Вернутся к фанфику
I. L'ennui
1 марта 2026, 18:11 Зал Большого театра пылал пожарищем злата и алого бархата, публика гудела предвкушением в духоте ароматов духов и воска свечей, что успела развеяться за лето. В ложе бенуара, абонированной Оболонскими на весь сезон, сегодня расположились трое: граф Юрий Владимирович и его приятели — лихой бретёр и паркетный шаркун Савва, имевший чин флигель-адъютанта, и сколь знатный, столь и беззастенчивый повеса-библиофил Михаил, всюду званый и всюду лишний.
— Весь город, кажется, здесь, — зевнул Савва, покручивая усы. — Спектакль-то новый, а лица те же, что были в конце сезона.
— Plus ça change, plus c'est la même chose, — лениво ответил Юрий.
На сцене воспарили сильфиды, невесомые нимфы в юбках из газовой ткани. Музыка вихрилась всплесками, подобными брызгам шампанского, тогда как разговор в ложе имел снисходительно похабный тон, коим за глаза говаривал пожалуй что весь свет.
— Гляди, Савва, вон Аннушка Карпакова, — томно произнёс Михаил, глядя в лорнет. — Ножка, как тростинка, vraiment incroyable. Кучер Орловского всякий раз от стыда сгорает, гоня от театра до её квартирки.
— Ха, староват уже Орловский для подобных танцев. То-то он сегодня не явился, — флегматично отозвался Савва, без нужды поправляя аксельбант. — А вот та, рыженькая… Только окончила училище, а кордебалет миновала. Дмитрий Алексеевич давеча хвалился, дескать, она крайне вдохновенно читает Байрона. В оригинале. Хотя, полагаю, её английским он интересовался меньше, чем умением… декламировать.
Они обменялись коротким смешком, будто пожаловали в театр с отличными намерениями. Юрий, прислонившись к барьеру ложи, внимал их беседе вполуха. И тогда его взора, помутневшего от уныния, коснулась нежданная услада. Танцовщик, не успевший ему примелькаться, исполнял небольшую мужскую вариацию духа леса. Не с грубостью сатира или пана, а нечто воистину не принадлежащее мирскому, воздушное и в то же время могучее. Его имя Юрий позже вычитал в афишке. Александр Уваров. Юноша лет двадцати. Стройный, как молодая сосна, с чётким, словно высеченным ваятелем из мрамора, профилем и волосами цвета воронова крыла, слегка вьющимися от испарины. Его прыжок был полон необъяснимой одухотворённости, а в повороте головы читалась гордая отстранённость, будто он танцевал не для зала, а ради кого-то далёкого и незримого. Или, быть может, вовсе ни для кого.
— Ох, Юрий, припрячь свой интерес, — голос Саввы вернул его в духоту ложи. — Девицы расстроятся, что ты на них совсем не глядишь.
Юрий неспешно повернулся, чтобы взять фужер, снял перчатку, и тонкая улыбка тронула его губы.
— Девицы, бесспорно, прелестны, — ответил он былому сослуживцу без должной страсти. — Но хочется порой чего-то эдакого… Грации, что шествует рука об руку с силой. И не напудренного жеманства, а искры… героя романтизма. Half dust, half deity, alike unfit to sink or soar.
Он кивнул в сторону Александра, замершего в финальной позе. Зал одарил его снисходительными аплодисментами. Всё же поглазеть сюда приходили на барышень.
Михаил приподнял бровь, внимательнее всматриваясь в танцовщика.
— Солист? C’est vrai, юноша одарён. Среди прочего, лицом… античного бюста. Мне его уже жаль, коль ты решил за ним приударить.
Ни йоты осуждения, лишь привычное подтрунивание. В высоком обществе, где скука — смертельный порок, любая причуда, была б она хоть сколько-нибудь изящна, имела право на существование.
— Tant pis. Губа у тебя, Юрий, не дура, — сказал Савва, потягивая шампанское. — Однако всё же я сомневаюсь, что твой лесной дух одинок. У такого, поди, и покровительницы найдутся, и балерины прильнуть не прочь.
— Возможно, — равнодушно согласился Юрий, не отрывая глаз наблюдая за танцем складок на тунике, вторившим заноскам и пируэтам, в коих Юрий не видел резона разбираться. — Но разве ж то способно меня унять хоть на мгновенье?
— Стало быть, охота на духа леса? — усмехнулся Михаил. — Благородная дичь. Mais sois prudent. Артисты эти, света белого не видят в служеньи музам и оттого мнят о себе чёрт знает что. Могут и лягнуть. Со всей присущей им возвышенностью, — он говорил с очевидным знанием дела.
— Коли меня лягнёт такая очаровательная ножка, — тихо произнёс Юрий, и в его глазах вспыхнула искра, что успела натворить дел по всему Петербургу. — То я буду цельную неделю кутить, празднуя это событие.
Он вмиг вообразил себе, что чуть вздёрнутый нос танцовщика и гордый, не глядящий на зрителя взор, подчёркнутый гримом, — вызов пошлости, что их окружала, вызов его собственной удушающей апатии. Его мысли захватил юноша, паривший над грязью будней на крыльях искусства и каторжного труда, ворвавшийся в лёгкие глотком чистого, холодного воздуха, от которого меланхолия петербургской осени тотчас отступила.
Поздним вечером, по завершению спектакля, Юрий отказался сопроводить своих добрых приятелей в ресторацию под предлогом головной боли, причина которой всем была ясна. «Une migraine nommée Alexandre», — бросил со смешком Михаил.
Через час с четвертью граф стоял у невзрачной парадной дома, отведённого Дирекцией Императорских театров для артистов. Из открытых окон доносились звуки скрипки, хохот, споры. Где-то стрельнула пробка шампанского. Мир суетной и мещанской помпы, столь же чуждый Юрию Владимировичу, как и мир его лакеев.
Он приобрёл корзину бархатистых роз цвета запёкшейся крови или дорогого бордо, что были перевязаны серебряной лентой. Поразмыслив, Юрий достал из внутреннего кармана сюртука батистовый платок с вышитым в углу фамильным вензелем. Без него он чувствовал себя нагим и безродным — именно то и требовалось. Аккуратно положив белый лоскут меж томно багровых бутонов, он приколол записку и протянул корзину сутулому швейцару, после чего вложил в его мозолистую ладонь прохладный целковый.
— Для танцовщика Уварова, будьте так любезны передать.
Сей знак внимания был понятен даже тому, кто в жизни своей театральных кулис не видывал. Нехитрый шифр, который все толковали одинаково. Граф выражал притязание на благосклонность. И вложив платок, он выбрал довольно пикантный способ сообщить о своих намерениях без кокетливой утайки. О том известно всякому: дворянин Оболонский, красивый здоровьем хищного зверя, — не из тех, кто подолгу томится в передней.
Он велел кучеру прикурить ему трубку и втянул отменного английского табака, обдумывая свой последующий шаг да глядя, как жёлтый свет фонаря отбрасывает причудливые тени на бугры штукатурки. Табачный дым великодушно заглушил собой запахи скипидара и кислых щей.
Девицам можно было преподнести несметное количество безделушек. Ему не раз доводилось посылать футляр с искрящимися серьгами-жирандолями, с тяжеловесными, но оттого не менее желанными камешками; шёлковую шаль из модного магазина по соседству, на Морской, способную согреть и в будуаре, и в продуваемой карете; изящную бонбоньерку, полную засахаренного миндаля, или веер с перламутровым остовом, благо вкуса Юрию было не занимать. Любая из этих бестолковых вещиц резным ключиком, что всегда подходил к замку, отпирала дверцу к благодарности, выраженной в приятных телу и душе знаках.
А что до юношей… каталог был несправедливо скуден и лишён всякого шарма. Если избранник не курил и не носил пышных туалетов, оставались разве что часы на цепочке или перстень с печаткой — жест не поклонника, а скорее уж содержателя, щеголяющего фаворитом. Можно было оплатить долги, снять квартирку, пошить сюртук по последней моде… Но то было так грубо, так явственно осязалось сделкой, что не хватало только росписи на векселе.
И тогда, снова спутав графские мысли, на порог парадной выскочил Александр. Без грима, в простой рубахе и тёмных брюках навыпуск, надетых поверх ношеных сапог. В руках сияющий белизной батистовый платок. Он был ниже, чем казался на сцене, но выправка его была исполнена грации небывалой. Волосы, от пота улёгшиеся бороздками, откинуты назад. Лицо вблизи поразило безусловной породой: высокие скулы, прямой нос, губы со слегка надменным контуром. Но первостепенны были глаза. Ясные и чёрные, как бездна, они смотрели на него без тени подобострастия.
— Ваше сиятельство, вы, должно быть, обронили, — голос у Александра оказался мягкий, но звучный.
Граф, застигнутый врасплох возвращённым платком и красотой не гримированного лица, на миг потерял дар речи. Этот юноша был ещё прекраснее и, по всей видимости, ещё недосягаемее, нежели на сцене. К тому же, на удивление выучен манерам, раз знал, как обратиться. Привычно льстивые слова подступили к губам Юрия: «Mon cher, vous êtes divin». Однако он мгновенно почувствовал тошноту от этой пошлости, что почти извергнул из себя.
— Да, — наконец выдавил он. — В знак восхищения вашим талантом. Но давайте обойдёмся без титулов. Позвольте представиться более нефо…
— Премного благодарен, — перебил его Александр, — но я не могу принять это.
— Если вам уже покровительствуют, то нет нужды беспокоиться. Это цветы от впечатлённого зрителя. Только и всего.
— Прошу вас, граф. Мне прекрасно известно, что кроется за подобной щедростью. Хотели бы лишь выразить признательность, не допускали бы… фривольности.
Его отказ был так прост и вежлив… ни жадности, ни кокетства, ни тени потешенного самолюбия.
— Постойте же, — вырвалось у Юрия, когда Александр сделал шаг назад. В нотный стан его голоса кляксой ворвалась несвойственная партии дворянина нота.
Он запнулся, осознавая нелепую пылкость своих слов под взглядом смоляных глаз. Александр слегка наклонил голову. В уголке его губ мелькнула тень досадной улыбки.
— Премного благодарен за уделённое мне внимание. Но я не нуждаюсь в покровителе, граф. Моя жизнь — сцена. В ней нет места светским забавам. В этих казематах, — он кивнул в сторону гудевшего кутежом здания, — полно тех, кто с превеликой радостью станет вам любовником.
— То не забавы ради! — горячо возразил Юрий, но быстро овладел собой.
Порыв, что он не смог удержать, схлынул, уступив место знакомому азарту, что клокотал где-то у горла. Отказ сделал веснушчатую шейку слаще, а волочение за ней — куда увлекательнее.
— Речь о взаимной выгоде. Выслушайте. У меня имеются знакомства в дирекции. Пару слов, и ваше имя может появиться на афише крупно.
Юрий замолк, наблюдая, не дрогнут ли надменные губы. Но лицо Александра оставалось недвижимым, лишь глаза пронзали штыками.
— Кроме того, — продолжил Юрий вкрадчивее, — взгляните на себя. Такое лицо, такое тело… скрывать под рубищем? Шёлк, тончайшая шерсть… вот что создано для таких плеч. Блистать не только на сцене, но и в свете. А после спектаклей — ужин в «Дюссо» или у меня, в кабинете, с шампанским и устрицами, если вам неуютны взгляды сплетников. Разве это не лучше, чем пойло, что вы называете вином, в этой конуре?
Граф позволил себе подойти ближе, снизив голос до обманчиво доверительного шепота, от которого тянуло табаком и душистой водой.
— Я не буду вам лгать, Александр. Вы хороши собой невероятно и, как всякий артист, не пострадаете, коль скоро обзаведётесь покровителем. Я не ожидаю мгновенных преференций, но, быть может, сумею к ним расположить.
То было нежданной откровенностью. Юрий редко прибегал к подобной наглости. На сей раз не перебивая, Александр выслушал его. Чёрные глаза внимали каждому слову, но тотчас отбросили их как сор. Не станет он мальчишкой при графе. Отнюдь не потому, что в нём взыграла задетая гордость бывшего дворянина. А потому, что он — не бездарность и не презренный развратник, чтобы отдаваться тому, кому пришлось по нраву его личико.
— Вы ошибаетесь, граф, — его голос звенел хрустальным колокольчиком, даже выражая несогласие. — Не так страшна каша в столовой и ношеное трико, как вы малюете. Я вырос в достатке, пусть и несравнимым с вашим, но не тоскую по нему так отчаянно. А что до роли… — Александр расправил плечи. — Я получу её сам. Своим трудом и потом. Без чьего-либо слова в дирекции.
— Вы юны и наивны, а, быть может, вдобавок ещё и слабы зрением, коль до сих пор считаете, что примами становятся исключительно за талант.
Александр стиснул зубы. Вестимо, то ему было известно и известно прекрасно.
— Вы ведь знаете, кто навещает Анну, солировавшую сегодня. И я доверю вам секрет: мои намерения не в пример порядочнее. Беседа, ужин, приятный вечер. Неужто вам убудет?
Знатный аристократ, пустившийся в уговоры казённокоштного. Должно быть, планеты сегодняшней ночью решили пуститься вспять.
Глядя на него, Александр молчал. Пальцы, по наитию сложенные в аллонже, трепали мягчайшую ткань. Принесённая с Екатерининского канала сырость забиралась под одежду. Если он оскорбит достоинство графа, гордец этого так не оставит.
— Репетиции у меня до половины пятого, — наконец сказал он. — После них я иногда гуляю в Летнем саду, когда высокая публика теряет к нему интерес. У пруда. Может так статься, что погода завтра будет дурной или я останусь без сил. Но иногда я там бываю, когда нет спектаклей. Если встречу вас, сочту за совпадение.
Его рука юрко воткнула свёрнутый платок в боковой карман сюртука графа, и, прежде чем тот успел опомниться, Александр растворился в тени парадной.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!