9. Посланник богов

      Чёрная «Тойота Кроун» с тонированными окнами стояла в тени старого платана напротив главного входа в театр Кабуки-дза. Сегодня давали «Тёсингура», и редкие ценители стягивались в здание, спеша занять места.       Кондиционер в салоне еле вывозил, было душно — виданное ли дело: асфальт плавился на полуденном солнце, а воздух над улицей дрожал, как над раскалённой сковородой.       Какаши прищурился, и снова поднес бинокль к глазам. Двое мужчин в тёмных хаори и широких хакама только что скрылись за дверью. Первый — сухопарый, высокий, с длинными седыми волосами, стянутыми в низкий хвост, в руках держал трость то ли для вида, то ли действительно нуждался в силу возраста. Второй был на голову ниже, но такой же усохший старик, с трубкой в руке и знакомым до тошноты профилем.       — Посмотри на них: два старых педераста, — Какаши скривил рот, разглядывая фигуры Мадары и Хирузена, и протянул бинокль Тензо.       Тензо улыбнулся замечанию оябуна и взял бинокль из его рук.       — Дайте приказ проследить за ними лично!       Какаши неопределённо кивнул головой — не столько в знак согласия, сколько в знак того, что услышал. Потом ожидаемо отказался:       — За ними уже следят, — Какаши достал из бардачка небольшой кейс. — Причём гораздо ближе, чем ты думаешь.       Внутри кейса, в поролоновых ложементах, лежали два компактных наушника, портативный магнитофон «Сони», и небольшой металлический усилитель. Какаши аккуратно развернул наушники, надел их и принялся настраивать частоту.       — Твоя знакомая, — произнёс он, не отрываясь от дела, — Югао. Она ведь всё ещё работает в театре?       Тензо моргнул. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то среднее между удивлением и профессиональным уважением.       — Да, она администратор зала.       — Ну вот, — Какаши чуть повернул колёсико настройки, и в наушниках зашипело. — Она установила систему «Бьякуган» прямо в обшивку кресел в ложе Сандаймё. Это новая разработка семейства Хьюга прослушивает всё в радиусе трёх метров, фильтрует голоса и режет фоновый шум.       Тензо присвистнул.       — Хьюга продали нам свою разработку?       — Не продали, а дали поюзать. Наверняка в обмен на будущую услугу, — Какаши наконец настроил, и шипение в наушниках сменилось гулом голосов и стуком трещоток цуке. — Помнишь Хинату, их младшую дочку? У неё с нашим общим знакомым есть взаимный интерес друг к другу, поэтому Хьюга теперь смотрят на нас благосклонно.       Он нажал кнопку записи на магнитофоне, откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза, и обратился в слух.       Сквозь шорох ткани и далёкий стук цуке прорезались голоса. Сначала неразборчиво, потом всё яснее.       — …команда ребят, босодзоку, — говорил Мадара низким голосом с легкой хрипотцой. — Я их натаскивал лично: выучка на высоте, быстрые и бесшабашные — почти как мы в молодости. Только у нас была война в Маньчжурии, а не увлечение мотоциклами. Короче, если тебе нужны люди для дела — можем договориться.       Хирузен ответил не сразу. Было слышно, как он выдыхает дым, и постукивает трубкой о подлокотник.       — Хорошо, — наконец, он проговорил. — Я хочу видеть этих ребят у себя. Есть одно дельце… — он затянулся снова, и его голос стал глуше, будто он наклонился к собеседнику. — Нужно воспитать обнаглевший молодняк. Ты понимаешь, о ком я.       Мадара коротко, сухо рассмеялся — звук, похожий на треск ломающейся ветки.       — Понимаю. Таких надо держать в ежовых рукавицах.       Какаши слушал, не открывая глаз. Перед его внутренним взором проплывало прошлое, о котором он не любил думать, но оно всегда было рядом независимо от желания и настроения.       Мадара Учиха в прошлом — вакагасира первого и второго оябунов Коноха-кай. Человек, который стоял по правую руку одних из самых влиятельных людей в теневом Токио. Сенджу Хаширама — основатель Коноха-кай — погиб на войне за интересы организации. Ему на смену пришел Сенджу Тобирама, он пробыл на посту недолго, а все потому, что решил изолировать клан Учиха от дел. Всё это закончилось тем, что второй оябун умер при невыясненных обстоятельствах, как писали в газетах. Но люди говорили, что он был застрелен в собственном кабинете, а убийцу так и не нашли. После этой истории Мадара залёг на дно, исчез. Многие думали, что он мёртв. Какаши и сам так раньше думал.       Он бы вообще ничего не знал об Учиха, если бы не Обито.       Вспомнился большой дом Минато-сенсея в пригороде Сан-Франциско. Обито вечно неряшливый, взлохмаченный, с дурацкой улыбкой во весь рот вваливается в его комнату без стука и орёт: «Какаши, ты чё, опять за учебниками? Пошли в город, там такое!» Рин смеётся из коридора. Наруто, ещё совсем мелкий, путается под ногами и требует, чтобы его взяли с собой.       Обито был единственным, кто рассказывал ему о клане Учиха без уважительного придыхания — просто как о семье, которая у него когда-то была. Клан всегда держался особняком, даже внутри Коноха-кай. Он приходился Мадаре внучатым племянником и видел деда всего пару раз в детстве. Тот запомнился ему жутко страшным, но крутым.       А потом случилась в их жизни ночь нападения на дом Кушины и Минато. Хозяев зарезали мечами прямо в постели. Наруто тогда было 12 или 13, и в тот вечер он тайком ушёл на дискотеку, а перед этим сложил на кровати груду вещей под одеялом — так, чтобы издалека казалось, будто он спит. Идиотская подростковая хитрость спасла ему жизнь.       Обито тогда рванул за нападавшими, и догнал их у Золотых ворот. Между ними завязалась потасовка, и он упал с большой высоты в пролив. Тело долго искали, но не нашли. В полиции заявили, что после такого падения даже останки сложно найти. Течение, камни… Пообещали сделать всё возможное, но…       Какаши на тот момент был не маленький, понимал. Рин тоже понимала. Больше про Обито никто ничего не знал.       Когда пришло время вернуться в Японию, Какаши услышал новость, от которой у него на секунду встали волосы дыбом: Учиха Итачи вырезал весь свой клан за одну ночь. Всех — мужчин, женщин, стариков и детей. И исчез, тем самым, избежав наказания.       Тогда Какаши подумал, что и Мадара наверняка погиб в ту ночь. Клан Учиха перестал существовать, а с ним и последняя ниточка, связывавшая его с Обито.       Но Мадара оказался жив, и находился неподалёку от него.       В наушниках снова зашипело. Слышались какие-то звуки, но разобрать их было невозможно. Актёр на сцене выкрикивал что-то патетическое, послышались звуки флейты сякухати, барабанов тайко — сквозь какофонию голоса в ложе звучали как со дна колодца.       Потом Хирузен заговорил снова:       — Кстати, этот актёр — хороший мальчик, — он сделал паузу, причмокнул трубкой. — Тот, что сейчас на сцене. Недавно в частном порядке он давал мне сольный концерт. Если тебе интересно — могу договориться ещё раз.       Мадара ответил что-то, но его слова потонули в новом взрыве барабанов тайко. Какаши напрягся, пытаясь разобрать хоть слово, но тщетно.       — Тензо, — сказал он, стягивая наушники. — Запись нужно будет расшифровать. Займись этим.       — Понял, — Тензо коротко кивнул и принял наушники.       Слова про сольный концерт звучали как кодовое название, но со стороны казались обычным распутством. Сандайме имеет феодальные замашки — это было ясно сразу.       Он снова взглянул на дверь театра. В истреблении клана Учиха виноват Данзо — это ему когда-то сказал Итачи при их единственной встрече. Но насколько в этом был замешан сам Хирузен? Старая обезьяна всегда держала руки чистыми, но решения принимал именно он.       Та встреча случилась через несколько лет после резни. Итачи просил не за себя, а за младшего брата: отдавал его в заложники в обмен на лояльность остатков клана Учиха, тех, кто был готов признать главенство Райджин-гуми, если вдруг случится война.       Воспоминания отступили после того, как он заметил на пороге театра тех, за кем только что подслушивал. Старики проследовали в разные автомобили. Подобные встречи случаются редко.       Можно было сворачиваться и ехать домой. Осталось еще одно незаконченное дело.       

***

      Изначально Какаши хотел приехать к старшему Харуно в образе Сукеа. Прощупать почву, подготовить, сказать правильные слова, позже прислать Тензо и в самый последний момент явиться самому. Он уже натянул парик на голову, но Тензо появился без приглашения с непрошеным замечанием:       — Ещё сегодня днём вы смеялись над любителями переодеваться, а теперь…       Какаши, не глядя, запустил в него первым, что попалось под руку — подставкой для парика. Тензо увернулся, но ухмыляться не перестал. Пришлось отложить парик в сторону.       — Ты прав, там это будет неуместно.       Для встречи выбрал тёмно-серый, почти асфальтного цвета костюм, и черную рубашку. Итальянские туфли дополнили неброский образ.       Чёрный «Ниссан Президент» занял почти всю небольшую улочку перед домом Харуно. Какаши вышел из машины один — Тензо остался ждать за рулём. Он включил всё своё обаяние и нажал на кнопку звонка.       Дверь открыла уставшая женщина в переднике, она очень отдаленно напоминала Сакуру.       — Добрый вечер, Харуно-сан, — Какаши поклонился ровно настолько, насколько требовала вежливость. — Могу ли я видеть вашего мужа? У меня к нему разговор.       Женщина, поклонившись, провела его в васицу.       Харуно сидел перед телевизором, опираясь на подушки. Когда Какаши вошёл, он выключил телевизор, и попытался подняться, но пришлось остановить его жестом.       — Не стоит, Харуно-сан. Вам нужен покой.       Его жена осталась стоять в дверях, нервно теребя передник. Какаши опустился на дзабутон напротив.       — Я пришёл завершить наш разговор, — начал он негромко. — Тот, что мы начали в больнице.       Харуно кивнул: он хорошо помнил его и тот визит в больницу. Тогда они говорили о выкупе «Хоккёкусэй» и погашении долга за лечение. Теперь судя по всему, разговор должен был перейти в иную плоскость.       Какаши начал издалека: поинтересовался его здоровьем, взвесил все «за» и «против» будущего разговора. Жена Харуно подала им чай.       — Мои люди разобрались с теми, кто преследовал вашу семью, — продолжал Какаши. — Они здесь больше не появятся, но это не значит, что опасность миновала. Люди, стоящие за этим, — он не назвал имён, — не прощают обид.       Харуно сверкнул глазами и поджал губы, но ничего не ответил. Тогда Какаши продолжил:       — Хочу предложить вам нечто большее, чем деловое партнерство. Я предлагаю вам союз. Такой, какой в прежние времена заключали между кланами, чтобы обеспечить мир.       Какаши достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул Харуно. Тот пробежал взглядом по тексту. Когда дочитал, губы дрогнули в попытке скрыть отвращение. Харуно поманил свою жену жестом и показал ей бумагу.       В комнате повисла тишина.       — Моя дочь не товар! — выкрикнула она. — Вы оплатили лечение, выкупили фирму, и теперь вы хотите купить её?!       — Мебуки, — тихо, но твёрдо произнёс Харуно. — Дай ему договорить.       Какаши не отвёл взгляда от женщины.       — Я понимаю, как это звучит, Харуно-сан. Но посмотрите на ситуацию трезво. Ваша дочь — умная, смелая девушка. Никто не собирается её выкупать, я просто хочу, чтобы она была в безопасности. И в нынешних реалиях единственный способ гарантировать это — дать ей статус, который защитит её от любых посягательств.       — И что взамен? — хрипло спросил Харуно. — Чего вы хотите от нас?       — Лояльности, — ответил Какаши.       Жена Харуно всхлипнула и отвернулась к стене. Сам он долго смотрел на бумагу, потом поднял глаза на Какаши.       — Видно, что вам в жизни никогда не приходилось сталкиваться с отказом.       — Невозможность защитить своих близких обычно бьёт сильнее, чем какой-либо отказ, — парировал Какаши.       Харуно переглянулся с женой. В её глазах стояли слёзы, но она молчала. Тогда он снова взял бумагу.       — В старые времена вечернему гостю не отказывали, — добавил Какаши. — Его считали посланником богов.       

***

      Вечернее солнце окрасило крыши в цвет старой бронзы, когда Сакура свернула на свою улицу. У калитки она замедлила шаг: в гостиной горел свет — отец уже несколько дней был дома, и кажется, мир вернулся на круги своя.       Она отворила дверь, переступила порог, и в этот момент тишину разорвал визгливый, истеричный голос матери:       — Никогда! Ты слышишь, Кизаши?! Я никогда не отдам за этого урода свою дочь!       Сакура замерла. Рука, уже снимавшая босоножек, застыла в воздухе. Сердце гулко ударило в груди, потом ещё раз, и понеслось вскачь.       Осторожно, почти не дыша, она поставила босоножки подальше от входа, где их не видно. Так, будто её ещё нет дома. Если сделать всё тихо, можно проскользнуть в свою комнату и услышать то, что не предназначено для её ушей.       Она двинулась по коридору, прижимаясь к стене спиной — шаг, ещё шаг, половица под ногой предательски скрипнула. Сакура замерла и зажмурилась, молясь всем богам, чтобы родители не услышали.       — Сакура?       Это был голос отца.       Она открыла глаза. Отец стоял в дверном проёме гостиной. Увидев дочь, замершую в коридоре с видом вора, пойманного на месте преступления, он улыбнулся:       — А я всё думал, когда ты перестанешь изображать шиноби. Проходи, дочка. Нам нужно поговорить.       В гостиной мать сидела за низким столиком, сжимая в руках передник с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Увидев дочь, она поджала губы и отвернулась к стене.       Сакура опустилась напротив отца.       Некоторое время все молчали, и наконец, отец заговорил. Голос был спокойным, будто он объяснял ей устройство теодолита и разницу между азимутом и румбом.       — Пока тебя не было, к нам заходил господин Хатаке Какаши из «Токё Инвестментс». Мы с ним… поговорили. Речь шла о твоей безопасности. После всего, что случилось, оставаться здесь для тебя небезопасно. Господин Хатаке предложил тебе временно пожить в его резиденции под защитой его людей.       — Под защитой? — эхом повторила Сакура, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева. — Или под надзором?       — Под защитой, — твёрдо повторил отец. — Я знаю, что ты думаешь, Сакура, и знаю, что пишут в газетах. Но этот человек оплатил моё лечение, выкупил фирму и избавил наш район от людей, которые меня преследовали. Он не просит ничего взамен. Ни денег, ни услуг.       — Он просит меня?       — Нет, — отец покачал головой. — Он просит тебя временно пожить у него, пока ситуация не уляжется. Но я не могу отправить свою незамужнюю дочь в дом к мужчине. Поэтому…       Он сделал паузу. Сакура смотрела на него и уже знала, что он скажет дальше.       — Поэтому я настоял на помолвке. Все будет формально — это не свадьба, Сакура, просто договорённость, которая позволит тебе находиться в его доме, не теряя чести. Когда всё закончится, помолвку можно будет расторгнуть.       — Если помолвка формальная, зачем ей ехать к нему? — спросила мать.       — Мебуки, — мягко произнёс отец, и в его голосе проскользнула та самая тёплая насмешка, которая всегда разряжала обстановку за семейным столом, — а не ты ли говорила, что для девушки главное — выйти замуж? Вот её и зовут.       — Я не это имела в виду, и ты прекрасно знаешь! — мать резко обернулась. — Я имела в виду хорошую партию, а не… не главаря банды!       — Главаря банды, который спас нашу семью, — напомнил отец. — И потом — он приглашает её пожить под его защитой. Это я настоял на помолвке. Потому что не хочу, чтобы о моей дочери пошли слухи.       — А о чём будут говорить, когда узнают, что она помолвлена с оябуном?! — взвилась Мебуки. — Думаешь, лучше будет?!       — Думаю, что так у неё хотя бы будет статус и защита.       Сакура слушала, как они спорят о ней в третьем лице, и это было невыносимо. Но что было сложнее: сидеть в больничном коридоре и знать, что отца не будут лечить бесплатно или сейчас, когда тот человек, за которого она больше всего переживала, продал ее какому-то оябуну?       Она хотела сказать, что это невозможно, и она свободный человек, но вдруг поняла, что все слова испарились. Остался только гул в ушах и ощущение, что пол уходит из-под ног.       Вспомнила, как находилась в кабинете на сорок первом этаже и задавала вопросы. Там она знала, кто такая и зачем пришла. А здесь, в родном доме, перед родителями, которые решили её судьбу без ее ведома, слов не было.       Посмотрела на отца, потом на мать и снова на отца. Стало ясно, что они не отступят и сейчас им кажется, что так лучше, безопаснее и правильнее.       — Я… — начала она и замолчала.       Мать подалась вперёд, кажется, готовая услышать что угодно. Но Сакура просто встала.       — Я пойду к себе.       — Сакура, — окликнул отец, в его голосе послышалась просьба. — Я понимаю, что это трудно, но постарайся понять и нас.       Она промолчала. Просто вышла из гостиной, прошла по и задвинула дверь своей комнаты.       Внутри было темно. Она не стала включать свет. За стеной тихо спорили родители. Мать что-то говорила — кажется, опять про урода, — но голос был уже не яростным, а уставшим, надломленным. Отец отвечал коротко, тихо, и слов было не разобрать.       Сакура сидела в темноте и думала о том, что она даже не сказала «нет».       Она не сказала «да».       Она не сказала ничего.       Нужно было срочно что-то делать. Разговор с родителями на этом не закончился и обязательно от неё будут добиваться нужного ответа — по-другому никак. Сакура достала из шкафа кроссовки, обулась, затем открыла окно шире и выпрыгнула в сад.       

***

      Вечерний воздух был душным, цикады надрывались в кронах деревьев так, будто пытались докричаться до неба. Сакура шла, сама не зная куда, и только когда ноги сами свернули к торговой улице, сообразила: она идёт к Ино. Больше идти было не к кому. Ино хотя бы не притворялась той, кем не была.       Дверь цветочного магазина была ещё не заперта. Увидев Сакуру на пороге, Ино отложила лейку и внимательно прищурилась:       — Ну и видон у тебя. Опять что-то случилось?       — Да ничего, — сказала Сакура ровным голосом, опускаясь на стул возле прилавка.       «Просто предки решили продать меня криминальному авторитету», — невесело усмехнулась про себя.       — Так. Давай по порядку.       Сакура открыла рот, чтобы начать рассказ, и тут с улицы донёсся низкий, утробный рёв мотора. Звук нарастал, стеклянные витрины начали дребезжать и через несколько секунд перед магазином остановился мотоцикл.       Водитель заглушил двигатель, и зашел в магазин. Сакура увидела бледное, почти фарфоровое лицо с неестественно спокойными тёмными глазами и неестественной же, будто приклеенной, улыбкой.       — О! — Ино просияла. — А вот и Сай! Я тебе про него не рассказывала? Знакомься!       «Быстро же ты забыла Саске-куна», — подумала Сакура, но не сказала. Не было сил.       Сай подошел ближе — высокий, худощавый, в чёрной кожаной куртке с нашивкой в виде полуголой гейши на фоне лучей восходящего солнца. От него несло бензином и одеколоном.       — Это Сакура, — Ино махнула рукой в её сторону, — моя подруга.       — На лице твоей подруги написано, что она… — Сай начала говорить с той же неизменной улыбкой, было совершенно непонятно, шутит он или всерьёз.       — Мы тут собирались кое-куда, — Ино перебила его, и подхватила с вешалки свою джинсовую куртку. — Поехали с нами? Тебе надо проветриться, Сакура.       — Я не одета для…       — Для чего? Там всем плевать, во что ты одета. Погнали!       Мотоцикл нёсся по ночному Токио, лезвием рассекая воздух. Сакура сидела позади Ино, вцепившись в её талию. Ветер бил в лицо, выбивал слёзы из глаз, и заглушал мысли. Она чувствовала, как вибрация мотора проходит через всё тело — странное, почти животное ощущение.       Они выехали за пределы жилых кварталов, миновали промзону, свернули на пустырь. И тогда Сакура услышала это: рок-музыка била по ушам издалека — гитарные риффы AC/DC, тяжёлые, как молот, накладывались на рёв множества моторов.       Все вокруг было уставлено мотоциклами. Они сверкали хромом, и на секунду Сакуре показалось, что она попала в какой-то постапокалиптический лагерь. В центре, прямо на земле, пылали две огромные металлические бочки, выбрасывая в небо снопы оранжевых искр. Вокруг них, на ящиках и просто на земле, сидели люди — человек сорок, не меньше.       Их было трудно не заметить: чёрная кожа, джинсы, банданы, цепи. У некоторых куртки были расстёгнуты, и Сакура видела татуировки — сложные, многоцветные. Она знала, что такие татуировки делают якудза, но здесь, кажется, это была просто дань стилю. А может не просто.       — Это босодзоку, — прокричала Ино ей в ухо, перекрывая музыку. — Мотоциклетные банды. Но тут не только они. Видишь вон тех, у бочек? Это «Акацуки», они друзья Сая.       Сакура проследила за её взглядом. У самой большой бочки, где пламя горело ярче всего, стояли несколько человек в чёрных косухах, вышитых одинаковыми красными облаками. Один — с длинными высветленными волосами, собранными в высокий хвост, с серьгами в ушах, — что-то громко доказывал другому, коренастому, с закатанными до локтя рукавами, под которыми играли мускулы.       Но взгляд Сакуры приковал третий.       Он был в оранжевой спиралевидной маске, закрывающей всё лицо, с единственным отверстием для глаза. Маска напоминала детскую игрушку для Хэллоуина, но в свете костра выглядела пугающе. Он приплясывал вокруг того, с длинными волосами, и его дурашливый визгливый голос перекрывал даже музыку:       — Сэмпай! Сэмпай! А когда ты меня сделаешь членом Акацуки? Ну пожа-а-алуйста!       Длинноволосый, видимо, сэмпай, даже не обернулся в его сторону.       — Ты и так уже член Акацуки, придурок. Отъебись уже.       Человек в маске замер на секунду. Потом подпрыгнул на месте и понёсся вприпрыжку вдоль бочек, размахивая руками:       — Ура-а-а! Я теперь хуй Акацуки! Настоящий хуй Акацуки!       Ино захохотала в голос. Сакура моргнула. Сай улыбнулся всё той же неизменной улыбкой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье.       — Он всегда такой? — спросила Сакура.       — Всегда, когда приходит упоротый, — ответил Сай. — Это Тоби, он безобидный. Вроде как. А рядом с ним Дейдара.       Они прошли ближе к костру. Сай кивнул кому-то из сидящих, пожал руку Дейдаре, перебросился парой слов с мужчиной в тёмных очках, который, несмотря на ночь, их не снимал. Сакура держалась чуть позади Ино, жадно впитывая происходящее.       Мир определенно сошёл с ума.       — Хочешь? — Ино протянула ей приоткрытую пачку «Мальборо».       Сакура никогда не курила, даже не пробовала. Мать говорила, что от табака желтеют зубы, и порядочная девушка никогда не станет брать в рот.       «Меня же продали, — подумала она. — Какая теперь разница, пожелтеют у меня зубы или нет?»       Она взяла сигарету, Ино услужливо щёлкнула зажигалкой. Сакура затянулась и тут же закашлялась, вытирая выступившие слёзы. Ино расхохоталась:       — Первый раз всегда так! Ничего, привыкнешь.       — Не уверена, что хочу привыкать, — прохрипела Сакура, но не выбросила сигарету. Она держала её в пальцах, смотрела, как тлеет кончик, как дым поднимается вверх и растворяется в искрах костра.       — На, хлебни. — Ино сунула ей в руку небольшую металлическую фляжку. — Легче станет.       Сакура сделала глоток. Спиртное обожгло горло и провалилось в желудок горячим комком. Она поморщилась, но легче не стало. Скорее, стало как-то… всё равно.       Сай наблюдал за ними, прислонившись к своему мотоциклу. Потом подошёл и сел рядом, прямо на ящик из-под пива.       — Ино говорила, ты из медицинского? — спросил он, и его голос звучал странно ровно, без интонаций.       — Да, — ответила Сакура. — А ты?       —Я? А я рисую. — Он стянул перчатку с левой руки и закатал рукав. По предплечью расползался сложный узор: змея, обвивающая меч, с глазами, которые, казалось, следили за Сакурой.       — Красиво, — выдохнула она, не в силах отвести взгляд.       — Ко мне приходят многие за рисунком.       — Известные якудза? — вырвалось прежде, чем она успела подумать.       — Спрашиваешь, будто хочешь записаться на приём.       Сакура не ответила. Она смотрела на змею, на меч, на то, как пламя костра отражается в хромированных деталях мотоциклов, на Тоби, который теперь пытался залезть на бочку с огнём, и Дейдара стаскивал его за шкирку. Всё это было дико и незнакомо, но именно поэтому казалось сейчас единственно возможным.       Время текло странно: то ли час прошёл, то ли три. Сакура выкурила ещё одну сигарету, сделала пару больших глотков из фляжки, послушала, как байкеры спорят. Потом Ино вдруг сказала:       — Всё, хватит. Завтра на пары, забыла?       И Сакура вспомнила: завтра зачёт у Ируки-сенсея, а послезавтра начинается практика в больнице. Они снова сели на мотоциклы — на этот раз Сакура держалась увереннее, ветер больше не пугал. Город проносился мимо, и она закрыла глаза, позволяя вибрации мотора заполнить пустоту внутри.       Сай высадил её у дома. Когда она открыла дверь, в гостиной горел свет. Мать сидела за столом, сложив руки перед собой.       — Сакура, уже второй час ночи, отцу нельзя волноваться. Что все это значит? Где ты была?       Сакура небрежно стянула кроссовки, потом выпрямилась и посмотрела на мать.       — Какая тебе разница, где я была?