Вернутся к фанфику
II. La grisaille
21 марта 2026, 21:50 Не так уж просто упомнить, когда Юрий в последний раз был в Летнем саду. В детстве, должно быть, с гувернанткой, когда аллеи казались бесконечными, а скульптуры норовили вот-вот ожить и спрыгнуть со своих постаментов. Позже, уже в юности они с приятелями поглядывали на модисток и гадали, тратятся ли они на белошвеек. И вот теперь, стоя у чугунной ограды без четверти пять пополудни, он чувствовал себя гимназистом, назначившим первое в жизни свидание, и от этого дурного трепета хотелось тотчас прыгнуть в экипаж и умчаться на край света.
Барский день по обыкновению начинается поздно, и сегодняшний не стал исключением. Спал Юрий дурно, и оттого его скверное настроение сделалось заботой каждого в особняке. Но то была не пустая злоба барчука не в духе, а нечто незнакомое — деятельное и участливое. Граф провёл пред зерцалом добрый час. Неслыханно для человека, чей камердинер как отче наш знал все его привычки: когда граф в настроении щёгольском, а когда имеет обязанность выглядеть чинно и благородно. Сегодня же он сменил три рубахи, с пяток жилетов, придирчиво оглядел свою коллекцию запонок и остановился на яхонтовых. В меру строгих, но глубина и чистота камней, вспыхивавших на свету, была отменной. Он хотел выглядеть безукоризненно. Без вызова, но чтобы тронуть чуткое к изящному сердце Александра. Пускай у графа нет его осанки, выверенной линии стана и острых скул, но его строгий тёмно-синий сюртук сидел безупречно, а в ансамбле с жемчужным жилетом изящно подчеркивал благородный цвет лица. Не одарённый ничем чрезвычайным, кроме своего происхождения, Юрий споро выучился обороняться латами напускного. И сегодня они как никогда давили на плечи.
Сад встретил его тишиной, которую непросто повстречать в самом сердце Петербурга в час, окромя рассветного. Только няньки с колясками занимали скамьи, да стайка воробьёв дралась из-за крох на гравии дорожки. Юрий неспешно побрёл к пруду, силясь не глядеть по сторонам. Он хотел быть случайным прохожим. Он хотел этого злосчастного совпадения. Что уж, неприкрыто его жаждал.
В более тихой части парка не было ни души, лишь золотящиеся липы окружили графа своим шелестом. Юрий обошёл широкий пруд дважды, огляделся и обрамил своими шагами периметр снова, засим присел на скамейку, закурил и принялся разглядывать воду с таким видом, будто отражения облачных барашков занимали его более всего на свете. От воды тянуло застоялой сыростью, и он вдыхал этот запах как целительный смрад, стоявший на минеральных источниках. Мимо прошаркал старик с тростью, следом за ним проковылял бульдог на толстых лапах. Спустя минут десять прошуршала юбками гувернантка, щебетавшая что-то детям на отвратительном французском, окающим на нижегородский манер. Но Александр не появлялся. Никого даже отдалённо похожего, чтобы можно было позволить себе шалость глядеть на приближающийся силуэт и гадать. Пока ветер упрямо забирался под рукава пальто, а сумерки сгущались, Юрий чистил трубку и уверял себя в том, что репетиции затянулись, всё-таки начало сезона, танцовщикам наверняка приходится нелегко.
Он просидел у пруда ещё с полчаса, пожалев полусотню раз, что не прихватил ни газеты, ни книги. К исходу седьмого часа он щёлкнул крышкой часов, резко повернулся и зашагал к выходу, сердито отстукивая шаги тростью и распугивая тем самым суетливых воробьёв. Вернувшись домой, велел передать записку Мишелю, что слёг с инфлюэнцей и в вист играть не явится. А сам напился коньяка, чтоб не захворать от непреднамеренно затянувшейся прогулки, и захрапел на тахте в кабинете, не сняв домашних туфель.
Назидая неизвестно в чём, злато лип и сырое серебро неба упёрто стояли перед его глазами, сколько бы рюмок он ни осушал. Каков пассаж, к гимназисту Оболонскому не явились на рандеву, которого не назначали.
Но Александр не отделается от него так просто. Его лик был всё ещё жив в памяти Юрия, при том чрезвычайно явственно. Дразнил собой кончики пальцев и заставлял их бессильно сжиматься в кулаки. Граф попытался припомнить, когда кто-либо занимал его мысли столь же неотвязно, но лишь вгонял занозу глубже. Едва выйдя в отставку, он сделал рогоносцем самого великого князя N, чей скверный нрав был притчей во языцех. Княжне граф верности не хранил, но она её и не требовала. Была девица из дома терпимости, в очах которой он узрел Мадонну, вздумал благодетельствовать и выкупить, выучить читать и водить по театрам, а она сказала, что нос у барина картошкой, а глаза — как у мёртвой рыбины, и совокупляться с ним до конца своих дней она не желает. Как-то целый месяц получал угрозы броситься в Неву от студента Академии художеств, который страшно ему надоел своей ревностью, а прежде рисовал чудесные карикатурки всего, что видел вокруг. Волочился за примой Большого, но узрев её в исподнем, коренастую, как ломовая лошадь, да всю в синяках, будто поколоченную, охладел мгновенно. Содержал голубоглазого актёришку, который сам от него сбежал по весне и вернулся в свою глушь замаливать столичный порок. Граф даже немного поскучал по нему, пока летом не спелся с французским негоциантом на водах в Карлсбаде. Быть может, он успел его полюбить, а может, зная о неизбежности разлуки, решил сочинить себе сказку, чтоб с тоской рассказывать её в Английском клубе. Савва тотчас взялся лечить его от этого уныния и, надо отдать должное, значительно преуспел. Вокруг посвежевшего после отдыха графа закружились юбки и сюртуки, и жизнь вновь пошла своим незамысловатым чередом.
На другой день зарядил дождь. С утра скреблась надоедливая морось, а к обеду тучи налились стальной синевой и разродились колотящим по крышам ливнем. И всё же Юрий приехал. Чёрт его знает, зачем, но он велел гнать ко входу, что был ближе к театру. На пути Александра. Сугубо предполагаемом.
Из закрытой коляски он глядел на безлюдный сад и на то, как капли дождя затягивают окна кисеёй. Думал, как бы было славно, коли б Александр явился сейчас, продрогший и усталый, а Юрий бы его догнал, притянул бы к себе под зонт и пригласил отогреться. И стали бы они сушить одежду да пить крепкое для согрева в одних халатах. Обсуждали бы пустяки и непременно хохотали так заливисто, что живот свело бы судорогой. Как в сентиментальных романах, которые барышни обсуждали в салонах томным полушёпотом.
Кучер, продрогший на козлах, деликатно кашлянул в энный раз.
— Ждать, ваше сиятельство? — крикнул он.
— Ждать.
Юрий барабанил пальцами по трости из карельской берёзы, пока тучи лишали петербургское небо последнего света. Сад погружался в темень, а вместе с тем смеркалось и на душе Юрия. Сырость успела пробраться и в коляску, и в порядок его мыслей.
Он болван. Да ещё какой, форменный. Граф Юрий Владимирович Оболонский, чьё имя заставляет камеристок краснеть, а мужей — бледнеть, торчит под дождём, как юнец с жидкими усами. Александр, верно, сидит сейчас в тёплой комнате, пьёт чай и хохочет над ним. А если не хохочет, то даже и не вспоминает. Трёт свои ноги камфорой, сытый казёнными щами, да бед не знает. Какое право он имеет так бессовестно тратить время особы дворянской крови? Кем он себя мнит? Достойным того артистом? Или, быть может, греческим богом? Нет в Александре ничего такого, что стоило бы ждать под проливным дождём, тратя вот уж второй вечер впустую. У него далеко не единственные стройные ноги в Петербурге. Кроме того, граф знает, где сыскать не хуже.
— Пошёл к Гостиному, а затем в бани, — рявкнул Юрий зычно, встряхнув головой.
Экипаж тронулся, и граф откинулся на подушки. Прикрыв глаза, потёр виски, словно в приступе мигрени.
— Проклятье, — выдохнул он, сжав набалдашник трости. — Проклятье, проклятье.
Не имевший изначального намерения коротать вечер таким образом, он всё же нашёл себе мальчика на Невском. Юного, черноглазого, быть может, не такого ретивого, но тоже большой красы брюнета. Распил с ним вина, даже не отметив, стоило ли оно своих денег, красное или белое, французское итальянское, да уединился в привычном месте. Графу Оболонскому не впервой водить юношей в баню — интимно, чистоплотно и в меру безопасно от предосудительности. Мужская зала, пахнущая мылом и берёзовым листом, ведала немало тайн. Скандал бы вернее случился, если бы его заметили здесь с девицей.
Граф сел на полок, мальчишка следом. Рука Юрия привычно устроилась на изгибе поясницы, в жесте властном и пьянящем вседозволенностью. Всего одно движение ладонью, и к нему прижмутся крепче, прогнув спину, как цилиндр в музыкальной шкатулке. Но тело рядом было совсем не то: больно белокожее, щуплое, не осанистое. Совсем некстати были его жеманные замашки — уже положил заломанные кисти руки на его грудь и поглаживал, не успел граф попросить его быть сдержаннее. Мальчишка так непринужденно держался нагим и лип к незнакомому телу, словно банный лист. В нём не было ни капли стыда, и его карие глаза глядели так, будто горсть серебряных монет — отнюдь не единственное, что его привлекало в барине в экипаже, обитым дорогим сукном.
Нежные руки с изящными миндалинами ногтей скользили по чуть дряблому от праздного образа жизни тела, но, кажется, граф теперь мог ощутить прилив желания, лишь услышав запах камфоры, которой от Александра тянуло за версту, словно из аптечной лавки с распахнутыми дверями. Сейчас же нос чуял только тяжесть водяного пара, а во рту стояла непроходящая винная терпкость.
Что же он делает? Неужто он — именно тот, кого рисовал в своих мыслях казеннокоштный гордец? Дрянной развратник, не сумевший принять отказ с достоинством и ищущий подобие лесного духа среди таких же голодных мальчишек? До чего он жалок. Нехорошо. Ничтожно.
— Остановись.
— Шарманчик, что не так?
— Дождись меня в предбаннике. Я заплачу.
— Что стряслось? Неужто я… — скинутый с коленей юноша опешил.
— Не вынуждай поднимать голос. Ступай.
— Простите, моншер. Не жалуйтесь на меня только, я ведь ниче…
— Замолчи уже, бога ради!
Граф одевался быстро, зло рвал пуговицы, бранился сквозь зубы словами сплошь непотребными. Мальчишке надо отдать рублей пять. Или десять. За позор и чтоб рот держал на замке. Конечно, никто не поверит, что граф Оболонский в расцвете своих жизненных сил заимел немощь в делах амурных, но стыд не прекращал приливать к щекам. Не за случившийся конфуз, а за нутро, что прогнило до невообразимой глубины. Позарился на работу мастера, но спустя день припал к лубку. Ожидая обрести успокоение в привычном, он лишь утвердился в собственной безутешности.
Всю дорогу до дома Юрий проклинал себя, Александра, Летний сад и чёртов балетный спектакль, на который их зазывал Михаил, выгнанный матушкой из фамильного имения в Гатчине. Прислуга не ждала графа домой так рано, и своим прибытием вкупе с желанием скромно отужинать у себя он всех изрядно переполошил. В барских привычках было возвращаться в особняк на Большой Морской под утро или не возвращаться вовсе. Теперь же вместо хохота его приятелей или девиц слышался только сердитый цокот каблуков по парадной лестнице.
Терзая ни в чём не повинного рябчика вилкой, Юрий решил во что бы то ни стало бросить всё и отправиться завтра в Москву. Или в Париж. К чёрту на кулички, но подальше от Летнего сада и от Большого театра. За версту их обходить мало.
На третий день выглянуло солнце и ворвалось в барскую спальню, пропахшую английским табаком и отчаянием. Светило сие гость до того редкий, что ему и, быть может, только ему, было под силу рассеять сгустившийся над душой сплин. И будто мрак вчерашнего отступил.
Юрий не поехал в Москву. Не поехал в Париж. И даже в «Дюссо» наведаться отказался, хотя мысль эта казалась ему спасительной, обрастая перед сном, что так долго не шёл, фантазиями о проказах Саввы и Мишеля с цыганской труппой. Вместо этого он в пять часов уже входил в Летний сад, стараясь ступать медленно и беззаботно, словно прогуливался исключительно ради моциона. На сей раз он не стал тревожить камердинера и сам кое-как застегнул запонки да завязал шейный платок на простой узел.
Голова гудела, и оттого он присел на скамью у пруда, едва до него дошагав. Граф глянул на часы и разжёг трубку. Картина вокруг сложилась благодатная. Достойная, пожалуй, кисти художника: закатное солнце золотило пыль, что поднималась от дорожек, отражалось от слегка трепещущей глади пруда бессчётными бликами и заливало тёплым светом штукатурку домов за ажурной решёткой сада.
И тогда, когда Юрий уже бросил надеяться, со стороны Мойки появился идеальной выправки силуэт. Выцветшая шинель на нём была не по размеру, лацканы сюртука покроены так, как уже пару лет никто не носит, на голове простой картуз. Решительно невозможно было избавиться от желания завернуть его в пахучую уютом шерсть пальто с иголочки, вместо того, что очевидно прежде было снято с чьих-то непутёвых плеч.
— Вы всё же пришли, — приблизившись, сказал Александр и оглядел графа с головы до пят. Если Юрий с последней их встречи сменил тон туалета с парадного на небрежно прогулочный, то он сам выглядел ровным счётом так же, как, у парадной, только рубаха теперь была заправлена.
Юрий вскочил со скамьи, едва не уронив трость, однако тотчас пожалел об этом. Чего ради? Поцеловать руку ему не позволят, поклон не положен… какая глупость.
— Я… несказанно рад нашей встрече. Добрый вечер.
— Погода изумительная. Полагаю, вы здесь оказались по чистой случайности, — присев на скамью с грацией плие, проговорил Александр, не пряча ехидства.
— Вы исключительно прозорливы, милейший, — пожалуй, Юрий не ожидал к себе злорадства, но привычная снисходительная улыбка того не выдала.
— Выслушайте меня прежде, чем я паду жертвой ваших ласкословых речей, — выпалил он, сжав в руках снятый картуз.
— Я весь внимание, Александр.
— Прошу вас, граф. Не губите меня. Не делайте из меня… метреску. Не забирайте у меня единственное, что у меня есть — мою честь. Вы ведь моего лица к концу сезона не вспомните. А я буду ненавидеть себя всю жизнь. Всё, что в моей воле — умолять вас, что есть мочи, — прежде он смотрел перед собой, но теперь взглянул на Юрия. — Если вы обратитесь в дирекцию, танцовщик Уваров исчезнет. Будет вынужден уехать в провинцию, станет плясать в балаганах, сопьётся или руки на себя наложит. Если в вас есть хоть капля...
— Довольно. Не делайте из меня негодяя.
Желваки Александра на мгновение сжались. Граф мнит себя праведником? Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
— А кто же вы, позвольте спросить?
Подбирая слова ещё тщательнее, чем иной наряд, Юрий ответил не сразу. Посмотрел на воду, на отражение солнца в ней, на свои сапоги. Потом стянул перчатку с левой руки и положил на скамью между ними. Белая лайка на сером чугуне — считай, флаг парламентёра.
— Тот, кто потерял всяческий покой и не знает, как с этим свыкнуться. Потому что больше себе не принадлежит.
Александр оглядел его с неверием, будто граф сморозил околесицу чистейшую. Он немало думал о том, что собирался сказать, откладывая поход в Летний, храня надежду, что опостылеет графу прежде, чем явится. И в конце концов решил, что редкий погожий денёк — экстерьер наиболее благоприятный для того, чтобы взывать к великодушию.
— Могу ошибаться, но вы похожи на служивого, — несмело начал он. — Скажите мне вот что. Если б вас генерал к стенке прижал и сказал ровно тоже, что вы мне, вы глядели бы на него с восторгом и обожанием? Как вы того наверняка ждёте от меня?
Граф скрестил руки на груди.
— Неужели я так же вам противен, как пузатый мужлан, тронутый сединой?
— Жилет на вас ужасный, — отшутился было Александр, отведя взгляд к пруду. — Но вы неотличимы по своей сути. Вам нельзя отказать. И красота лица, как и то, насколько вольготно держатся ваши пуговицы, значения не имеет.
Ощутивший в груди укол непринятого признания, Юрий перешёл в наступление.
— Что ж. На вашу беду вы сделали себе лишь хуже.
— Я прошу прощения?
— Явились бы вы третьего дня, я бы, может, и откланялся. Но теперь… теперь вы нечто переменили в моей душе, и я вынужден призвать вас держать за это ответ.
От такого обвинения Александр оторопел пуще прежнего. Истину глаголят: у сильного всегда бессильный виноват. Ему захотелось вскочить, заломить руки и вскрикнуть отчаянно, но он, разумеется, не посмеет. Заместо этого он откашлялся и, помедлив, спросил:
— И что же вы мне прикажете с этим делать?
— Побеседуйте со мной. Для начала.
— Я стою у станка по пять часов в день. Вы действительно настолько бессердечны, чтобы обречь меня на голгофу в моё личное время? — Александр начинал злиться. В жизни не ударивший пальца о палец обращается с ним, как с крепостным. И у него не осталось слов, чтобы ему это растолковать, не обозвав между делом ослом или бараном да не стукнув по лбу.
— Терзайтесь как пожелаете. Увы, я не отступлюсь.
— Измором брать изволите?
— У вас язык островат для того, кто взывает к состраданию. Не находите? — наклонившись ближе и прищурившись, парировал Юрий.
— Ибо я уразумел, что оного у вас не имеется. Как и крохи уважения к тем, чьими жизнями вы вольны распоряжаться по праву рождения.
— Вы категорически неправы. И упёрты так, что говорить с вами невозможно.
— Так не говорите. Велите мне катиться восвояси, раз я слов человечьих не понимаю. Или палкой своей стукните, — он кивнул на трость. — Как мой балетмейстер. Я не посмею ослушаться. Моя покорность вас сразит пуще моих жете.
— Ну уж нет, — прошипел Юрий, удерживая себя не то от пощёчины, не то от крайне неуместного поцелуя. От Александра в жилах кипела кровь. И за это, к собственному удивлению, он был готов унижаться непозволительно.
Откинувшись на спинку скамьи, граф тяжело выдохнул в сторону. Александр последовал его примеру. Жилка на его лбу растаяла.
— Поведайте на милость, чем вас так расстроил мой жилет?
— Не думайте, что, коли избавитесь от него, я упаду вам в ноги.
— И всё же?
— По-скоморошьи пёстрый.
Александр сразу заприметил броский лиловый шёлк с завитками алых бутонов поверх. Работа тонкая, да только вот пошлость небывалая. Наверняка ловеласы мнят, что такое им к лицу.
— Отшивал французский портной.
— Мне какое дело? У них, кажется, монархов на гильотины водят, как на службу. И лягушек в ресторанах подают.
Юрий улыбнулся. Вопреки всему искренне, обнажив зубы. Садящееся солнце выглядывало меж ветвей лип, и в его лучах волосы Александра отливали не вороньим крылом, как на сцене, а медью. Юрий поймал себя на том, что разглядывает этот отлив, словно нищук господское злато.
— Я вас забавляю, граф? — не уразумев смены лица своего собеседника, с разочарованием выдохнул Александр.
— По правде говоря, можете меня на чём свет стоит костерить, а я стану с разинутым ртом слушать.
Уловив от Юрия шлейф одеколона, Александр отсел чуть дальше. Мало в его жизни бывало надушенных и выхолощенных господ, чтобы не обратить на то никакого внимания. Графский изыск был неоспоримо притягателен.
— У вас это прихоть такая?
— Моя прихоть — вы. Расскажите, что ещё вас повергает в негодование. В моём виде. Манерах. Изобличите моё фатовство.
— Вот как. Чтобы я завтра себе ночлег на выселках искал?
Юрий глянул на шинель мышиного цвета с небывалой теплотой. До чего же он очарователен. Недоуменным, злым, умоляющим. Любым.
— Ну бросьте. Даю вам слово дворянина, я не посягну ни на вашу честь, ни на вашу должность. Мне лишь приятна ваша компания, и я смею наглейшим образом на ней настаивать. И уповать, что это обратится взаимностью.
— Вам верно крепко нездоровится, граф.
— Прошу вас, просто Юрий.
— По батюшке вас как? — всё это время Александр держал спину устрашающе ровно, разве что изредка потирал шею.
— Владимирович.
— Сбрендили вы, Юрий Владимирович. Вам бы к доктору наведаться.
— С чего же?
— Якшаетесь с безродным плясуном, — и хоть лицо его не дрогнуло, голос стал чуть менее глухим.
— Со служителем музы, а не плясуном. К тому же, я подозреваю в вас непростую выучку.
— Ищете искру благородства, чтоб руки марать не так стыдно было.
— Поверьте, стыд мне не знаком.
— Прошу прощения, что заподозрил в вас добродетель, — притворно поклонился Александр. — Это было опрометчиво с моей стороны.
— Разите хлеще, чем рапирой.
— Отчего ж вы совсем не защищаетесь?
— У меня иная цель, — Юрий невольно коснулся платка на шее.
— Поведаете?
— Вы прогоняете мою скуку, а она, признаться, смерти подобна.
— Я к вам в компаньонки не нанимался.
— Я готов возместить все тяготы своего обожания, — в голосе проступило нечто, похожее на мольбу. — К примеру, починку сапог. Беспечно пренебрегать тем, что вас кормит.
Александр глянул вниз. Сапоги и сапоги. Ваксой смазаны, набойки прибиты. Ещё зиму отслужат. В тех же, что были на Юрии, с блеском отражалось солнце. Александр в них будет выглядеть как ряженый казачок. Такие носят господа, что колесят по городу в каретах, запряжённых конями в яблоко, и делают всего дюжину шагов с подножки до парадной.
— Вы оцениваете невыносимость своего присутствия в визит к сапожнику?
— Это едва ли не единственное, что не оскорбит вашего достоинства.
Туше. Александр чуть выпятил губы, задумавшись.
— Ежели вы так упорно не желаете оставить меня в покое… Завтра дают «Кавказского пленника». Я буду выступать. Приходите и глядите, сколько вам влезет.
— Цветов не примете?
— Не приму, — он покачал головой, и Юрий углядел в этом некую отрешённую мягкость.
— Неужели вы ничего бы не мечтали видеть после спектакля?
— После него хочется на койку свалиться и издохнуть, а не розы нюхать, граф.
— Неужто ваш ригоризм не допускает и крошечного каприза? Ни флакончика камфоры? Ни коробочки марципана? Позвольте угодить, покуда докучаю.
Он был несказанно рад, что в этом словесном поединке из ниоткуда появилась лазейка, будто бы он откупается за свою назойливую компанию. Будто это Александр проявляет милость, а не граф давит его силками, лишая дыхания и воли.
— Вот что. Я бы не отказался от книги. Из вашей библиотеки. Я верну. И мы с вами обсудим что-то, кроме вашего отвратительного вкуса на жилеты.
— Непременно, — лик его вмиг воссиял.
— Час поздний, сад скоро закроют. Да и беседы с вами, признаться, изнуряют. Позвольте откланяться, граф.
Предложение подвезти Юрий прикусил вместе с губами, как и грезы заглянуть в кофейный или чайный домик, чтобы прогнать озноб. Пока Александр будет шагать к своей комнатушке в казённом доме у театра, Юрий уже будет кружить по библиотеке со свечой и думать, перебирая сафьяновые корешки, что он насовсем пропал.
— Доброго вам вечера, Александр, — пробормотал он, глядя на следы сапог на гравии.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!