10. ようこそ！

      «Youkoso» в переводе с японского — добро пожаловать.

      Комната, которую Рин выбрала для Сакуры, располагалась в восточном крыле особняка. Фусума оклеены новой плотной бумагой, на полу — свежие циновки. У стены стояла низкая кровать на европейский манер — Рин когда-то настояла на ней, потому что считала футон непривычным после Америки. Рядом — небольшой лакированный гардероб. У окна — рабочий стол, полка для книг и настольная лампа.       Какаши стоял в дверях, и молча разглядывал комнату. Прошлое обступало его со всех сторон.       Здесь они провели первые месяцы после возвращения из Америки. Тогда особняк был почти пуст: Наруто жил в другом крыле, а здесь были только он и Рин. Они жадно занимались любовью на этой кровати, будто пытались наверстать упущенное.       Теперь здесь будет жить Сакура.       Послышался звук шагов босых ног по циновке: Рин вошла в комнату.       — Ждал, что ты сама скажешь, а не передашь через Тензо, — произнёс он, не повышая голоса.       — Эта комната давно стоит пустой. Утром здесь много солнечного света, вечером — тихо и прохладно. Надеюсь, ей понравится. Хотела поставить свежие цветы, но ты мне так и не сказал, какие она любит.       — Рин, — Какаши повернулся к ней всем корпусом и прямо посмотрел на неё. Сейчас, в приглушенном свете, она выглядела почти так же, как в первые месяцы их жизни здесь. Однако теперь в её взгляде появилось нечто новое. — Ты специально выбрала эту комнату. Зачем?       Рин ответила не сразу. Прошла к кровати, поправила и без того идеально расправленное покрывало. Села посередине — точь-в-точь как тогда, когда они только въехали и она, уставшая после перелёта, опустилась на эту самую кровать и сказала: «Наконец, мы дома».       — А что такого?       Какаши медленно выдохнул.       — Ты знаешь, о чём я.       — Знаю? — Рин обожгла его взглядом и подскочила с кровати, и выплеснула на него долго копившуюся обиду: — Конечно, знаю! Ты притащил в дом девку, а я должна просто кивать и делать вид, что ничего не происходит? Вот я и выделила ей лучшую комнату в доме. Или ты боишься, что ей приснится эротический сон на этой кровати? Это вряд ли, она похожа на скромницу.       — Прекрати.       — А если не прекращу? — взвизгнула и сделала шаг к нему. — Что ты сделаешь, Какаши?       Он молча смотрел на неё, поджав губы. В висках глухо стучало.       — Ты сама всё разрушила, — произнёс он. — Не я.       — Конечно! Конечно же, это я. Больше ведь некому.       Какаши развернулся и вышел из комнаты. Общение с Рин выбило из привычного русла. Он несколько раз сжал кулаки и разжал, пытаясь унять зуд — очень хотел что-нибудь или кого-нибудь ударить, выплеснуть гнев, но не мог позволить Рин удовольствия наблюдать за собой.       В коридоре его встретил Тензо.       — Запись из театра расшифрована до конца, — сообщил он.       Какаши провел его в кабинет и закрыл за собой дверь. Тензо разложил на столе несколько листов с расшифровкой и карту портового района. Какаши склонился над ней, пробегая глазами по тексту. Чем дальше читал, тем мрачнее становилось его лицо.       Из обрывочных фраз Мадары и Хирузена, замаскированных театральным шумом, удалось выудить гораздо больше, чем рассчитывал. Мадара говорил о «команде ребят, босодзоку», не для того, чтобы предложить услуги. Он уже их предоставил: этой ночью группа должна была осуществить перехват груза в порту.       Самое неприятное выяснилось дальше. Хирузен, отвечая Мадаре, обронил фразу о «молодняке, который нужно воспитать». Контекст не оставлял сомнений: речь могла идти о Райджин-гуми — его люди сделали достаточно, чтобы Обезьяна упала с дерева или как минимум, оступилась. Но дальше разговор был вот о чём.       Груз, который прибудет сегодня ночью в порт, будут встречать люди Коноха-кай, давая понять, что это их дело и их собственность, однако мало кто знает, что груз на самом деле предназначен для Орочимару, и погрузка происходит здесь с его подачи. Хирузен знал, что за ним следит Райджин-гуми и рассчитывал, что люди Какаши помешают выгрузке.       — Это ловушка, — произнёс Какаши, отрываясь от карты. — Они хотят столкнуть нас с Орочимару лбами. Мы перехватываем груз, думая, что он принадлежит Коноха-кай, а на самом деле грабим Орочимару. Тот наносит ответный удар, и пока мы разбираемся друг с другом, Коноха-кай сидит в стороне и наблюдает.       Тензо нахмурился.       — Но мы уже отправили передовую группу. Они ждут только сигнала.       Какаши выпрямился. Решение пришло мгновенно, как всегда в критической ситуации.       — Сигнала не будет. Я еду лично. Собери всех, кто хотел помахать кулаками на собрании: Инузука и остальных. Да, и ещё, — он на секунду задержал взгляд на Тензо. — Свяжись с Джирайей. Если то, что я планирую, сработает, ему понадобится написать ещё одну статью.       

***

      Шаги Какаши давно стихли в коридоре, Рин осталась в комнате одна. Титул анэ-сан достался ей не по праву крови, а по праву верности. Когда они вернулись из-за океана, Какаши представил её клану именно так: «Перед вами моя названая сестра, Рин. Относитесь к ней с тем же уважением, что и ко мне». И они относились: кланялись, советовались, младшие не смели заговаривать первыми в её присутствии. Даже старшие члены группы, те, кто ещё помнил Минато, признавали её положение. Она вела дом, распоряжалась прислугой, и знала все тайны Райджин-гуми.       Этого уважения она добилась не сразу. Первые месяцы после переезда были похожи на осаду. Старые подданные смотрели на неё как на американскую выскочку, за спиной шептались, но Рин стиснула зубы и работала. Она вставала раньше всех, ложилась последней, выучила имена и привычки каждого в группе, следила за тем, чтобы в доме всегда был порядок, а на кухне — еда для внезапных гостей. После этого перешёптывания стихли.       Теперь, годы спустя, её слово в доме было почти законом. Почти — потому что последнее слово всегда оставалось за Какаши. И он сегодня произнёс это слово.       «Ты сама всё разрушила».       Рин горько усмехнулась. По сути, он был прав.       С тех пор, как Джирайя напечатал ту проклятую статью о её топлесс-баре, Какаши впервые посмотрел на неё не как на любимую женщину, а как на проблему, от которой нужно избавиться. Она помнила его ледяной тон, когда он сказал: «Я предупреждал тебя, Рин. Ты поставила под удар всю организацию». И в тот момент поняла: пути назад нет, она окончательно переступила черту, нарушила правила.       Когда от обвинений кое-как отбились, наивно решила, что всё забудется, но он просто отстранился. Сдержанно и неумолимо, каким был всегда. Даже тогда, в фотолаборатории был с ней совершенно другим. Рин помнила Какаши не таким…       Но чего она никак не могла представить, что он приведет в дом другую женщину. Под предлогом защиты или еще под каким-либо, но Какаши никогда не селил в доме тех, кому грозила опасность. Причина его поступка была глубже, но прощупать подводную часть айсберга по имени Какаши, ей никогда не удавалось. Пыталась выудить информацию у Тензо, но тот говорил намёками и явно не договаривал — боялся Какаши.       Единственное, что было ей известно: завтра здесь появится студенка-первокурсница второсортного медучилища с такой же второсортной внешностью…       Возможно, Рин поняла, если бы он решил жениться ради положения на дочери кого-нибудь из более влиятельных лиц, соединить капиталы, войти в семью и все такое… Но дочка геодезиста? Он это серьезно? Нет, она никогда не понимала той придури, что присутствовала в Какаши. И не хотела понимать. Скорее всего, это было родом из тяжёлого детства, но у кого из них оно было лёгким?       Родителей Рин убили ещё до того, как она попала к Минато-сенсею. Она несколько месяцев жила на улице, примкнув к местным бандам. Тензо потерял свою первую любовь по вине Коноха-кай, отца Гая убили люди Данзо. Вряд ли у кого-то из Райджин-гуми было безоблачное детство, но ни у кого из них не было странных задвигов, как у Какаши.       Рин рассеянно обошла комнату, касаясь пальцами стен. Здесь всё ещё чувствовалось их прошлое. У изголовья кровати, когда-то стояла маленькая ваза с цветком из сада. Нежно-розовую космею на тонком стебле он принёс ей после первой ночи, и сказал, что она для него весь мир. На столе она когда-то оставила свою заколку, а Какаши, уходя утром на встречу, спрятал её в карман — Рин нашла её вечером, когда стирала его рубашку. Каждая вещь в этой комнате была пропитана ими.       Была.       Теперь здесь будет жить другая.       Рин медленно закрыла глаза, и тот вечер всплыл в памяти с болезненной ясностью. Они только въехали в особняк, вещи не распакованы. Лунный свет лился в окна, заливая комнату серебром, и она заметила, что стоит посреди этого света, а Какаши смотрит на неё с другого конца комнаты совсем не как на названую сестру или подругу.       Им обоим было страшно после смерти Обито и Минато с Кушиной. За океаном пришлось сворачивать дела и собирать манатки со скоростью света. Они слишком много времени стали проводить вдвоём, и всё, что нужно сказать, было сказано.       Какаши подошёл молча, взял её лицо в ладони и поцеловал. Она ответила, хватаясь за его плечи, чувствуя, как он подхватывает её на руки и опускает на эту самую кровать — тогда ещё просто деревянную раму с новым матрасом.       Он был нежным и осторожным, в движениях чувствовалась сдерживаемая сила. Целовал её медленно, смакуя каждое прикосновение. Она выгибалась ему навстречу, запуская пальцы в его серебристые волосы, впервые не стесняясь того, как громко стонет. Когда он вошёл в неё — плавно, но глубоко, — она вскрикнула и зажмурилась от ощущения полноты и правильности происходящего.       Они любили друг друга ночи напролёт. Медленно и тягуче, как расплавленный мёд, — в первый раз. Жарко и торопливо — во второй, когда он приподнял её бёдра и вошёл сзади, шепча ей в ухо что-то нежное. Почти лениво — в третий, когда проснулись под утро и не захотели отпускать друг друга. Она осознала, что любит его не как друга, а как мужчину, с которым хочет прожить всю жизнь.       Тогда она думала, что так и будет.       Рин открыла глаза. В комнате ничего не изменилось, только вместо них на кровати теперь лежало аккуратно расправленное покрывало.       Она хорошо знала, что когда Какаши вошёл в эту комнату, тоже всё вспомнил. Специально выбрала эту комнату для него, а не для Сакуры. Чтобы он, переступив порог, понял, кого вытесняет из своей жизни.       Разумеется, уловка с комнатой была жестом отчаяния, и Рин понимала, что уже ничего не изменится. Сакура въедет, займёт своё место, и все, кто кланялся анэ-сан, автоматически перенесут своё уважение на неё. Девчонка с розовыми волосами, случайно попавшаяся Какаши на празднике, станет хозяйкой этого дома. А Рин останется… Старшей сестрой, которая спокойно смотрит, как её место занимает другая?       Она поднялась, и последний раз обвела комнату взглядом. Завтра здесь будет все иначе, а её жизнь останется за порогом.       — Добро пожаловать в семью, Сакура-тян, — прошептала Рин и, не удержавшись, добавила: — Надеюсь, ты знаешь, на что согласилась.       Она вышла, прикрыв за собой дверь, и отправилась к себе в комнату. Какаши редко туда заходил.       

***

      Когда за Сакурой приехала чёрная «Тойота», она была полностью собрана. В небольшую сумку поместились те вещи, которые пригодятся первое время (по уверениям отца, она ехала туда на время, не так ли?), остальное собрала в пакеты и вынесла. На глаза попалась детская книжка про мальчика Момотаро.       Надо же, а она когда-то считала так же, как и сказочный мальчик, и готова была спуститься даже к демонам ради родителей. Что собственно, и сделала, отправившись в «Токё Инвестментс». Но никак не ожидала, что в тот момент её судьба уже была решена. Сакуру поставили в известность последней.       После того вечера отец сбивчиво предлагал пригласить Какаши ещё раз, чтобы они познакомились, и тот даже пришёл с красным конвертом, но Сакура закрылась у себя в комнате и не удостоила вниманием главаря компании или директора банды. Мать без остановки читала ей нотации сквозь дверь, а на следующий день отец выкрутил замок.       А, собственно, зачем устраивать фальшивые знакомства, если всё решено без неё? К тому же, она успела с ним познакомиться без участия родителей.       Будь Сакура более романтичной, например, как Ино, возможно, обрадовалась будущей помолвке. Шутка ли, её персоной заинтересовался не абы кто, а Хатаке Какаши! Богатый, неженатый, красивый. Убийца.       Интересно, а если бы проблемы отца решил кто-нибудь из его сослуживцев-ровесников или старше, они бы тоже так просто отдали свою дочь? Давление мерять старику и следить за приёмом лекарств?       Сакура быстро пролистала детскую книжку, большие цветные картинки пронеслись калейдоскопом. Затем сложила пополам и разорвала на несколько частей. Возможно, в старые времена она была бы благодарна Какаши за спасение отца, с радостью вошла бы в его дом, и исполняла его любые прихоти на протяжении оставшейся жизни, но сейчас не пятнадцатый век и торговля людьми, в частности, своими детьми, запрещена законом.       Сакура молча вышла из дома, тихо прикрыв за собой дверь. Отец спал под звуки телевизора, мать гремела посудой у раковины. После вечера с красными конвертами она больше ни с кем из них не разговаривала. Наутро отец сообщил ей, что сегодня она должна быть полностью готова к переезду.       Единственное, что она взяла на память из дома: несколько орешков ятрофы — комнатного растения, которое мать выставляла в горшках на улицу и строго запрещала прикасаться к нему. Все части растения были ядовиты.       Водитель машины оглядел её с головы до ног, поздоровался и представился:       — Учиха Саске.       — Ха-руно Сакура, — проговорила, запнувшись о его тяжёлый взгляд.       Саске открыл перед ней дверь машины, но сумку не взял из рук. Наверняка, решил, что она не так велика, чтобы ставить её в багажник. Не говоря ни слова, они тронулись с места.       Возможно, Сакура должна была бросить прощальный взгляд на родной дом, но внутри ничего не колыхнулось. В последнее время произошло достаточно, чтобы покинуть дом без сожаления.       Саске вел машину уверенно и легко. Лавировал между рядами, едва заметно дёргал верхней губой, когда не удавалось занять желанное место в ряду. За холодным и равнодушным фасадом он был весьма эмоционален, но вряд ли хотел быть замеченным за этим. На вид, ему было не больше, чем ей.       Интересно, он тоже якудза?       А татуировки?       Наверняка, они есть у всех в этой банде…       За раздумьями не заметила, как скоро въехали в жилой район преимущественно с частной застройкой. Дома здесь не ютились один на другом, а свободно отстояли друг от друга, отделенные внушительной территорией с садом, беседками и чем-то еще, что Сакура себе нафантазировала, представив всё сквозь плотные, сплошные заборы.       — Мы приехали, — сообщил Саске.       — А… ага…       Саске молча провел её к дому, но у самого порога свернул в сторону, указав ей на вход. Их сопровождало только пение цикад. Сакура чувствовала себя так, будто попала в музей после закрытия: всё красиво, дорого, но трогать руками нельзя, говорить громко запрещено, да и существовать можно только с оглядкой.       «Когда я родилась, дома никого не было, — с едва скрываемым смешком подумала Сакура, — на столе лежала записка со словами: «Молоко в холодильнике. Разогрей».       От ёрничества её отвлек звук шагов по деревянному полу. В этом доме доски пели на все голоса.       «Великий и ужасный Хатаке Какаши опасается нападения в своём доме? Иначе, для чего ещё держит певучий пол? Интересно, а где он сам?»       Из полумрака коридора вышла девушка чуть выше неё ростом. Осанка, взгляд из-под густо накрашенных фиолетовыми тенями век, говорили о том, что эта девушка — далеко не обслуга здесь. Она двигалась плавно, словно плыла над полом, и улыбалась мягкой, приветливой улыбкой.       «Как у риелтора, который продаёт квартиру с тараканами», — мелькнуло в голове у Сакуры.       — Харуно Сакура? — девушка расплылась в слащавой улыбке. — Добро пожаловать! Меня зовут Рин. Я анэ-сан, старшая сестрёнка оябуна.       Слова «анэ-сан» полоснули её изнутри, хотя старалась не выдать волнения. Она читала в книгах про якудза, что «старшая сестра» в таком доме не просто родственница, а женщина, обладающая огромной властью. И эта женщина сейчас улыбалась ей так, будто они были давними подружками.       — Я провожу тебя в комнату, а заодно расскажу, как всё устроено, — продолжала Рин, разворачиваясь и жестом приглашая следовать за ней. — Дом большой, поначалу можно заблудиться. Но думаю, ты быстро привыкнешь.       — Не собираюсь ни к чему привыкать, — сказала то, что было на уме. Рин тактично сделала вид, будто не услышала её.       Они шли по коридорам, и Рин говорила — ровно, размеренно, будто зачитывала памятку для новобранцев.       — Правила в этом доме лучше не нарушать, — добавила Рин с лёгкой улыбкой, остановившись у двери в комнату. — В противном случае вылетишь в два счёта. Какаши-нии не терпит беспорядка.       — Обнадёживает, — сухо ответила Сакура, и сама не заметила, как усмехнулась. — Значит, если я нарушу правила, меня отсюда вышвырнут? Мечтаю поскорее свалить отсюда, если честно.       Рин снова на мгновение замерла, будто не ожидала такого ответа, но быстро вернула лицу прежнее выражение.       Сакура же думала о другом. Сегодня утром ей позвонила Ино и сообщила, что распределение на практику пришло — и её, Сакуру Харуно, направили в клинику «Хенге», ту самую, которой заведует Сенджу Цунаде. Это было неожиданно и почти невероятно: клиника Сенджу считалась одной из лучших в Токио, и попасть туда на практику было огромной удачей. Ино сказала, что после практики есть возможность остаться там работать — на полставки, ассистентом, но это уже были бы совсем другие деньги, не те гроши, что она получала за четыре часа работы в комбини.       Если она сможет продержаться в этой клинике, заработать достаточно, снять жильё… Тогда никакой Какаши, никакая помолвка, и особняк с его правилами ей будут не нужны. Нужно просто потерпеть.       Они вошли в комнату. Сакура огляделась: всё чисто, аккуратно, ни пылинки.       — Это одна из лучших комнат в доме, — ответила Рин, и в её голосе на секунду проскользнула странная интонация. — Можешь оставить вещи, и потом я покажу тебе кухню.       Кухня оказалась просторной, с длинным обеденным столом человек на пятнадцать. Рин обвела рукой пространство:       — У каждого в этом доме есть свои обязанности, работают все. Бездельников здесь не держат.       Сакура скрестила руки на груди и с вызовом посмотрела на неё:       — Заставишь меня чистить картошку на всю ватагу?       Рин вдруг рассмеялась — искренне, неожиданно, запрокинув голову. И в этом смехе Сакура впервые увидела не вышколенную «анэ-сан», а живого человека.       — Нет, — ответила Рин, всё ещё улыбаясь. — Такие обязанности никто не будет на тебя навешивать. Гай и Ли готовят себе сами — они спортсмены, — она в шутку продемонстрировала мышцы на руках, — сидят на белках. Наруто сожрёт всё, что не приколочено, и ему без разницы, кто готовил. Но если захочешь — можешь приготовить обед. Никто не откажется.       — Если я возьмусь за приготовление пищи — просрутся все.       Рин снова рассмеялась, но на этот раз смех был короче и быстро угас. Тогда Сакура спросила снова:       — А какая цель моего пребывания здесь?       — С этим вопросом обращайся к Какаши, — ответила Рин, и её голос снова стал ровным и нейтральным. — Это было его решение, а я всего лишь выполняю распоряжения.       В этот момент в коридоре зазвонил телефон. Рин извинилась и вышла. Сакура слышала, как она сняла трубку:       — Дом семьи Хатаке, говорите.       Не известно, что было сказано на другом конце провода, но Рин будто испугалась и со звоном положила трубку. Когда вернулась на кухню, её лицо казалось побледневшим. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась Сакуре той самой улыбкой.       — Обустраивайся и ничего не бойся. Вечером познакомлю с остальными.       

***

      Рин плотно закрыла за собой дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то у горла, хотя внешне она оставалась совершенно спокойной — годы тренировки не прошли даром.       Чёртов Обито! Совсем с ума сошёл — звонить в особняк, где любой мог снять трубку!       Она в сердцах провела руками по волосам, тряхнула головой, позволяя прядям рассыпаться по плечам. Нет, об этом она подумает позже. Сейчас главное — Сакура.       Рин прошла к гардеробной, на ходу сбрасывая домашнюю одежду. Достала из шкафа джинсы, простую белую рубашку, и бросила их на кровать. Потом — кожаные туфли без каблука, удобные для вождения.       Итак: Харуно Сакура.       Рин застегнула джинсы, потянулась за рубашкой и на мгновение замерла, глядя на своё отражение. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять: эта девушка не представляет для неё опасности. Та, кого она должна была бы ненавидеть и бояться, оказалась простой, дерзкой, мечтающей поскорее свалить из этого дома, студенткой. Она не строила из себя цацу, не смотрела свысока, и тем более — не пыталась заявить права на Какаши.       «Значит, если я нарушу правила, меня отсюда вышвырнут? Мечтаю поскорее свалить отсюда», — Рин мысленно повторила эту фразу и усмехнулась.       Девчонка и правда думает, что из этого дома можно так просто уйти? Наивная. Но эта наивность почему-то успокаивала. Сакура не хотела власти, не хотела титула «ока-сан», не хотела бороться за место под солнцем Хатаке. Она хотела свободы. И это делало её… почти безобидной.       Нет, Рин не собиралась с ней дружить. Но и воевать, кажется, не придётся. Если Сакура действительно уйдёт, как только представится случай, — что ж, так будет лучше для всех.       Она застегнула рубашку, заправила её в джинсы, накинула лёгкий пиджак. Обито не стал бы звонить просто так. Да и Какаши она не видела со вчерашнего вечера…       Сидя за рулём алого «Ниссана Фэйрледи» и выезжая за ворота, она вдруг поймала себя на мысли, что испытывает странное облегчение. Эта девушка не станет её врагом. И, возможно, не станет соперницей. Какаши, конечно, сделал свой ход, но Сакура явно не собиралась ему подыгрывать.       Рин закурила и вырулила на проспект. Мысли переключились на Обито. Что ему нужно на этот раз? Снова какие-то проблемы или он просто соскучился?