Вернутся к фанфику
VI. Antinoüs
31 мая 2026, 20:32 Прошло три нестерпимо долгих дня, прежде чем наступил четверг, назначенный днём встречи. Юрий пришёл первым и силился что есть мочи не гадать, не допустил ли он ошибки, не послав за Александром извозчика. За это время он отчаянно пытался привести в порядок свои немногочисленные дела, не связанные с чадом кутежей: уладил вопросы у приказчика, написал матушке длинное письмо, навестил цирюльника. Послал одним вечером за Мишелем и, поставив графин коньяка на стол, сознался тотчас, что он здесь только потому, что иначе Юрий побредёт к театру в ночи и непременно набедокурит. Последующим совместным утром у Беранже несмотря на все отговорки Мишеля он решил оставить крупную сумму в книжной лавке, чтобы выписать из Парижа сборник балетных гравюр. Михаил, со смаком вкушая кофей, пожал плечами и сказал, что не удивится, если Александр пустит их на растопку.
Вести с ним переписку было решительно невозможно, ибо, обсуждая условия встречи, отвечал он сухо и не оставлял и намёка на расположение своего духа между строк. Юрий не мог взять в толк, сердится ли Александр на него за ту безрассудную исповедь, пришлось ли ему по нраву предложенное место. Погода всю неделю стояла мерзопакостная, и чугунная скамейка в Летнем пустовала, а в театре, как нарочно, шли лишь оперы да пьесы. Юрий читал фельетоны, не видя строк, ел, не разбирая вкуса, и всё считал часы. Молил, чтобы лесной дух или черкес явились к нему во сне, однако Морфей не осенил его своим крылом. И граф считал, что поделом. Мучиться отсутствием Александра было почти что сладко.
Стоя у парадного крыльца, он волновался страшно, то и дело поправлял перчатки, одёргивал манжеты под вопли чаек. Оделся он намеренно скромно, в сюртук серого цвета с голубым нюансом. Без пёстрого жилета, урок усвоен. На набережной было ветрено, и потому цилиндр он держал в руке, подставляя лицо колким брызгам с Невы, а в мыслях держал своё обещание не говорить сверх меры.
По обе стороны от него на пристани сидели два гранитных сфинкса, и Юрий разглядывал этих теплолюбивых заморских чудищ, восседавших среди сырого хлада и забавно сливавшихся с окружающим пейзажем. Поветрия на всё египетское он не понимал решительно. Кошкам в фараонских коронах совсем не место под этим небом.
Александр прошёл мимо Исакия в вечных лесах и уверенно зашагал по наплавному мосту. Маленькая фигурка в серой шинели, которую отчего-то необыкновенно легко узнать среди толпы, с картузом, надвинутым на самые глаза. Ветер настырно трепал полу шинели, и Александру пришлось придерживать её локтем. Вот он прошёл половину моста, вот приблизился к другому берегу, и лишь тогда поднял голову, тотчас заметив графа у парадной. Юрий боялся, что, если сделает шаг навстречу или окликнет, Александр тотчас отступит обратно в свою мглу. И потому смиренно дождался, когда он подойдёт к нему.
— Здравствуйте, граф. Давно стоите?
Юрию показалось, что его лицо осунулось. Или же то пагубное влияние прогулок вдоль угрюмой Невы.
— Здравствуйте, Александр. Нет. Ничуть.
— Я не опоздал? — опустив полы шинели, спросил он.
— Вы вовремя.
— Снова вы за своё. Меня в театре задержали.
— Я не заметил.
Александр покачал головой и, кажется, самую малость улыбнулся.
— Что ж, ведите.
Швейцар распахнул дверь, и они очутились в просторном вестибюле со стройной колоннадой. Многообразие мраморных изваяний встретило их с парадной лестницы. По сравнению с особняком Оболонских, местное убранство Александр находил не в пример более изящным и даже несколько воздушным. Их уже дожидался невысокий господин в вицмундире с пышными бакенбардами.
— Ваше сиятельство, — почтенно склонил голову он, собрав руки за спиной. — Угодно ли следовать за мной?
Не дождавшись ответа, он повернулся и зашагал. Коридоры петляли, как заячьи следы среди запахов скипидара и гипсовой пыли. Они проходили мимо запертых дверей, мимо полотен в золочёных рамах, мимо высоких окон, выходивших на Неву. Чиновник не оборачивался, не объяснялся, не извинялся за свой скорый шаг, только чуть замедлил его, проходя мимо портрета государя. Порой где-то за стенами слышались голоса, неясный стук, смешки. Юрий украдкой взглянул на Александра через плечо. Тот шёл рядом, чуть поодаль, и лицо его было спокойно, но пальцы в кармане шинели, кажется, были крепко сжаты.
Один раз он остановился подле картины на стене. Юрий обернулся, но не решился окликнуть. Сердце согрела отрада, что он не изнывал от скуки.
Чиновник остановился в конце коридора перед высокой дверью из тёмного дерева. Достал ключ, отпер замок и расторопно посторонился.
— Античный зал, — вытащив из кармана часы, сказал он. — Довольно ли будет часу?
— Да. Премного благодарен, — ответил Юрий и пропустил Александра вперёд.
Едва дверь за ними была закрыта, тот резко развернулся и замер, как вкопанный. Он был на голову ниже Юрия, и смотрел оттого снизу вверх. В чёрных глазах царило недюжинное беспокойство, и они пронзали Юрия штыками.
— Александр?
— Я должен вам кое-что сказать, граф. Немедленно. Ибо иначе не смогу находиться здесь и делать вид, что... что всё это прилично. И, вероятно, после этого вы перестанете писать мне записки.
Юрий встревожился не на шутку, спину его тотчас пробрал мороз. Что за вести?
— Я слушаю вас.
— Третьего дня я вымок под дождём и выпил водки с перцем, чтобы не заболеть. И думал о вас. — Александр посмотрел за его плечо. — Не совсем о вас, впрочем. О вашей ванне. О вашей постели. О том, как, должно быть, приятно спать на чистом, душистом белье, а не на казенном тюфяке. И о том, что я бы был не прочь оказаться в вашей спальне именно по такой низменной причине.
Он перевёл дыхание, часто моргая.
— Вы пригласили меня на чай с пирогом, и я... я пошёл. Не потому, что чаял беседы с вами, ей богу. А потому, что у графа потчуют на славу, а я был голоден. И копеечку отложил, всяко за калачом шёл.
Наконец он посмотрел на Юрия, и глаза у него были злые, злые на самого себя.
— Вот. Теперь вам всё известно. Я отнюдь не возвышенный служитель муз, а человек, который готов продаться за кусок пирога и горячую воду. Можете презирать меня, ничего иного я не заслуживаю. Я, кажется, и сам себя за это презираю.
Пока Александр говорил, в Юрии стало что-то дрожать от нарастающей натуги, никак не находившей себе выхода. Он смотрел на Александра, на его сведённые серьёзностью брови, на остро выступающие скулы. Он корил себя. Корил! За то, что хотел тёплой ванны и мягкой постели. И считал это грехопадением. И от той пропасти между тем, каким Александр себя видит, и тем, каким зрел его Юрий, сделалось невыносимо где-то у горла. Так, что становилось трудно дышать.
Господь всемогущий.
Юрию хотелось сделать что-то совершенно невозможное. Схватить да обнять, прижать, убедить, что причин корить себя нет, почувствовать, как тот, быть может, на мгновение затихнет да перестанет обороняться от невесть знает чего.
Брови Александра дрогнули, и лицо его чуть склонилось набок.
— Что? — бросил он наконец. — Чего вы на меня так глядите?
Юрий не ответил поначалу, ибо убоялся, что едва откроет рот, так тотчас с него сорвётся нечто совсем уж неподобающее. «Вы самое прекрасное и трепетное существо, мне встречавшееся» или «Я хочу, чтобы вы ни в чём не нуждались, покуда я жив». Сущая истина, но всё же крайне неуместная в такую щекотливую минуту.
— Вы… вы думали, я оскорблюсь, услышав это? Что вы желаете моих средств, а не меня? Александр... — он досадно усмехнулся. — Я и есть мои средства. Это часть меня, хотите вы того или нет. У меня нет иного способа... быть вам полезным. Я не танцую, не пишу стихов, не спасаю жизни. У меня есть только деньги и связи, будь они неладны. Если это может дать вам тепло — берите. Я не стану думать о вас хуже. Я стану думать, что в кои-то веки имею возможность поступить бескорыстно. Вы же, вы не продались, вы просто устали. Это дело совершенно иного рода.
Он позволил себе сделать полшага вперёд.
— Я не сержусь, Александр. Я... рад. Представьте себе, рад, что вы мне это сказали. Как же так вышло, что вы этим мучитесь? Неужто досад в вашей жизни боле нет?
— Вы действительно не сердитесь? — Александр хотел было отступить, но что-то вынудило его остаться на месте.
— На что? На то, что вы живой человек? На то, что вам хочется простых вещей прежде всего прочего? Нет. Я сержусь лишь на то, что вы мёрзнете, а я не могу предложить тепла, потому что вы того не позволяете и всячески чураетесь.
Повинуясь исключительно безрассудному порыву, Юрий протянул руку и осторожно взял ладонь Александра. Тот вздрогнул, но руки не отвёл. Юрий её держал бережно, как держат птенца, которому боятся навредить, равно как и боятся выпустить из рук, не выходив прежде.
— Что вы...
Юрий не дал ему договорить. Он поднёс руку Александра к губам и поцеловал её тыльную сторону. Александр не шелохнулся, не отрывая глаз от лица графа. А потом Юрий сделал то, чего сам от себя никак не ждал. И, быть может, даже не делал доселе, лишь читал в романах. Он прижал руку Александра к своей груди. Туда, где под батистом мучительно томилось барское сердце.
— Юрий Владимирович... — выдохнул Александр. — Что же вы делаете?
Граф поднял глаза, серо-голубые под стать петербургскому небу, и в них застыло такое откровенное чувство, что Александру захотелось отвернуть взор.
— Я не знаю, — ответил Юрий сипло. — Право слово, не знаю. Я... простите. Я не должен был.
Но руку он не отпустил. Ладони танцовщика были сухими и мозолистыми, не такими изящными, как у графа, и потому они казались особенно драгоценными, ведавшими труд, а не праздность.
— Я вам не верю, — сказал вдруг Александр еле слышно.
Пальцы Юрия чуть сжались.
— Я знаю.
— Нет, — Александр покачал головой. — Я не считаю, будто вы лжёте. Сейчас я вам верю. Я чувствую, что это не ложь. Всё, что вы говорили… я верю.
Юрий приподнял бровь, не разумея, к чему Александр клонит в таком случае.
— Но это сейчас. А пройдёт день, два, неделя. И всё это станет далёким, словно сыгранный и позабытый спектакль. И, по правде говоря, я не хочу вам верить вовсе, потому что, если поверю, а вы потом окажетесь... — он замолчал, одолеваемый думами, что преследовали его с первого мига их знакомства. — Это будет хуже, чем если бы я с самого начала знал, что вы меня обманываете. Понимаете?
— Понимаю, — ответил граф глухо. — Понимаю.
Ладонь Александра всё ещё лежала на его груди. Горло скребло бессилие, трагическая невозможность повлиять ни на чины, что разделяют их так разительно, ни на своё ветреное сердце, за которое он бы посмел поручиться перед кем угодно, кроме Александра.
— Не знаю, как вас разубедить. Да и нужно ли. Правда в том, что я страшусь в точности того же. Спору нет, ваше положение куда более шаткое, но всё же… я нахожу странным, что мы оба так отчаянно терзаемся потерять то немногое, что себе позволили.
— Что вы хотите этим сказать?..
— Мы стоим под взглядами мраморных мертвецов и дрожим над тем, чего у нас даже нет. Нашими умами владеют лишь опасения в том, как всё рухнет в один миг. Разве это не удивительно? Оба ждём дурного. Оба не верим, что то, что происходит сейчас, может сколько-нибудь длиться.
Он взял ладонь Александра крепче.
— А оно длится. Вопреки всему, казалось бы. Вы здесь. Я здесь. Ваша рука на моём сердце. Это подлинно. Я не могу обещать вам, что однажды вы не пожалеете о том, что связались со мной. Но могу поклясться, что не имею намерения сделать вам больно. Слишком глубоко увяз в этой трясине. А вы... — он помолчал, вглядываясь в лицо перед собой. — Вы, может быть, тоже увязли. Самую малость.
Юрий отпустил ладонь Александра.
— Убежите от меня прочь теперь? — спросил граф, поправив свою манжету.
— Изо всех сил стараюсь об этом не думать… — так и не разомлев, прошептал Александр. Если бы граф стал божиться в любви, он бы непременно воспротивился сему и убедился в том, что пустословному барину невдомёк, каким противоречием чувств снедаем Александр. Однако услышанные им слова задели в нём что-то, доселе дремавшее, сокрытое бдительными опасениями. Словно он, страшась неминуемого провала, боялся и шагу ступить на сцену из тени кулис.
— Быть может, обратимся тогда к изваяниям? — галантно предложил передышку граф.
Александр спешно поправил картуз, провёл рукой по лицу и резко выдохнул, скинув с плеч замешательство.
— Вы, верно, знатно похлопотали, чтобы нас сюда провели. Пойдёмте.
Окна в зале ютились под самым потолком, свет из них падал косо, как в алтарной части собора. Тени от него становились длиннее, а лица бледнее. Вдоль стен тянулись ниши, в которых были тесно расставлены скульптуры. Торсы, головы, невообразимо искусно исполненные локоны и складки туник, совершенство мышц и округлостей тела. Непостижимо прекрасное и обесчеловеченно белоснежное.
Не глядя на графа, что следовал неслышной тенью, Александр медленно двинулся вдоль ряда и остановился перед атлетом, застывшим в мгновении перед броском. Если б не незрячие очи, можно было бы поклясться, что рука его вот-вот разожмётся, и диск полетит. Александру, знакомому так тесно с телесным усилием, было по-особому приятно глядеть на это. Следовать взглядом за очерченными мускулами, любоваться тем, как мастеру удалось заключить напряжение в мрамор. На мгновение он подумал, что схоже выглядит у станка, и тотчас отринул такое бахвальство.
— Не припомню, чтобы был в подобном месте, — сказал он вполголоса, ибо даже шаги в этой части зала стали оглушительно гулкими. — Где всё так спокойно. Быть может, даже слишком.
Юрий промолчал. В его кабинете так было каждый божий день, и он сбегал от этой тиши, как от пожара. Александр же перешёл к следующей фигуре, ей была обнажённая богиня после купания, прикрывавшая руками грудь и лоно.
— Знаете, кто это? — спросил он, обернувшись к графу.
— Венера, — тут же ответил тот. — Медицейская.
— Как думаете, студентам было неловко её ваять?
— В академиях учатся на обнажённой натуре, — ответил Юрий, чувствуя, как смущение начинает одолевать его, хотя разговор шёл о вещах совершенно обыкновенных. — Это считается... высоким искусством. Не похабным.
— А мне всё равно глядеть стыдно. Она ведь прикрывается от стеснения, — бесхитростно сказал Александр, проведя взглядом по округлости груди.
— Сей жест не требует прятать взор, то лишь способ отразить её целомудрие. Венеру не должно быть стыдно рассматривать, потому что она — совершенство, идеал красоты. Как ваш танец, — с запозданием он спохватился. — Простите. Вновь я подобострастен.
— Чёрного кота не отмоешь добела, — усмехнулся Александр и шагнул дальше, удивив Юрия тем, что уколол его весьма деликатно.
Теперь он остановился перед фигурой мужчины без одной руки и с младенцем, сидящем на другой. Крошечный ребёнок тянулся к плечу мужчины с выражением лица таким невинным, что Александра проняло чем-то неизъяснимым.
— Это тоже боги?
— Верно. Гермес с младенцем Дионисом.
— Он его сын?
— Нет, Дионис был сыном Зевса и смертной женщины. Очередной незаконнорожденный отпрыск любвеобильного громовержца. И он наказал Гермесу уберечь ребёнка, передав на воспитание нимфам.
— Постойте. Разве ж не он — бог пьянства?
— Именно так, — Юрий улыбнулся и свёл руки за спиной. — Не доглядели. Но, сдаётся мне, уж если кому суждено стать богом вина и безумия, то никакой надзор не упасёт.
— Вот так утешили.
Тело Гермеса, изваянное столь искусно, представлялось мягким до призрачного тепла на кончиках пальцев. Александр всё хотел спросить, отчего тут у всех такие скромные достоинства, но не стал, слишком уж ему это любопытство виделось крестьянским. Он перевёл взгляд на драпировку, которую хотелось тронуть рукой, веруя, что она тут же подчинится прикосновению.
— Впрочем, тогда и вино было другим, — отметил граф. — Две, а то и три части воды на одну часть вина. Иначе прослывёшь варваром.
Александр покосился на него с любопытством, какого прежде в его адрес, пожалуй, не проявлял.
— Откуда вы знаете такое?
— Читал.
— И многое вы так читали?
— Не всё, что полагается, — шутливо сознался Юрий и тепло посмотрел на Александра. — Но кое-что, чтоб красоваться. Прямо как сейчас.
Теперь Александр останавливался у каждой статуи. Спрашивал беззастенчиво, больше любуясь, нежели слушая. Но ему нравилось, что Юрий не замолкал. Граф без витиеватостей и занудства рассказывал о Палладе, рождённой из головы Зевса в полном вооружении, о трагедии Лаокоона, погибшего вместе с сыновьями по жестокой прихоти богов, о Геракле, который свершил двенадцать подвигов, а дальнейшая его жизнь стала тринадцатым.
— Столько вы знаете всякого… когда успели? — спросил он, снова переходя между статуями.
— Гувернёры, пансион, послеобеденная скука. Когда все кости перемыты, а для кутежа час ранний, садишься за книгу.
Александр покачал головой и остановился перед бюстом юноши с пышной короной кудрей на своей голове. Взгляд его был опущен, а красота отчего-то навевала горесть.
— Вы знаете, кто это, граф? Уж больно он печален.
— Антиной.
— Тоже бог какой?
Юрий ухмыльнулся. До чего ж, однако, престранное совпадение.
— Нет. Фаворит римского императора, Адриана. Тот путешествовал по империи и однажды повстречал его. И он был так прекрасен, что после его гибели Адриан обезумел от горя. Говорят, Антиной спас его ценой своей жизни. А император воздвиг в его честь храмы, назвал город его именем, приказал высечь его лицо повсюду: и на монете, и в камне, до того безутешен он был. Раньше подобное было... допустимо, — он продолжил чуть тише. — Вполне в духе времени было возлежать с юношами и не стыдиться этого.
— Вот так.
К щекам Александра прилила кровь. Отчего-то эта история привела его в особенный трепет. И оттого, как похоже это было на них, и оттого, что раньше всё было... совсем иначе. Обожествить юношу-фаворита и не встретить порицания, напротив, во всеуслышание его превозносить, а после накрыть своей скорбью всю империю. Уму непостижимо.
Граф стоял на отдалении, но дыхание заметно потяжелело у обоих. Рядом с бюстом Антиноя стоял бюст мужчины старше и видом грознее, выполненный в схожей технике.
— Я ваш... Антиной? — сам в то не веря, спросил Александр, не оглядываясь за спину. Эта мысль напрашивалась сама собой: властный мужчина, покровительствующий любимцу, встреченному на своём пути по воле случая… неминуемая трагедия.
— Нет. Вы мой Немейский лев, — ответил граф скорее, чем успел подумать.
— Что это значит?
Юрий зарделся.
— Первый подвиг Геракла, — продолжил он, шагнув ближе. — Немейский лев. С ним невозможно было справиться обыкновенным оружием. И Геракл… он не победил его силой, а перехитрил. Заманил в пещеру и задушил. Шкуру же его надел вместо доспеха.
— И что же, я — ваше чудовище? Тот, кого вы должны победить, чтобы стать героем? — не оборачиваясь, спросил Александр.
Один шаг по начищенному паркету, скользящий, словно первый шаг мазурки.
— Нет. Вы тот, ради кого я хочу стать героем.
Губы Александра сделались непослушными, исторгая слова с превеликой неохотой.
— В чьей… истории?
— Вы мне скажите, — прошептал Юрий у самого его плеча.
Заняв собой место адамового яблока, сердце Александра заколотилось гулко. Прежде граф никогда не стоял так близко. И хоть он избавил Александра от взгляда своих глаз, тот чуял его спиной. Да так, что в шинели сделалось нестерпимо жарко.
— Александр... — проговорил Юрий голосом, упавшим к самой его груди.
Тот чуть обернул голову, ожидая, что теперь непременно услышит непристойное приглашение. В нумер, к графу, где господа уединяются? И он не хотел отвечать отказом. Что-то в молчании мраморных богов делало его собственные мысли громче, лишало их стыда, ведь боги ведали об усладах не понаслышке, а Юрий описывал их как нечто совершенно естественное, ничуть не зазорное... Дыхание графа, переставшего докучать и просто бывшего рядом, касалось его шеи, тонкий аромат одеколона окутал собой, и Александр был совсем не прочь, чтобы расстояние между ними сделалось несущественным. Покуда этот тягучий миг завладел ими в месте столь неподходящем, но и лиричном одновременно.
— Что, граф... — выдохнул он и сам удивился тому, как томно это прозвучало. Прежде он не ощущал такого всеобъемлющего томления, когда щеки пылали, нутро заходилось истомой, а грудь ощутимо перекатывалась от каждого вздоха.
— Позвольте показать вас своему лекарю. Вы сказали, что промокли третьего дня.
— Ле... лекарю?
— Вдруг с вами случится что. Я непременно стану винить в этом себя.
Александр подумал, что ослышался, и застыл, подобно статуям вокруг.
— Что же вы молчите?
— Я... ждал не этого, — опешив, он шагнул в сторону и стянул картуз. От его тульи на лбу теперь красовалась розовая линия.
Разумеется, ушей бывалого обольстителя не миновало ни прерывистое дыхание Александра, ни его смягчившийся голос.
— Мне ведь не впервой вас досадно разочаровывать, не так ли? — с улыбкой бросил Юрий, разглядывая, как щеки Александра налились точно спелые персики.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!