Вернутся к фанфику

VII. Perdre pied

3 октября 2026, 14:09
      — Вы того и добивались! — Александр воздел руки горе, но голоса не повысил, чтоб не прогреметь иерихонской трубой в зале, где каждый шорох раздавался эхом. — С самого начала. Вот какая у вас барская охота? Чтобы сами просились, шли, как овцы на заклание? По нраву вам это?!        — Христа ради, Александр…       — Подлец вы, так я и знал! Торжествуете теперь? Сознайтесь!       — Прекратите, — Юрий остановил его взметнувшиеся руки, а рот его сложился в прямую черту. — Изволите чахотку нажить? Бродите чёрт знает в чём на таком ветру, а подлец — я? В дирекции подлецы, раз вам только на тряпьё и достаёт.       — Не слягу я от чахотки!       — Вы лекарь, чтоб о том так решительно судить?       — Это не первая моя зима в Петербурге, граф, — вздёрнул нос Александр.       — Последняя в этом куцем сюртучишке, — процедил Юрий в ответ.       Глаза Александра сделались двумя блюдцами. В голосе графа вновь зазвучала повелительная нота, но на сей раз рявкнувшая непреклонность ощущалась иначе. Кроме того, Юрию несказанно шло выходить из себя: его лицо, подёрнутое сердитыми грозами, становилось мятежно пригожим. Есть же на свете люди, которым и гнев к лицу, и сюртук сидит как влитой, и даже сама судьба, кажется, служит у них на посылках.       — Вы…       Вдох в груди Александра поднялся, да так и застыл. Юрий многозначительно глянул на своего рассерженного компаньона, несказанно довольный случившейся перебранкой. Ежели его достоинство и вправду было б задето, он бы попросту ушёл.       — Вы — деспот, Юрий Владимирович, — пробормотал Александр наконец.       — В ногах у вас валяюсь, и деспот, — усмехнулся граф. — Эка невидаль.       — Неправда ваша. Ни в чьих ногах вы не валяетесь.       — Я выразился аллегорически. Но я могу обратить сию аллегорию в прозаическую явь, если такова ваша воля.       — Вы… ставите меня в затруднительное положение, — отведённые от графа глаза стали бродить по залу.        — Чем же оно так трудно? Видится мне, будто вы снова в своей излюбленной манере отвергаете всё, что ни предложат.        — Ныне… ныне всё иначе. Мною овладевает безрассудство… и мне совсем не по нраву, как вы с ним обходитесь, — сглотнул Александр и оглядел свои злосчастные сапоги. Ладони терзал порыв коснуться плеча Юрия. Ощутить мягкость сукна, крепкую руку под ним…вновь упрекнуть, правда, неясно, в чём.       — Ох, эта доля мне знакома не понаслышке, — ответил Юрий, и губы его расплылись в мягкой улыбке.       — Я, должно быть, жестокосерден… — тихо прошептал Александр и всё же провёл недолгую робкую линию по плечу графа. До чего хорошая шерсть, однако.       — Не возводите на себя напраслины. Вы суровы, но не жестоки, — Юрий шагнул ближе.       — Нам не следует… — прошептал Александр, подняв голову. Как бы граф ни рисовался своей предосудительной репутацией, скандала для него Александр не желал.       — Разумеется, — согласился тот, но не отступил.       — Обещайте мне…       — Что угодно, — перебил его граф.       — Обещайте мне, — ладонь Александра легла на запястье Юрия. — Что, проснувшись завтра, я не возненавижу весь свет. Уж не ведаю как, но обещайте мне это. Иначе… я не вынесу.       — Это… самое сложное, что с меня спрашивали, — с горечью ухмыльнулся Юрий. — Но я непременно сделаю для этого всё, что в моих силах.       — Благодарю вас.       — В таком случае первое, что я вам скажу… — он подобрал ладонь Александра и на сей раз поцеловал выступающую косточку пальца. — Я не слеп к вашему… безрассудству, как вы его кличете. И не ищу в том гнусного торжества.       — И что же тогда…       — Однако… — граф поднёс ладонь к лицу и бережно распустил пальцы, чтобы они легли на его щёку. — Я боюсь ошибиться. Не ведаю, как бы разыграть свои карты, дабы не потерять больше, чем поставлено на кон.       Как нельзя некстати дверь скрипнула. Александр вдруг потерял всякую ловкость, и отпрянул Юрий, оставшись на расстоянии сугубо приятельском, но тщательно выбритое после обеда лицо помнило тепло руки. Чиновник обменялся несколькими учтивостями с графом, но Александр не слышал слов, лишь чувствовал, как пылают его щёки. Поднять глаза на Юрия казалось непосильным.       Пока они шли прочь от зала, ставшего храмом столь нежданных откровений, Александр произнёс как можно тише:       — Я… я не откажусь, если ваш врач поглядит на меня. И то, что вы обо мне хлопочете, я признателен чрезвычайно. Но позвольте не принимать его в моей комнате. Стыдно, право.        — Стало быть, на Морскую?       Александр поджал губы.       — Не хочу расспросов или сплетен о том, что я нездоров, — произнёс он, понизив голос до той степени доверительности, какая уже сама по себе порождает толки. — Последнее может закончиться особенно плохо.       — Благоразумно. Могу ли я надеяться на ужин с вами?       — Неужто у вас нет иных дел…       — Вы и сами знаете, что нет. Я извёл себя не видеть вас так долго.       — Полноте.        — Желаете слышать меньше елея, извольте меньше отказываться.       Он и сам стал замечать за собой эту слабость — рядом с графом отвергать именно то, чего больше всего жаждал, и подумал, что рано или поздно блажь сия непременно доведёт его до беды.       — Вы… невыносимы, — прошептал Александр, и их плечи вновь соприкоснулись.        — С вами тоже отнюдь не просто.       Прохладой с реки окатило, словно из ушата, и Александр поспешно нахлобучил картуз да запахнул шинель. Графу стоило неимоверного труда не покачать укоризненно головою, глядя на это зрелище. Он думал о цвете сукна, что подойдёт к коже Александра, смуглой и сладкой, словно гречишный мед. Быть может, ему придётся к лицу цвет каштана? Или глубокий синий? Всяко не эта серая ветошь.        Граф свистнул кучеру, и тотчас раздался цокот копыт. Экипаж споро подплыл к парадной, и Юрий кивнул в его сторону, приглашая.       — Вы считаете меня непорядочным, граф? — усевшись, спросил Александр, не ведая, как расположить руки, как устроить ноги и как быть в таком тесном экипаже. Бархат здесь не хуже, чем в ложе театра.       — Думается мне, это вам впору делать такие выводы обо мне.       — Вы человек скучающий, увлекающийся. С вас другой спрос.       — Что это значит? — спросил Юрий, хозяйской рукою задёрнув оконца.       — Вы знаете, как то бывает. Виновная девка, что проходила так, что захотелось забраться ей под юбку, виновная жена, что не голубит как следует, а барин, он-то не виноват, что согрешил.       — Ах, вот вы о чём, — Юрий вновь поймал себя на том, что мимоходом забылся, мня Александра глупее, чем он есть на самом деле. Слишком уж увлёкся, рассказывая эллинские сказки. — Вряд ли мне по силам изменить то, как устроен этот свет, Александр. Вряд ли это кому-либо по силам. И, безусловно, если бы за вами сохранилось сословие, всего бы этого не случилось. Я бы не позволил себе подобную… докучность, одного бы вашего отказа было более чем достаточно.       — Быть может, в ином положении и я бы вам не отказал, — пожал плечами Александр и выглянул на набережную меж складок шторок.       — Я понимаю, — граф отложил цилиндр. — Что вам нелегко было высказать мне своё... расположение. И мне отрадно, что вы доверили это мне. И лестно. Чрезвычайно. Вы не представляете, до какой степени.       — И к чему же тогда ваша сдержанность?       — Вы взяли с меня обещание.       Александру подумалось, что на Большой Морской уже зажигают свечи, графа там ждёт толпа слуг, фамильное серебро, портреты предков, а то чувство, что настигло их подле бюста Антиноя, уплывало всё дальше, оставаясь на другом берегу Невы. Но сейчас, среди шёпота бархата и темени...       Плавным выпадом он прильнул к Юрию. Хотел сказать что-то непозволительное, да не смог. Губы встретили губы, и сердце Александра заколотилось в ушах. Руки графа учтиво усадили Александра поперёк колен и после продолжали держать его стан. До того тонкий и крепкий, что одно это сводило с ума в достаточной мере, чтобы завыть волком.        Ладони графа легли в волевой изгиб спины, что оказалась крепче мрамора в Академии. Юрий успел мимоходом проклясть то, что путь до особняка был до смешного коротким: всего несколько минут по Почтамтской. Быть может, он до сих пор спит, и это престранное рандеву лишь привиделось ему? Чем Юрий его заслужил? Это сон. Определённо сон.       И в этом чудесном сне ладонь Александра лежала у затылка Юрия, перебирая локоны его волос, и он прижимался к графу каждый раз, когда карета наскакивала на ухаб. Не из неблаговидных помыслов, а дабы не удариться лбами, как два барана. Юрий стушевался и сделался донельзя галантным, а Александр, напротив, сделался развязен, даже дерзок, и сам себе в этом качестве вдруг стал решительно нравиться.       Казалось, граф позабыл весь свет. Вот же он, Александр. Непокорный, гордый и прекрасный, рядом с ним, дышит в его губы… силы небесные. Александр же позволял мыслям не случаться вовсе. Ему доводилось прежде целовать мужчин, к которым он питал расположение, но то было давненько, в училище, и с тех пор его невольное воздержание затянулось. Страхом перед скандалом, невозможностью уединиться с подобием достоинства, самой обыкновенной нехваткой сил. Но его любовники никогда прежде не благоухали столь изысканно и не имели атласно гладких щёк да собственных карет. Вся эта барская повадка впервые не досаждала, а пробуждала странную приязнь, чувство, будто нечто совершенно невозможное происходило с ним. Как в бабкиной сказке, где за все невзгоды воздаётся с лихвой.       — Мне... мне нужно распорядиться... — насилу отпрянув, прошептал Юрий, когда экипаж остановился. — Лакей сейчас...       Граф был искренне растерян, а Александр был искренне доволен, что в этом огромном доме не ему одному будет не по себе. Он коснулся графских уст коротко, словно скрепив случившееся своей подписью, и сел напротив Юрия, подобрав упавший картуз. Граф отпустил его с неохотой, но он испытывал крайнюю нужду перевести дыхание, дабы избежать конфуза и сохранить реноме своего спутника.       — Располагайтесь в малой гостиной… — проговорил Юрий, чувствуя, как голову стало кружить от жадных вдохов. — А мне нужно немного похлопотать. Покамест час не совсем поздний, пошлю за своим доктором. Он сварлив, но дело своё знает. Я тому порукой.        — Премного благодарен, граф, — донеслось из темноты, в которую отступил Александр.       — Пустяки, — бросил тот, мыслями находясь уже не здесь, и отворил дверцу коляски, не дождавшись прислуги. — Всё это пустяки…       Вместо малой гостиной Александра проводили в кабинет Юрия. Прятать тому было нечего — всё своё беспутство он носил подобно орденам, и кроме того, там было уютнее. Быть может, разумея это несколько навыворот: здесь не было мягких подушек или пасторалей на стенах, но комната была устроена самым искренним и не парадным образом. Брошенный впопыхах халат, недочитанная газета, запах табака, въевшийся в стены, пара птичьих чучел, ятаган над камином. Александр прихлёбывал чай с блюдца, сидя на оттоманке, и глядел на этот маленький мир графа под треск поленьев, и время то ли замерло, то ли, наоборот, стало бежать во весь опор.       Решившись на вольность или слабость, — впрочем, кто ж разберёт этих двух сестриц, вечно рядящихся друг под друга, — он подошёл к письменному столу графа, на коем царил беспорядок, приличествующий человеку, которому и в голову не приходит, что что-то может оттуда пропасть. Александр же смотрел на это глазами человека, привыкшего складывать единственный сюртук на единственный стул. Около чернильницы лежал пёстрый кисет, явно трофей восточных странствий, рядом, подбоченясь, высился подсвечник в виде стана кариатиды, поодаль была оставлена пухлая книжица, видать, дневник. На кожаном бюваре лежали черновики писем, в которые Александр не вчитывался. Знакомыми литерами была набрана афишка его театра, обнаруженная под пресс-папье.        Здешнее окно выходило в тихий двор, а подле него стояло хозяйское кресло с затёртыми подлокотниками. Он не посмел расположиться в нём и вновь присел на край оттоманки, вспомнив о любви графа ко всему восточному. Раз так, и балет про кавказского пленника наверняка ему особенно пришёлся по душе.       Врач оказался сухопарым немцем в годах, обладавшим истинно русским чувством юмора. Звали его Густавом Карловичем Ольдекопом, и пользовал он семейство Оболонских уже третий десяток лет, знавая графа с самых что ни на есть младых ногтей. Увидав Юрия на пороге кабинета, а не в постели, и к тому же чрезмерно румяным, он выдохнул:       — Ну вот, опять. К чему такая поспешность, Юрий Владимирович? В прошлый раз вы изволили накушаться устриц и были уверены, что вы и ваши товарищи отравлены. В позапрошлый вам показалось, что у вас тиф. Теперь, должно быть, чума? Так я вас сразу предупрежу: кровь вам больше пускать не намерен, вы и без того бледны, как девица перед балом.       — Я здоров, — ответил Юрий, пропуская его в кабинет. — Прошу за своего друга.       Густав Карлович снял очки, протёр их и водрузил обратно на переносицу, вглядываясь в дальний угол, где на оттоманке сидел Александр. Тот вежливо поднялся на ноги и приветственно кивнул.       — Так вот ради чего мой вечерний шнапс был прерван.        — Густав Карлович, это Александр, он…       Лекарь взмахнул рукой, обрывая представление, и шагнул к Александру.        — Сядьте ближе к свече, будьте добры.       Александр сел, и доктор довольно бесцеремонно взял его за подбородок, повернул к свету, заглянул в зрачки, не менее бесцеремонно оглядел рот, а потом прижал холодную трубку к груди.        — Кашляните. Ещё раз. Глубже.       Александр повиновался.        — Курите?       — Упаси господь.       — Это вы верно говорите. Мокрота есть? Жар?       — Нет, только першит иногда.       — Ну, першит, это-с не болезнь даже. Першит — это-с Северная Пальмира, батенька. У меня у самого першит уже лет тридцать, знаете ли. От этого лекарство — разве что уехать с этого болота.       Он выпрямился и, обернувшись к Юрию, сказал с выражением глубокого разочарования:       — Причин для спешки не было совершенно. Липового цвета довольно, вам и прачка ваша сказала бы то же.       Однако лицо Юрия не посветлело.       — Ну что вы на меня так глядите, будто на кону судьба Отечества? Ладно. Снимите-ка рубашку, юноша.       Александр, ничуть не чинясь, стянул рубашку через голову. Он был привычен к кулисам и дортуарам, и плечи его, ключицы да грудь открылись взору в тёплом свете свечей. Юрий, стоя у двери, скрестил руки и глядел, приподняв бровь.        — Руки в стороны. Так. Дышите. Не дышите. Повернитесь, — доктор водил трубкой по спине Александра, и его брови то сходились, то расходились. — Прелестно. Сердце сильное. Сложен ладно, сидит, как аршин проглотил. Попляшете ещё. Разуйтесь.       Густав Карлович свойски взял стопу Александра в руки. Торжество балетного искусства во всей своей красе: тонкие щиколотки, сухие икры, высокий подъём, искривлённые пальцы с распухшими суставами. Ногти рубчатые и пожелтевшие, а на мизинце правой ноги оного и вовсе не было. Пятнами красовались старые мозоли, сухие под стать потрескавшимся пяткам.       Доктор присвистнул.       — Да-с…        Он повертел стопу в руках, надавил на сустав большого пальца, поводил по нему, ухмыльнулся. Когда Ольдекоп давил на кожу с особой силой, вздрагивали плечи графа, тогда как Александр сидел как ни в чём не бывало.       — Болей нет?       — Терпимо. Разве что ноет иногда по вечерам. — Знамо дело ноет. Как обходитесь с этим?       — Камфору втираю. Когда силы есть. И… копеечка.       Ольдекоп покачал головой. Где-то далеко в глубине особняка часы пробили осьмой или девятый час гулким звуком, приглушённым бархатом портьер.       — А надобно каждый вечер, голубчик. Да не просто камфору, а тёплую ножную ванну с солью. Не больше четверти часа. Затем мазь. Я оставлю рецепт, ничего мудрёного. И уж потом оборачивать полотном, только не слишком усердствуйте.        Он отпустил ногу танцовщика и, выпрямившись, принялся рассеянно тереть стёкла кусочком замши, извлечённым из жилетного кармана. Александр же натягивал сапоги, не поднимая глаз. Юрий заметил, как бережно он касается собственных ступней, и графское сердце стало мучительно раздирать изнутри, будто каждая мозоль становилась теперь на нём зарубкой. Если Александр снова станет отнекиваться, граф самолично порвёт свои крахмальные рубахи на куски и возьмётся исполнять наказ лекаря.       — Ваше ремесло калечит вас быстрее, чем солдатская служба. Вы это знаете, ваш балетмейстер это знает, и его сиятельство, — он покосился на Юрия, оставив листок рецепта на противоположном краю оттоманки, — теперь тоже знает. А как вы с этим знанием распорядитесь — это уж не моё дело. Позвольте откланяться. Доброй вам ночи, господа.       В дверях он взял свою сумку под мышку и сказал так, чтобы услышал только граф, остановившись в проходе:       — Меня не заботит, протеже он вам или кто иной, но ему бы не помешал бокальчик мадеры за ужином да наваристый говяжий бульон. Трудится как вол, а ест небось одни пустые щи.       — Не говорите матушке, прошу вас.       — Не извольте беспокоиться, я скрываю от неё куда более бесчестные ваши поступки, нежели юноша, за которого вы как за себя печётесь.       Всё же распутная жизнь сопровождалась некоторыми обстоятельствами, о коих в высоком обществе со всей светской деликатностью замалчивают, словно порок не влечёт за собою последствий, кроме развращения души.        — И я вам за это чрезвычайно признателен, Густав Карлович.       — Я не о вас пекусь, а об её слабом сердце. А его излечит только топот крохотных ножек по поместью, вам это известно.       — Густав Карлович, снова вы за старое… Успеется.       Ольдекоп покачал головой и откланялся.              Они вернулись в кабинет после ужина, проведённого в тишине, нарушаемой лишь звоном серебра о фарфор. В присутствии слуг Александр не мог раскрыть рта и весьма охотно ретировался обратно в кабинет. Граф разлил по бокалам мадеру, столь кстати назначенную Ольдекопом, но лишь вертел бокал в пальцах, глядя на пламя камина через бурую жидкость. Александр полулежа сидел на оттоманке, вытянув обтянутые штопаными чулками стопы к огню. Молчание делалось невыносимым, ибо оба думали о сходном, но не решались что-либо с этим делать, как две птицы, спугнутые одним выстрелом.       — Александр...       — Что, граф? — он медленно повернул голову, и в его глазах мелькнула бесовская удаль, которую он позволял себе разве что в танце черкеса.        Надобно заметить, что Александр, при всей своей сдержанности, умел смотреть так, что собеседник начинал подозревать за собой невесть какие прегрешения, и при этом отчего-то желал их усугубить. Оттого Юрий отвёл взгляд на бокал, а затем поставил его на стол. Кресло стыдливо скрипнуло.       — Я взял на себя смелость… в гостевой спальне приготовлена ванна. Я обожду, сколько будет надобно, и после сопровожу вас. Час поздний.       — Но я бы не хотел…       Граф молча уставился на Александра, ожидая, что он скажет дальше. Пожив столько лет, быть застигнутым врасплох собственным сердцем — право, смешно. Его сиятельство граф Оболонский, всегда гордившийся умением обходиться без отягчающих бытие привязанностей, теперь сидел и гадал как институтка: заметит — не заметит, позволит — не позволит.       — Ваша… осмотрительность… сейчас она ни к чему. Я думал, вы только мои отказы понять не хотите, но вы и моё согласие в толк взять не можете.       Александр отпил крепкого и пахучего вина.        — Вы ведь... видный мужчина, — продолжил он, смакуя питьё. — Неужто станете ждать, когда обстоятельства снова сведут нас в тёмной и тесной комнатке, и я не стерплю?       — Оплошать… страшнее, чем так и не коснуться вас, — сознался Юрий, усмехнувшись горестно. Он даже помыслить боялся лишнего, вдруг соколиный взор Александра заметит и то.       — Волков бояться — в лес не ходить, — пожал плечами тот, самым явственным образом подначивая графа да всё глядя своими смоляными глазами.       — Стало быть… вы изволите искупаться?       — Окажу вам такую честь.       — И быть может, в таком случае, соблаговолите не бродить в ночи после горячей ванны? — графский голос стал привычно звонким и шутливо обольстительным.       — Так уж и быть, — Александр закинул ногу на ногу и глотнул смелее.       — Я несказанно тому рад.       — А вы намереваетесь стоять под дверью, словно сторожевой пёс, Юрий Владимирович?       Граф оттянул ворот.       — А вы позволите на себя поглядеть?        — Вы уже всё видали.       — Положим, не всё.       — Видели бы вы себя, когда на меня глядите. Из партера или из-за плеча лекаря. Вы точно безумец.       Юрий потянулся к трубке.       — И когда знаешь, что ты тому единственная причина… — вдруг позволил себе откровение Александр. — Это пьянит не хуже вашей мадеры.       То было ожидаемо: навряд ли в артисты идут люди, не голодные до внимания. Тем не менее, от обронённой искренности воздух вокруг стал тяжелей.       — Я думал, что вашим любовником достойно стать лишь искусство.       — Вечно вы выдумываете всякого, Юрий Владимирович. А мне приходится вас разуверять.       От этой едва ли не супружеской сварливости в душе графа нечто переменилось, и он отвёл руку от трубки, сжав кулаки.       — Идёмте. Вода стынет.       По лестнице они поднимались в молчании, ибо чужих ушей Александр боялся больше страшного суда, а шаги их звучали вразброд: Александр ступал легко, почти не касаясь ступеней, Юрий же шагал беспечно, шаркая своими любимыми туфлями. Высокая медная ванна стояла у камина, от неё клубами поднимался пар. На низком табурете подле лежали полотенца, около него стояли войлочные туфли.       Дверь была спешно закрыта Юрием. Александр остановился посреди комнаты, глядя на воду, на огонь, на графа в домашнем платье, всё ещё статного, но разоружённого. Ощущение чего-то сладкого и недоступного обосновалось в глубине горла вместе со вздорной мечтательностью. Раздеваться он стал без жеманства и без поспешности, но всё же повернувшись спиной к Юрию. Пуговица за пуговицей, узел пояса, чулки. Огонь камина метался по смуглой коже и по складкам сброшенной одежды. Сделав пару шагов вперёд и тяжко вдохнув, Александр погрузился в горячую воду. Непривычная теплота объяла его кожу, и вдруг вся усталость этого света завладела его телом, отчего он с облегчением прикрыл глаза.       Юрий сел на пол у ванны, привалившись к ней грудью, и подложил руки под подбородок. Вода покачивалась от дыхания Александра, а пар оседал каплями на его теле. И Юрий дал себе волю глядеть не отрываясь. На резкие скулы, на прямой нос, на губы, которые в кои-то веки не сжимались в колкую усмешку. В нём взыграла нежность такого порядка, что совладать с ней было решительно невозможно. Графу страсть как хотелось огромного, отчаянного жеста, чтобы Александра проняло до глубины души, но руки его с таким покоем лежали на бортике, что не хотелось их тревожить. Персты его, признаться, не имели в себе той утончённости, какою обладают иные артисты, но в этой простоте крылось нечто до крайности трогательное. Те самые пальцы, которые утром держали станок, а с заходом солнца — край графского сюртука в карете. Полено в камине треснуло и рассыпалось снопом искр.       Взор графа бродил по коже с проступающими под ней мышцами, которые даже в покое ничуть не уступали изваяниям в Академии Художеств. Любопытно, из какой он губернии, откуда эта золотая кожа и чёрный волос? Должно быть, с юга, и скучает по солнцу в этой трясине, что зовётся столицею. Графу хотелось спросить о многом, но он знал, что сейчас не время.       Перебравшись ближе к камину, перед которым стояла ванна, Юрий осторожно опустил руку в воду. Александр не повёл и бровью. Ладонь графа отыскала острое колено, затем продолжила свой путь к голени по икре и достигла щиколотки. Здесь кожа была грубее и пестрела синяками. Граф замедлился и с особенным благоговением провёл большим пальцем по размокшей мозоли. Рука его с усилием потянула щиколотку к себе.       — Юрий Владимирович… — не понимая, что задумал граф, вымолвил Александр, нехотя распахнув глаза.       Тот поднёс его стопу к лицу и без всякого раздумья коснулся губами сбитого большого пальца. Глаза Александра сделались огромными, и он даже не смог одёрнуть ноги, остолбенев. Юрий же поцеловал шрам над косточкой. Потом тот палец, где отсутствовал ноготь. Потом застарелую мозоль, ещё одну. Глаз не отводил и глядел туда, куда даже Александру порой смотреть было дурно.       — Что вы делаете…       Он неверяще уставился на склонённую голову Юрия, на то, как бережно графские ладони держат ту часть его тела, что наиболее уродлива.        — Воздаю должное. Благодарю ваши ноги за то, что привели вас ко мне, — прошептал граф, пощекотав своим дыханием навеки скрюченный мизинец. —  И до сих пор не унесли восвояси.       — Оставьте вы это, умоляю… — простонал Александр. Каким бы страстным ни слыл граф, сейчас он творил неподобающее для человека его сословия. Не лобызают их сиятельства ноги безродным танцоришкам. Казалось, будто вода кругом вот-вот вскипит от стыда, что испытывал Александр.       — Вам надобно знать, что по натуре своей я жаден непомерно. Даже то, что вы сами в себе едва терпите — и то моё. Безраздельно, — слова графа прозвучали не то присягой, не то предостережением.       Сжав медные борта, Александр опасливо оглядел Юрия, что никак не хотел отпускать его ступни. И вдруг понял, что сложись всё иначе, коснись граф его лица, стана или чего другого, он бы мог уличить его в пошлости. Но теперь… теперь усомниться в его намерениях было бы малодушно.       — Я не призываю вас к ответу за то, что вы со мною делаете. Но бояться не позволю, — прошептал Юрий, проведя щекой по своду стопы. Внутри у Александра всё сжалось.       — Тогда не глядите зверем.       — Иначе не могу. И помнится, вы сказали, что вам это по нраву.       Александр знал, что чуть мутная от соли вода весьма нелюбезно выдаёт то, что он предпочёл бы утаить.       — Тогда… — сглотнул он перед тем, как ступить в бездну. — Тогда велите принести ещё вина. И помните о том, что обещали мне.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!