. Четверо людей, которые не могут договориться вообще ни о чем, вдруг нашли общий язык на почве… тебя. Вот так я вижу всю эту картину. В кабинете повисла тяжелая, гулкая тишина. Ноэлль сидела, вжавшись в спинку дивана, и чувствовала, как земля под ногами начинает медленно кружиться. Все эти недели она считала себя ничтожеством. Жалкой букашкой, которую терпят из милости, на которую косо смотрят в коридорах и которую вот – вот казнят за очередной её косяк… А оказалось, что четверо людей, годами ненавидящих друг друга, лично за неё вступились – пускай у каждого из них и были на то свои личные, сугубо циничные причины. — Поэтому тебя и не выгнали, — тихо добавила Арлекино. — Но Царица не была бы Архонтом, если бы отступила так просто. Поездка сюда, в Фонтейн, вместе со мной – это была её последняя, личная проверка. Она хотела посмотреть, как ты поведешь себя рядом со мной. Сломаешься ли ты от страха, сбежишь ли при виде моих когтей или сможешь… нормально себя везти. Перуэр усмехнулась, окинув взглядом помятую рубаху Ноэлль и расслабленную шнуровку её корсета: — Судя по твоим недавним действиям – Царица не будет разочарована. Хотя и поступила ты так, как она совсем не ожидала, — закончила Арлекино и села обратно за стол. Ноэлль судорожно вздохнула, пытаясь уложить этот монолит правды в голове. Мысли метались между стыдом и глухим, ошеломленным трепетом. Она посмотрела на свои пальцы, потом несмело подняла взгляд на спокойное лицо Перуэр: — Значит... я правда... настоящий Предвестник? Раз за меня все заступились? Раз меня оставили? Арлекино не ответила сразу. Она медленно обошла стол, выдвинула один из нижних ящиков и положила на стол деревянный чемоданчик, обитый бархатом. В её взгляде снова блеснул тот самый исследовательский, холодный огонек, из – за которого Ноэлль поняла: её ждет новая порция откровений. — Настоящий, говоришь? — вкрадчиво протянула Перуэр, плавно переводя тему. — А вот это мы сейчас проверим. Скажи мне... а какой у тебя вообще договор на руках? Какого он образца? Старого имперского пакта или нового министерского бланка? И что в него входит? Ноэлль растерянно моргнула, перебирая пальцами кожаный край черной накидки, боясь сказать глупость. Сколько проблем у неё было, как она думала, лишь по причине несоблюдения пунктов этого договора? В конце – концов, она решилась ответить: — Я... я не знаю, какого он образца, госпожа Арлекино. Обычный... две папки. Бумаги с гербом... — Понятно. Она щелкнула медными замочками деревянного чемоданчика. Крышка плавно откинулась, обнажив темно-бордовый, выцветший от времени бархат. Черные когти Перуэр бережно, с редкой для нее осторожностью извлекли со дна плотный, вековой документ. — Смотри сюда, «Соппортато». Арлекино открыла папку на первой странице, и подозвала Ноэлль к себе. Та встала, наклонившись над столом. Это была не просто бумага, о нет. Перед ней лежал монументальный, по – настоящему имперский пакт первого поколения Предвестников: толстая, пожелтевшая от времени бумага из периода самого основания Фатуи, как организации. Каждая строка была выведена идеальной, строгой каллиграфией личной канцелярии Пьеро. По краям шла тончайшая гравировка золотой фольгой, защитные водяные знаки, оттиски государственных штампов министерств и огромная, тяжелая сургучная печать с личным вензелем Архонта. А в самом низу сияли две подписи. Ровная, роспись Пьеро и резкая, угловатая подпись самой Перуэр. Выведены они были глубокими, смоляно – черными чернилами на основе чернил спрутов – теми самыми вечными чернилами, которые не тускнеют столетиями и которые невозможно смыть даже кислотой. — Вот это – договор Предвестника старого образца. У Дотторе и Тартальи – нового образца, — негромко произнесла Арлекино. — Один экземпляр хранится в канцелярии Пьеро, за семью печатями, второй лежит здесь, у меня, а третий – у Царицы. А теперь скажи мне, Ноэлль... Где лежат второй и третий экземпляры твоего договора? Ноэлль наморщила лоб, судорожно вспоминая тот момент в кабинете Царицы. Перед глазами всплыли стопки папок, съехавшие на кончик носа очки Анастасии и ее небрежный жест в сторону сейфа: — Нигде... — тихо пролепетала девушка. — Царица... она отдала мне обе папки. Сказала: «Обе копии пока у тебя, все равно никуда не денешься»... Они у меня в тумбочке лежат. В комнате. Под коробкой с мятой. Брови Арлекино медленно поползли вверх. Взгляд ее крестов стал абсолютно нечитаемым: — Обе? В тумбочке? Под мятой? — Д-да... — То есть в архивах канцелярии нет ни одного зарегистрированного оригинала? — уточнила Перуэр с пугающе вежливым нажимом. — Получается, что нет... Арлекино потерла висок когтем, словно у нее начинала болеть голова от зашкаливающей абсурдности ситуации, а затем задала последний, добивающий вопрос: — Ноэлль. А чем ты расписалась на этих бумагах? Каким пером? Или ручкой? В кабинете повисла звенящая, мертвая пауза. Такая, что бывает лишь у покойника в гробу. В голове у Соппортато словно с грохотом захлопнулась стальная решетка. Память с безжалостной, издевательской четкостью услужливо подбросила воспоминание: массивный стол, скрип половиц, ее собственный робкий голос: «Можно карандаш?» и равнодушный кивок Архонта. Обычный, серый, мягкий графитовый карандаш. Тот самый, которым она в Мондштадте отмечала количество выстиранных простыней. Лицо «Двенадцатой» медленно залилось густой, жгучей краской стыда. Она втянула голову в плечи: — Я... я попросила карандаш... Царица разрешила... Арлекино замерла. Несколько бесконечно долгих секунд она просто смотрела на Ноэлль так, будто перед ней сидело редчайшее и самое непостижимое чудо во всем Тейвате. Затем Четвертая шумно, тяжело выдохнула через нос, откинулась на спинку кресла и закрыла голову руками. — Карандашом. Государственный бессрочный договор высшего командования... написан графитом. Который стирается слюнявым пальцем или резинкой за три секунды. — Но... но Пьеро же!.. — в отчаянии воскликнула Ноэлль, хватаясь за последнюю отчаянную соломинку. — Меня же все знают! Солдаты честь отдают, в поездах люкс-купе дают, Михаил и Людмила меня признали! — Пьеро говорил тебе о том, как Царица составила твой договор, — отрезала Арлекино. — Вся бюрократическая процедура оформления занимает несколько месяцев и тогда, когда он отправлял тебя на встречу с Шабашем – он ещё сам ничего не знал. Когда узнал подробности твоего «назначения» - лишь оповестил армию и чиновников. Но для закона Снежной, Ноэлль, тебя не существует. Ты призрак. Никакой ты не Предвестник. У тебя нет ни звания, ни прав, ни защиты. Ты обычная нелегальная горничная, которой выдали форменную тряпку. Вот и всё. Слова Перуэр падали на сознание Ноэлль, словно удары кувалды. Все ее «величие», все признание, вся важность ее новой жизни рассыпались в прах. Она сидела на чужом диване, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается горькая, упрямая детская обида: — Но это неправда! — вырвалось у нее с дрожью в голосе. — Договор настоящий! Там... там написано про бессмертие! Про то, что пустой Глаз Порчи защищает от старения и болезней! Царица сама мне его дала, лично из сейфа достала! Ноэлль судорожно дернула край накидки, сняла её и указала пальцем на ремешок, что удерживал камень с гербом Фатуи в оправе. — Вот же он! Если я никто, то зачем она дала мне артефакт?! Арлекино не стала смеяться – ибо тут было совсем не до смеха. Ее взгляд скользнул по тусклому металлу, задержался на серой, безжизненной сердцевине камня. Вся её ирония мгновенно выветрилась с ее лица, сменившись тяжелым, леденящим подозрением… нет, хорошо если бы это было просто подозрение. Это было узнавание. Перуэр подалась вперед, не отрывая взгляда от Ноэлль, и заговорила тихим, вкрадчивым голосом: — Защищает от старения, говоришь?.. А ты когда-нибудь задумывалась, Соппортато, сколько вообще в мире существует Глаз Порчи? И почему этот твой «артефакт» выглядит как кусок мертвого булыжника? Сними его... Положи на стол. Мне кажется, наша дорогая Царица сыграла с тобой в куда более мерзкую шутку, чем ты способна себе представить. Негнущейся рукой девушка отцепила камень с ремешка, и положила его на стол. Глаз Порчи ударился об дерево чемодана, долетев до рук Арлекино. Она подцепила металл оправы, вглядываясь в непримечательное и серое, обычное, как казалось Ноэлль «стекло» камня. Как тут – Арлекино выронила «артефакт» на стол. — Ну разумеется... — Что с ним не так? — тихо, с замиранием сердца спросила Ноэлль. — Он... он сломан? — Он мёртв, Ноэлль. Мёртв уже больше сотни лет. Скажи мне, Ноэлль, как, по-твоему, создаются эти игрушки? Что нужно для создания этой… преинтереснейшей вещицы? — Я… я не знаю, я почти не думала об этом. Только о том, почему он так похож на Глаз Бога, наверное… — Он так похож на Глаз Бога, Ноэлль, потому что это он и есть. — Что… — Это оружие, — произнесла Арлекино, медленно вращая камень в пальцах, — Штучное, страшное… и очень дорогое. Чтобы погасший после смерти прежнего владельца Глаз Бога снова загорелся элементальным светом, нужен… ключ. Глаз Бога привязан к душе владельца, и неотделим от неё даже после его смерти. И чтобы отделить душу владельца от камня – нужна чужая душа. Либо… кусок чужой души, — закончила Арлекино, ожидая реакции «коллеги». «Двенадцатая» - молчала, не сумев подобрать слов. Она и не знала, как на это реагировать, но, кажется, начала догадываться, к чему ведет Перуэр: — Ключом служит частица души самой Царицы. Каждый без исключения Глаз Порчи имеет в себе часть её Крио – силы, что останавливает старение владельца камня. Потому её и называют Архонтом Любви – она хотела дать бессмертие каждому человеку в Снежной, но потенциал деления души оказался… конечным. Предвестник опустила камень обратно на стол и толкнула его когтем в сторону Ноэлль: — На весь Тейват существует ровно девятнадцать работающих Глаз Порчи. Ни одним больше. Потому что потенциал деления души Архонта, повторюсь, не бесконечен. Несколько штук лежат в её запасах, но отдавать столь ценную вещь в чужие руки она тоже не станет. Ноэлль почувствовала, как к горлу снова подступает тошнотворная волна паники. Она посмотрела на серый шарик на столе: — Но если их девятнадцать... то откуда взялся этот? — Изначально заготовок было двадцать, — Арлекино наклонилась вперед, и кресты в её глазах вспыхнули багровым отблеском воспоминаний. — Двадцать камней, получивших душу Царицы на заре создания Фатуи. Девятнадцать служат нам до сих пор. А этот... Этот единственный за всю пятивековую историю нашей организации был выжжен дотла. Испорчен так, что связь с душой Царицы разорвалась, а сам артефакт превратился… в обычное стекло. Перуэр постучала ногтем по серому стеклу: — Знаешь, чей это камень, Ноэлль? Это артефакт Аллегры. Другими словами – Азар. Той, что занимала ныне пустующее десятое место. Та, кого я лично сожгла в бункере Нод – Края, когда она пошла на открытый мятеж против государства. Камень умер вместе с ней. В нем больше нет ни магии, ни бессмертия… в общем… теперь это просто обычное стекло. Слова Перуэр звучали как приговор. Ноэлль сидела, не в силах оторвать взгляда от мертвого камня. Вся её новая жизнь, все мысли о вечности, о том, что она теперь прикоснулась к высшим тайнам мира – всё оказалось это иллюзией и простой ложью. — Значит... я даже не бессмертна? Всё это... просто сказки? — ответила девушка, сев обратно на диван, и положив накидку, ставшую теперь особенно тяжелой, рядом. — Сказки. От первого – до последнего слова. Ноэлль медленно подняла глаза на «коллегу». В её голове, измученной откровениями этой, что казалась сейчас бесконечной, ночи, одна страшная мысль моментально сменилась другой – еще более чудовищной. Девушка вспомнила все те обрывки фраз, которые она слышала на совещаниях, вспомнила пустые глазницы масок солдат, бронепоезда и то, с какой легкостью Перуэр говорила о разорванных душах Архонтов. Но главное – она вспомнила слова Эмбер. Взгляд Ноэлль заметался по кабинету, а дыхание перехватило от накатившего экзистенциального ужаса: — Но если... если эти Глаза Порчи действительно ТАК опасны... Если ради них Царица режет собственную душу, Пульчинелла говорит мне не брать этот камень, а Дотторе от него сошел с ума… То ради чего всё это, Госпожа Арлекино?! Слухи на улицах... Газеты... Это правда?! Вы строите эту армию, чтобы штурмовать Небеса?! Скажите мне правду! Вы хотите убить богов?! Арлекино даже бровью не повела в ответ на этот отчаянный крик. Она сказала лишь… — Успокойся, Ноэлль. Никто не собирается убивать богов. По крайней мере – уже около сотни лет как. Ноэлль замерла, судорожно хватая ртом воздух: — Но... почему? А как же армия? — Проект по свержению «Небесного Порядка» действительно существовал. И носил он название «Омела». Четыре века Фатуи готовились к нему, разрабатывали планы, копили силы... А потом проект был официально закрыт за ненадобностью его дальнейшей реализации. — Ненадобностью?... — эхом отозвалась Двенадцатая. — Да. Ибо те, кто назвал себя «Небесным Порядком» - не имеют никакого отношения к Селестии… по крайней мере, мы так думаем. То, что мир привык называть «Небесным Порядком» – это лишь театр, который разыгрывает Шабаш Ведьм во главе с Алисой. Мы не воюем с Небесами, Ноэлль, потому что воевать там не с кем. С Ведьмами у нас нейтралитет, и мы вместе с ними пишем официальную историю этого мира. Проект «Омела» сдан в архив. Перуэр бросила короткий взгляд на тусклый серый камень Азар, лежащий на столе: — А проект по созданию Глаз Порчи назывался «Стужа». И он тоже давно заморожен. — Почему? — По банальной причине недееспособности его автора, — отрезала Арлекино с легким пренебрежением. — Дотторе окончательно спился, повредился рассудком и больше не способен вести никаких сложных проектов. — Но почему в газетах… — Официальная пропаганда для улиц. На неё точно не стоит обращать никакого внимания. Фатуи сегодня решают куда более приземленные задачи. Арлекино замолчала и выпрямилась. Разговор был окончен – она сказала ровно столько, сколько считала нужным рассказать. Перуэр подошла к столу, сгребла в руку три оставшиеся нераспечатанные алюминиевые коробочки из Нод-Края и убрала их во внутренний карман фрака. — На сегодня хватит откровений, Завтра в Эпиклезе будет много шума. Постарайся поспать, иначе завтра тебе придется… несладко. Не дожидаясь ответа, Арлекино развернулась и вышла из кабинета. Дверь за ней закрылась, оставив после себя лишь тихий щелчок замка. Ноэлль осталась одна. Сняв наушники, она погрузилась в глухую, ночную тишину. На столе – остался серый шар, оставшийся ей от некоей Азар, о которой она ничего не знала. Она просто сидела, поджав голову к коленям, и чувствуя натяжение ткани рубахи. Девушка наконец затянула и корсет, что всю эту ночь болтался на ней, словно тряпка. В голове же – не было паники, нет. Не было больше ни злости, ни обиды – всё это выгорело, оставив после себя лишь гулкую, звенящую пустоту. Все её прошлые ориентиры рассыпались в прах. Восемь лет в Мондштадте она жила с тайной, глубоко запрятанной гордыней: пока рыцари пили в тавернах, а капитаны соревновались в тщеславии, она считала себя той единственной, на ком всё держится. Она убеждала себя, что её труд – это священное служение, а сама она – незаменимый, идеальный работник, которого просто никто не замечает. Какая же это была глупость. Здесь, в чужой стране, посреди огромной империи, эта иллюзия рухнула окончательно. Как инструмент, как боевая единица или чиновник Ноэлль была абсолютно бесполезна. Снежная с её заводами, армиями, флотом и бесконечными министерствами прекрасно обошлась бы и без неё. Она не умела плести интриги, она не понимала сложнейших государственных схем, она ломала чужие двери и с позором заваливала экзамены, засыпая под книжки. Её договор был шуткой, нацарапанной карандашом на коленке, а сама она юридически не имела даже права носить выданную накидку. Она была нулем. Никем. И всё же... сквозь эту горечь в душе Ноэлль впервые за долгое время пробивалось совсем другое, непривычно теплое чувство. Она вспомнила Мондштадт. Там её хвалили только тогда, когда она была полезной. Стоило ей оступиться, проспать или… сделать ещё что похуже, и от неё отвернулись все. Её любили только как удобную, безотказную вещь. А здесь? Снежная не нуждалась в ней как в инструменте, но именно здесь произошло то, чего с ней не случалось никогда в жизни. Арлекино, которую Ноэлль боялась до дрожи. Дотторе, что на поверку оказался не тем, кем его считает мир, Синьора и Панталоне… да их мотивы являются циничными, но даже они держат её в своем поле зрения. Они не выгнали её. Никто из них. Она не была нужна им как оружие. Она была нужна им как человек? Вера, пускай и микроскопическая, поселилась в голове Ноэлль, словно спасительный круг для утопающего, чей мир снова рухнул. Девушка наступила на холодный пол и сняла сапоги, готовясь ко сну. Она была уверена – завтра на суде Арлекино точно заступится за неё, и они втроем поедут обратно в Снежную. И там, она сделает все для того, чтобы заслужить место и уважение в этой организации. Тем временем в подземельях Флев – Сандр: На шатающемся, гнилом и сыром стуле, освещаемом светом умирающей лампы, подвешенной к потолку, сидел Ефим Снежевич: глава одного из подразделений «Дома Очага», действовавших в Натлане. Вид у Ефима был весьма печальный – перемотанные пеньковой веревкой руки и ноги, треснувшие очки, порванный серый костюм и развязанный галстук. Весь его вид говорил о том, что мужчине недавно крепко досталось. Чуть в стороне от луча света стояли четверо выпускников приюта, что сейчас назывался «Дом Очага». Лини стоял, оперевшись на трость, и задумчиво крутил между пальцев колбу, содержимое которой было для всей четверки страшным зрелищем: список из 32 оперативников, что погибли в ходе недавней операции. Линетт – протирала шпагу белым платком. Ушей и хвоста она больше не имела – её сценический образ остался за стенами Эпиклеза, и в обычной жизни был ей совсем ни к чему. Фремине – оперся на стену, опустив голову вниз, и сложил руки на груди. Он уже знал, чем закончится представление, устроенное здесь его старым другом. — Твой информатор не ошибся, — начал Лини, открывая колбу, — 32 оперативника дома под его началом. Не считая, разумеется, тех, кого он уже сдал… Лини, с необычайной для него ловкостью, подошел ближе к сидящему на стуле Ефиму, и продолжил свой монолог: — Что – ж… Редкий случай! Глава подразделения Фатуи предает своих сослуживцев… — начал Лини, посмотрев предателю в глаза, и обойдя его по кругу. — И компрометирует их прикрытие. И всё зачем? — продолжила за брата Линетт, протерев белым платком остро наточенную шпагу. — Ха! — подал наконец голос Ефим, — Плевать я хотел на вас, мелюзга! — сказал он и посмотрел в сторону Фремине. Тот даже не удостоил предателя своим взором, — Вы стали мягкотелыми. Фатуи превратились в цирк, и вы в том числе в этом виноваты! Заслуга вашей сердобольной директрисы… — прервался Ефим, однако, продолжил, смотря на то, как Перуэр щелкает пальцами, — Арлекино которую я знал, ни за что бы не… — предатель не успел закончить. Анемо – Глаз Порчи сработал идеально. Та не стала убирать рук из-за спины, нет. Она лишь заставила Ефима потерять способность дышать. — Если ты считаешь, что наше милосердие дает тебе преимущество перед нами… — начала было Арлекино, развернувшись, и подойдя ближе, но Лини, стоявший рядом решил её прервать. Он достал из кармана пиджака револьвер, заряженный одним патроном. — Перуэр, позволь мне. Мне никогда не нравились твои методы. Арлекино… послушно отступила, встав у двери, и оперевшись на неё спиной. Она лишь ожидала, что же парень сделает на этот раз… Он сделал шаг вперед, выйдя прямо в круг света. — Любители думают, что магия – это способность призывать огонь или создавать лед, — Лини ловко крутанул тяжелое оружие на указательном пальце. — Но истинная магия, Ефим... это контроль. Абсолютный контроль над вниманием зрителя. Над весом, над гравитацией, и главное – над его страхом. — Ты думаешь меня этим напугать? Лини не ответил. Он откинул барабан револьвера, и прокрутил его, вставив затем назад. Навел в сторону предателя – и нажал на спуск. Раздался глухой звук удара о пустую камеру барабана, как тут – Лини поверг в шок всех, кто здесь присутствовал. Он прокрутил оружие на пальце и приставил его к собственной голове. Арлекино хотела сорваться, спасти парня, от, как ей казалось, неминуемой гибели. Она думала, что Лини не понимает, не осознает собственных действий. Но Фремине её остановил, дав другу закончить то, что тот начал. — Гусарская рулетка, — улыбнулся Лини своей самой безупречной сценической улыбкой. — Один к шести. Давай проверим, Ефим, насколько сильно судьба любит преданность и как сильно она презирает предателей. Палец фокусника без малейшей дрожи нажал на спуск. Сухой, звонкий металлический щелчок прозвучал в тишине подвала оглушительно, словно раскат грома. Боёк ударил в пустоту. Лини даже не моргнул. Улыбка на его лице не дрогнула ни на миллиметр. — Повезло... — прошептал Ефим, чьё лицо побледнело ещё сильнее. Лини плавно, опустил оружие и перевёл его на грудь связанного предателя: — Твой черёд, Ефим. Спуск. Снова глухой щелчок бойка. Ничего. У Ефима перехватило дыхание, пот градом катился по его лицу, заливая разбитые очки. Мужчина вжался в гнилую спинку стула, судорожно дергая связанными руками. Но Лини уже снова вскинул револьвер, небрежно приставив его под собственный подбородок: — Три, — спокойно констатировал фокусник. Щелчок. Пусто. В воздухе повис такой густой мороз, что казалось, лампа под потолком вот – вот лопнет. Арлекино у двери непроизвольно сжала кулаки так, что когти впились в ладони. Её зрачки-кресты расширились от дикого, немого ужаса за жизнь… того, кого она считала своей семьей. Она видела сотни смертей, но смотреть, как тот, с кем она делила собственное детство, с улыбкой нажимает на спуск у собственного виска, было выше её сил. Лини плавно перевёл тяжелый ствол обратно на Ефима, глядя на него сквозь прицел с абсолютным, кристальным спокойствием артиста, выходящего на финальный поклон: — А вот теперь, Ефим... финальные овации. Грохот выстрела разорвал сырую тишину подвала с чудовищной силой. Вспышка порохового пламени на мгновение осветила покрытые плесенью стены, выхватив оскал застывшего ужаса на лице предателя. Пуля вошла аккурат между бровей, выбив сноп щепок из спинки стула. Голова мужчины запрокинулась, и обмякшее тело с глухим звуком повисло на веревках. Запах сгоревшего пороха смешался с вонью сырости и крови. Тишина, наступившая следом, давила на уши сильнее выстрела. Арлекино сделала стремительный шаг вперед. Её маска ледяного контроля треснула – на и так от природы бледном лице застыл неподдельный шок, перемешанный с яростью: — Лини... — её голос прозвучал непривычно резко, едва сдерживая дрожь, и парень, что получил от неё наушники, услышал его без единого искажения. — Ты сошел с ума?! Ты хоть понимаешь, чем ты сейчас рисковал?! Фокусник неторопливо крутанул дымящийся револьвер на указательном пальце, ловко поймал его за рукоять и привычным, изящным движением откинул барабан, вытряхивая стреляную гильзу. Латунь со звоном ударилась о каменный пол. Он поднял взгляд на Перуэр. В его глазах не было ни капли безумия – лишь холодная, безупречная трезвость фокусника: — Перуэр... ты правда думала, что я стану играть со своей жизнью в слепую удачу? — тихо произнес он, снова оперевшись на трость. — Я же говорил, что такое магия. В барабане шесть камор. Пять из них пустые. А в одной лежит свинец весом почти в пятнадцать граммов. Лини чуть наклонил голову, и его тонкие губы тронула легкая полуулыбка: — Когда крутишь револьвер на пальце, барабан под действием инерции и веса патрона всегда стремится провернуться тяжелой частью вниз. Центр тяжести меняется. Для того, кто с десяти лет учился кончиками пальцев чувствовать баланс карт и монет, ощутить распределение веса и точно знать, в какой именно каморе остановится пуля при щелчке фиксатора – простейший трюк первого года обучения. Он спрятал разряженное оружие обратно во внутренний карман пиджака и поправил манжеты: — Здесь не было ни шанса на ошибку. Ни для меня... ни для него. Фремине в тени лишь едва заметно кивнул, словно подтверждая каждое слово друга, а Линетт методично убрала чистую шпагу в ножны. Арлекино замерла. Её черные руки наконец разжались и тревога, накопленная за эти недолгие минуты наконец покинула её тело. Лини бросил последний взгляд на бездыханное тело Ефима и повернулся к выходу: — Фремине – уборка на тебе, — бросил он через плечо. — А нам пора. Завтрашний суд обещает быть очень интересным, правда, Перуэр? — Никогда… больше… так… не… делай, — сказала Арлекино в ответ.